Брэкли.

Резкий женский крик, полный необузданной злобы, разорвал утреннюю тишину Ланкастер-Холла, пробудив Макса. Сбитый с толку, он рывком сел в кровати, пытаясь осмыслить происходящее. Это была суровая реальность, а не игра воображения. Крик усиливался, перерастая в сбивчивый вопль, перемежающийся шлепками и рыданиями. Он пулей вскочил с постели, сердце колотилось как бешеное. Не тратя времени на сборы, он лишь натянул брюки и футболку, после чего распахнул дверь. Сразу напротив его комнаты две девушки находились в эпицентре ожесточенной схватки. Высокая светловолосая особа с резкими чертами лица и диким блеском в глазах вцепилась в волосы своей противницы. Та, более низкорослая, с темными волосами, плача, прижималась лицом к холодной стене. Блондинка наносила удары с такой неотвратимой, размеренной силой. – Ты, шлюха! Думаешь, можешь просто так отобрать то, что принадлежит мне? – прокричала блондинка, её голос звенел от неприкрытой злобы. В ответ другая девушка всхлипывала: – Пожалуйста, Шарлотта, прости меня! Я не хотела… – Не хотела трахаться с ним в моей комнате? Не хотела пользоваться моими духами? – парировала Шарлотта, сжимая кулак и дергая за волосы свою обидчицу. Макс замер, наблюдая за этой войной, развернувшейся посреди благородного, привилегированного пространства. Это было столь грубо, столь по-человечески, что казалось пробитой брешью в стерильном фасаде университетской среды. Не успел Макс даже помыслить о вмешательстве, как в коридоре появились новые фигуры. Из одной из комнат вышел Джордж Рассел, одетый в безупречную униформу, с выражением холодного достоинства на лице. Он был не один. Его сопровождал темноволосый юноша, замеченный ранее в аудитории. На его лице читалось явное беспокойство. – Шарлотта Сайнс! – прозвучал властный голос Джорджа, требуя абсолютного подчинения. Он мгновенно приблизился к девушке и жесткой хваткой взял ее за предплечье, резко отстранив от ее собеседницы. – Довольно. Шарлотта, все еще пылая гневом, попыталась вырваться. – Она… – Я сказал, хватит, – Джордж повторил твердо, его бледно-голубые глаза пронзили ее взглядом. Вся решимость девушки испарилась, уступив место дрожащему, обиженному смирению. Темноволосый мужчина, Алекс, как вспомнил Макс, шагнул вперед. Он тихонько приблизился к плачущей девушке, стараясь не напугать. – Александра, – его голос был мягок. – Иди сюда. Все закончилось. – Его прикосновение было бережным, но уверенным, он поддерживал ее, нежно положив руки на плечи, когда она сотрясалась от рыданий. В другой части коридора появилась новая фигура, двигаясь с размеренной, официальной поступью. Мужчина, старше студентов, лет двадцати пяти, с суровым, гладко выбритым лицом и осанкой, излучающей бюрократическую деловитость. На нем была вариация формы с изящной серебряной булавкой на лацкане – эмблемой студенческого совета. Это был Нико Росберг, еще один член дисциплинарного комитета. Росберг быстро оценил ситуацию. – Рассел. Албон. В мой кабинет. Немедленно. – Его голос был резок и лишен всяких эмоций. Джордж не ослабил хватку, удерживая Шарлотту, и слегка подтолкнул ее в сторону лестницы. Алекс, поддерживая всхлипывающую Александру, повел ее за собой. Четверо шли по коридору, и две девушки, еще недавно кипящие яростью, теперь шли как смиренные пленницы. Макс наблюдал, как они удаляются, ощущая странное, опустошающее чувство. Это была смесь шока, вины за наблюдение и зарождающегося осознания. Тишину рядом с ним нарушил тихий смех. Перед дверью Макса, прислонившись к стене, стоял Ландо Норрис. Его непослушные кудри растрепались, а карие глаза искрились удивлением и восхищением. Он уже был одет, форменный пиджак расстегнут, под ним виднелась футболка с каким-то непонятным техническим логотипом. – Добро пожаловать на утреннее ток-шоу, – ухмыльнулся Ландо. – Куда лучше любой лекции о конкурентных системах, верно? Вот оно – реальное применение. Макс моргнул, повернувшись к нему. – Ты просто… смотрел? – Конечно, – ответил Ландо, пожимая плечами. – Это лучший способ изучить динамику. Шарлотта Сайнс – дочь какого-то испанского промышленного магната. Александра Сен-Млё – наследница французского конгломерата, производящего предметы роскоши. Еще неделю назад они были лучшими подругами. Что-то там про третьекурсницу с экономического и ожерелье, которое она не вернула. Или, может, дело в парне. Детали туманны, но страсть palpable. Макс размышлял над его словами. Насилие было связано с материальным. С владением. Со статусом. С любовью как товаром. Это было жестокое отражение мира, в котором жил его отец. – А где Карлос? – спросил Макс, поняв, что Ландо был один. Норрис криво усмехнулся. – Спит. Он как медведь зимой – дрыхнет до восхода солнца. Но ты... – он слегка наклонился к Максу, излучая свою энергию, – ты бодрствуешь. И ты интригуешь. Карлос – мой друг, но он… предсказуем. Ты – новичок. Неизведанный. Это куда интереснее. Высказывание было прямым, но лишено злого умысла. Это было простое предположение, продиктованное любопытством. Макс почувствовал проблеск чего-то – не дружбы, но возможности сотрудничества. Ландо предложил свою помощь не из сострадания, а из желания попробовать что-то новое. – У нас скоро лекция, – сказал Макс, взглянув на свой планшет. – С… Келли Пике? Ландо кивнул. – Профессор Пике. Стратегия управления ресурсами. Лекция может показаться скучной, но сама она… интересна. – Он едва заметно приподнял брови, намекая на нечто скрытое. – Пойдем. По дороге можем выпить кофе. Я хотел бы услышать твоё мнение о модели поворотной точки Лауды. Они вместе спустились по парадной лестнице, покинув Ланкастер-Холл. Утреннее солнце проникало сквозь высокие окна, освещая древние стены теплым сиянием, но воспоминание о недавней стычке, не покидало Макса. Лекционный зал, где обычно читала лекции профессор Пике, был меньше и уютнее, чем у Лауды. Зрительские места располагались полукругом, обрамляя центральное возвышение. Войдя, Макс огляделся. Шарля не было. Его привычное место рядом с Карлосом пустовало. Сам Карлос сидел один, с непроницаемым выражением лица, сосредоточенно уставившись в свой планшет. Он даже не поднял голову, когда Макс и Ландо уселись рядом. «Где же Шарль?» – этот вопрос не давал Максу покоя. Отсутствие француза казалось явным пробелом в утренней суете. Не успел он об этом подумать, как появилась профессор. Келли Пике была женщиной около тридцати, поразительно хороша собой и внешне собрана. На ней было сшитое на заказ платье, строгое, но при этом подчеркивающее достоинства фигуры. С уверенной грацией она подошла к возвышению, обведя взглядом зал. И тут её глаза остановились. Они зафиксировались на Максе. Взгляд не был случайным — он был целенаправленным и испытующим. Несколько секунд она изучала его, оценивая и в то же время проявляя неподдельный интерес. Несмотря на отсутствие улыбки и нейтральное выражение лица, ее взгляд был пронзительным. Макс почувствовал себя неловко, будто его подвергли тщательному анализу. Он ерзаньем на стуле, отвел глаза от ее взгляда и уткнулся в планшет. Ландо тихо хмыкнул: – Видишь? Занимательно. Профессор Пике приступила к лекции, ее голос звучал четко и увлеченно, пока она разбирала тему распределения капитала в условиях повышенных рисков. Однако на протяжении всего занятия ее взгляд периодически останавливался на Максе. Это не было постоянным наблюдением, но происходило достаточно часто, чтобы быть заметным. Она делала паузы, формулируя мысль, и бросала взгляд в его сторону, задерживаясь на нем, прежде чем продолжить. Это было едва уловимо, но в Брэкли, где каждый жест имел значение, это ощущалось как некий намек. Ферстаппен не мог понять, что это значит. Было ли это связано с его недавним появлением? С его отцом? Или с чем-то иным? Лекция завершилась, и студенты начали расходиться. Макс встал, стремясь поскорее покинуть это место, где чувствовал на себе столь пристальное внимание. – Ну что, – произнес Ландо, когда они с Карлосом, который незаметно присоединился к ним, вышли в коридор, – какой твой вердикт насчет… педагогического стиля профессора Пике? Карлос бросил на Ландо короткий взгляд. – Не надо. Ландо лишь усмехнулся. – Я всего лишь наблюдаю. Максу было уделено много… персонального внимания. Макс проигнорировал его замечание и обратился к Карлосу: – Где Шарль? Лицо Карлоса слегка напряглось. Тень мелькнула на его обычно безмятежных чертах. – У него была… назначена встреча. Рано. В семь утра. С куратором факультета искусств. – Ответ прозвучал уклончиво, произнесенный с показной небрежностью, которая казалась нарочитой. – Назначена встреча на семь утра? – с сомнением поинтересовался Макс. Карлос встретился с ним взглядом, в его темных глазах читалось предупреждение. – Это Брэкли. Здесь многое случается рано. У людей есть свои обязательства, – ответил он, пожав плечами, и его обыденная небрежность развеяла напряжение. – Позже он будет в симуляционной лаборатории. Не беспокойся. Макс не стал расспрашивать дальше. Однако отстраненное замечание Карлоса и его уклонение от прямого ответа посеяли в душе Макса зерно подозрения. Что-то происходило. Что-то, к чему был причастен Шарль, или что могло бы его погубить. Втроем они вышли из Центра Сильверстоун, образовав на время маловероятное трио. Раннее утро было свежим, а территория кампуса – ухоженной и безупречной. Подойдя к главным воротам – величественной кованой арке, служившей символическим входом в Брэкли, – они увидели собравшуюся там толпу. У ворот гудела студенческая масса, до них доносился гомон взбудораженных голосов. И тут сквозь шум прорвался звук – низкий, гортанный рев мощного двигателя. Звук чистой, дорогой силы. К воротам подкатила низкая, обтекаемая машина матово-серебристого цвета. Она двигалась с хищной грацией, замедляя ход у арки. Гудение толпы превратилось в волну явного волнения. Машина остановилась. Дверца открылась. Появился президент. Льюис Хэмилтон вышел из машины плавно, непринужденно. Вместо университетской формы на нем был идеально сидящий темно-серый костюм, подчеркивающий его стройное спортивное тело. На нем была белоснежная рубашка без галстука, с расстегнутым воротником. Его темные волосы были заплетены в дреды. Он не улыбался студентам, лишь слегка кивнул в знак приветствия, оглядывая толпу, словно оценивая ее. Он был старше студентов лет на пять-шесть, но его присутствие внушало уважение, не зависящее от возраста. Это была не холодная, демонстративная власть Джорджа. Это была иная сила – харизматичная, заслуженная и глубоко укоренившаяся. Студенты расступались перед ним, кто-то почтительно кланялся, кто-то улыбался, но он не ответил на улыбки. Макс, Ландо и Карлос замерли, наблюдая. Хэмилтон двигался вперед, его путь лежал прямо к главному административному корпусу, минуя ворота и не обращая внимания на собравшихся. Там находился кабинет ректора Вольфа. – Он идет прямиком к Вольфу, – выдохнул Ландо с ноткой восхищения. – Он не остановился, чтобы поздороваться с советом. Сразу к самому главному. Карлос, помрачнев, кивнул. – Женевское соглашение исполнено. Он вернулся. Сегодня все изменится. Хэмилтон вошел в здание, и толпа, медленно растеклась. Но ощущение осталось: президент был здесь, истинный центр силы вернулся. Макс погрузился в свои мысли. Ландо мягко толкнул его в бок. – Сим-лаборатория? Возможно, мы могли бы поработать над алгоритмом охлаждения. Макс кивнул. Лаборатория сим-карт, с ее оборудованием и потоками данных, казалась ему надежным убежищем. Это была система, которую он понимал. – Да, – ответил он. – пойдем.

***

Возвращаясь из лаборатории моделирования, Макс обнаружил, что что-то в Ланкастер-Холле неуловимо изменилось. Исчезло привычное интеллектуальное гудение, сопровождавшее стенд с шасси Ландо, и приятное щелканье данных и уравнений силовой обратной связи. Его сменила тупая боль от умственных перегрузок и тяжесть накопившегося за день груза. Мышцы Макса были напряжены, а мысли представляли собой запутанный клубок. В обычно тихом вестибюле общежития, в этот час перехода от дневной суеты к вечерним интригам, сегодня царил шум. Из приоткрытых дверей общей комнаты доносились приглушенные голоса и смех. Макс остановился на пороге, тяжело свесив спортивную сумку с плеча. Любопытство, этот неприятный, царапающий инстинкт, заставил его заглянуть внутрь. Общая комната была обставлена с изысканной роскошью: глубокие кожаные диваны, мягкий свет от витиеватых ламп, толстый ковер под ногами. И там кто-то был. Десяток студентов, отдыхая, наполнил комнату ароматом дорогого табака и чего-то более крепкого и резкого – алкоголя. В центре, на краю широкого дивана, сидел Джордж Рассел, закинув ногу на ногу. В руке он держал хрустальный бокал с янтарным содержимым, лениво покручивая его. Его светлые волосы были безупречно уложены, форменный пиджак покоился рядом, а под ним виднелась белоснежная рубашка, подчеркивающая стройность фигуры. Он выглядел безмятежным, его бледно-голубые глаза с ленивым удовлетворением осматривали комнату. Рядом с ним, настолько близко, что плечи почти соприкасались, сидел Алекс Албон. Откинувшись на спинку дивана, он слушал чью-то речь, слегка улыбаясь. Он непринужденно расположился рядом с Джорджем. Другой диван, занятый компанией более заметных личностей, привлек внимание Макса. Льюис Хэмилтон, расслабленно полулежа, демонстрировал полное безразличие, склонив голову на грудь соседа. Нико Росберг, с которым Макс столкнулся утром, небрежно обнимал Хэмилтона за плечи, прислонившись к спинке дивана. В руке Хэмилтона была длинная, изящная трубка кальяна, стеклянное основание которой тускло светилось от угольков. Он медленно втягивал дым, который затем выходил изо рта легким, ароматным облачком. Росберг же, потягивая темное виски из бокала, задумчиво смотрел в потолок с выражением довольной отрешенности. «Алкоголь и курение», – промелькнула мысль Макса, вспомнившего правило. В студенческих общежитиях такое было категорически запрещено. Здесь же эти действия не только не скрывались, но и напоказ выставлялись, словно знак принадлежности к элите. Это было явным доказательством того, что подобные ограничения действуют лишь для тех, кто за пределами этого узкого круга. Комнату заполняли и другие, незнакомые Максу люди. Темноволосая девушка с пронзительным взглядом разразилась громким смехом, а широкоплечий молодой человек за добавкой виски. Это была неформальная встреча членов Студенческого совета, его истинного ядра. Перед Максом предстал истинный центр власти Брэкли, лишенный всяких прикрас. Макс замер, не привлекая к себе внимания. Однако Хэмилтон, даже в таком расслабленном состоянии сохранявший бдительность, заметил его. Оторвавшись от мундштука кальяна, он пристально взглянул на Ферстаппена, стоявшего в дверях. На его лице появилась медленно расплывающаяся, понимающая улыбка. – Новенький, – произнес Льюис своим ровным, мелодичным баритоном, заглушив общий гул. Внимание присутствующих на мгновение переместилось к двери, несколько голов повернулись. Взгляд Джорджа проследовал за ними, его лицо приняло знакомое выражение презрительного веселья. Хэмилтон, протянув шланг кальяна, обратился к Максу: – Похоже, тебе не помешает расслабиться, Ферстаппен. Присоединяйся к нам. Попробуй. Персидский табак. Очень мягкий. – Предложение звучало небрежно, но на самом деле было проверкой. Испытание. Макс, согласившись, вошел бы под их влияние, признал бы их превосходство. Ферстаппен замер. Мысли роились. Это ловушка. Отказ означал бы изоляцию, отчуждение. Согласие – подчинение, принятие их взглядов. Тяжесть ожиданий отца, собственное упрямство и гордость мешали поддаться искушению. Пересохло во рту. Слова застряли. Затянувшаяся тишина стала неловкой. Несколько курсантов, наблюдавшие за сценой, сменили улыбки на любопытство. Внезапно чья-то рука крепко, почти собственнически, сжала плечо Макса. Инстинктивно обернувшись, он увидел Шарля Леклера, чье обычно привлекательное лицо исказила непривычная гримаса. Он вышел из полумрака коридора, двигаясь с неожиданной стремительностью. Его обычно теплые, манящие зеленые глаза теперь враждебно смотрели на Хэмилтона. – Он не заинтересован, Льюис, – напряженно произнес Шарль, тщательно выговаривая каждое слово. Улыбка Хэмилтона не померкла, а стала шире и снисходительнее. Он неторопливо затянулся, выпустил дым и ответил: – Шарль. Ты всегда так трепетно относишься к своим новым игрушкам. Ты разобрался со своими… шлюшками? – Слово было брошено с явным презрением, чтобы подчеркнуть его дешевизну и временность. Рука Шарля сжала плечо Макса до болевых ощущений, источая волну откровенного гнева. – Не твоего ума дело, – рявкнул Леклер, его французский акцент стал ощутимее. – Все, что происходит в Брэкли, касается меня, – спокойно возразил Хэмилтон, не убирая руки Росберга с плеча. – Особенно когда это затрагивает гармонию нашего… сообщества. – Он испытующе посмотрел на Макса. – У тебя есть выбор, Ферстаппен. Ты можешь стоять рядом с ним в тени, погруженный в его проблемы. Или можешь выйти на свет. Наслаждаться привилегиями, которые дарит ясность. – Он снова взмахнул трубкой. – Табак не причинит вреда. Джордж тихо посмеивался, явно наслаждаясь возникшей конфронтацией. Алекс же наблюдал за происходящим с непроницаемым выражением лица. Хватка Шарля переместилась с плеча Макса на его запястье. Он крепче сжал и с силой потянул Ферстаппена за собой. – Макс. Пойдем, – приказал он тоном, не терпящим возражений. Не дожидаясь ответа, он развернулся и потащил Ферстаппена обратно в полумрак коридора. Макс споткнулся от резкого движения. – Шарль, что… – Не сейчас, – прошипел Леклер низким, яростным голосом. Не оборачиваясь, он быстрым, решительным шагом увел Макса из общей гостиной, подальше от смеха, дыма и пронзительного взгляда Льюиса Хэмилтона. Они шли по запутанным коридорам Ланкастер-Холла, отходя от парадной лестницы в сторону более спокойного крыла, где располагались их комнаты. Шарль продолжал крепко сжимать запястье Макса. Ферстаппен попытался высвободиться, стремясь замедлить их безумный бег. – Стой. Отпусти. Поговори со мной, – потребовал Макс, чувствуя, как в нем нарастает гнев – гнев от грубого обращения, от этой непонятной драмы, от давления, которое, казалось, исходило отовсюду. Шарль не сбавлял темп, пока они не достигли уединенного места – слабо освещенного перекрестка коридоров, подальше от основных помещений. Наконец он разжал запястье Макса, но, вместо того чтобы отпустить, резко развернулся и прижал Ферстаппена к прохладной каменной стене. Натиск был сильным, но не жестоким – скорее, выражающим твердую решимость. Леклер обхватил Макса за плечи, прижимая его к стене. Их лица оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга. В тусклом свете лицо Шарля выглядело суровым, лишенным привычного артистизма. Его глаза широко распахнулись, отражая смятение и яростную решимость. Дыхание участилось, обдавая лицо Макса теплом. – Ты не понимаешь, во что ввязываешься, – прошептал Чарльз хриплым, сдавленным голосом. – Это не игра. Это выбор. Макс смотрел на него, ощущая, как учащается собственный пульс. – Какой выбор? – Выбор между теми, кто принадлежит ему, и теми, кто нет, – ответил Леклер, еще сильнее сжимая плечи Макса. – Льюис… он видит все. Он собирает людей. Он очаровывает их, дает им привилегии, создает иллюзию свободы. А потом использует. Он превращает их в инструменты для укрепления своей власти и престижа Брэкли. Ты становишься пешкой. Ты улыбаешься, выступаешь, купаешься в славе, которую он тебе дозволяет. А взамен даришь ему свою лояльность, свое молчание, самого себя. Макс отрицательно покачал головой, пытаясь уложить в голове всю серьезность происходящего. – А есть другой путь? Губы Шарля сжались в тонкую линию. – Другой путь – стать его противником. Отказаться от его круга. Стать изгоем. И тогда ты станешь проблемой. Препятствием. Брэкли не терпит препятствий. Их устраняют. Их заставляют замолчать. Превращают в… обузу. Они находят способы сделать твою жизнь здесь невыносимой, пока ты либо не уйдешь, либо не сломаешься. – Он наклонился ближе, впиваясь взглядом в Макса. – Здесь нет середины. Нет нейтральной территории. Ты либо с ним, либо против него. И «с ним» означает, что ты также со всей этой… братией. Ты становишься частью механизма. Ледяной ужас сковал Макса, заставляя его дрожать до самых костей. Перед ним предстало точное отражение мира его отца: бинарная, безжалостная логика верности и вражды, где не было места свободе выбора и собственному пути. – А ты? – уже более тихим голосом спросил Макс. – Где ты? По лицу Леклера набежала тень, промелькнула глубоко личная и противоречивая боль. – Я… я пытался выбрать другой путь. Мое творчество, мои друзья… это такое хрупкое пространство. Но Льюис не терпит полутонов. Ему нужно, чтобы все было кристально чисто и четко определено. Он… давит на меня. Мои «соратники», как он их называет, – это моя слабость, его инструмент. Он требует от меня определиться, за кого я – к кому или к кому принадлежу. – Он сглотнул, и его глаза наполнились очевидной, неподдельной уязвимостью. – Я не хочу быть частью всего этого. Но и вне системы быть опасно. Его руки всё ещё покоились на плечах Макса, но теперь это было не лёгкое прикосновение, а отчаянный порыв к близости. Физический контакт, внезапный и неожиданный, окутал их. Макс ощущал жар тела Леклера, его учащённое дыхание. – Зачем ты меня оттащил? – спросил Ферстаппен, и собственный голос прозвучал непривычно тихо. – Потому что я видел, как ты застыл на месте, – ответил Леклер, внимательно вглядываясь в лицо Макса. – Я видел, как ты размышляешь. И я понимал… если ты сделаешь шаг навстречу свету, тени поглотят тебя безвозвратно. Ты молод. Ты силён. В тебе есть этот дух неповиновения, который я… узнаю. – Он на мгновение опустил взгляд на губы Макса, а потом снова поднял глаза. – Я не хочу, чтобы этот огонь в тебе погас. Я не хочу, чтобы ты стал ещё одним блестящим экспонатом в его коллекции. Прямолинейность дезориентировала. Общий страх, сознание тупика – все это создало внезапную, прочную связь между ними. Сопротивление Макса таяло, уступая место непонятному, теплому влечению к человеку, который прижал его к стене. Дело было не просто в союзе или спасении. Это было нечто более инстинктивное, притягательное. Шарль ослабил хватку, переместив руки с плеч Макса на его предплечья. Касания изменились – стали менее сдержанными, более изучающими. Большие пальцы плавно скользнули по ткани рубашки Макса. Он смотрел на Ферстаппена иначе, в его глазах исчез страх, уступив место чему-то обжигающему и сосредоточенному. – Тебе предстоит сделать выбор, Макс, – прошептал Шарль. Его голос был тих. – Но не сегодня. Выбирай, когда будешь готов. Смотри внимательно. У Макса перехватило дыхание. Близость, накал, бушующие эмоции – все трансформировалось из опеки в собственничество, из политики в личное. Он чувствовал напряжение в теле Леклера, резонирующее с его собственным. Желание отстраниться, вернуть себе пространство боролось с более глубоким, неотвратимым стремлением придвинуться ближе, почувствовать исходящий от Шарля жар. – А если я выберу тебя? – вырвалось у Макса прежде, чем он успел осознать. Глаза Леклера изумленно расширились, а затем в них забрезжило понимание. На губах появилась улыбка – не очаровательная, а скорее мрачная, несущая скрытый смысл. Он снова протянул руку и очертил контур лица Макса. Ладонь была теплой, пальцы скользили по линии подбородка Ферстаппена. Прикосновение будто пустило электрический разряд по телу Макса, вызвав волну тепла, скопившуюся внизу живота. Никогда раньше мужчина не прикасался к нему так – с такой явной, декларативной интимностью. Это было ново, пугающе и одновременно нестерпимо притягательно. Его руки, до этого безвольно опущенные, почти инстинктивно взметнулись вверх. Они легли на талию Шарля, застыв там, ощущая под тонкой тканью рубашки упругие мышцы. Леклер замер, пораженный внезапностью. Его взгляд вновь остановился на губах Макса, но на этот раз уже без тени колебания. Политическая угроза мгновенно уступила место бездне личных чувств. Шарль нерешительно, наклонился вперед. Его губы едва коснулись губ Ферстаппена – это было не полноценный поцелуй, а скорее робкое, невесомое касание, искавшее ответ. Макс ответил. Он подался навстречу, сближая их до полного исчезновения дистанции. Их губы слились в жарком, решительном поцелуе. Это было далеко не нежно. Поцелуй был голоден, подпитываемый адреналином схватки, общим ощущением опасности, неукротимым, смелым призывом утвердить себя в мире, где все подчинено контролю. Шарль мгновенно отозвался, плотнее прижимаясь губами к губам Макса и проникая языком, познавая его вкус. Поцелуй нарастал, становился мокрым. Леклер запустил пальцы в волосы Ферстаппена, сжимая их и притягивая ближе. Макс обхватил Шарля за талию, затем его ладони скользнули по спине, ощущая каждый изгиб позвоночника и напряжение мышц. Макс почувствовал, как зубы Шарля обозначили контур его нижней губы – легкий укус, пробежавший дрожью по всему телу. Он застонал в ответ, низкий, сдержанный звук, эхом прокатившийся по опустевшему коридору. Леклер прервал поцелуй, тяжело дыша, его глаза горели. – В твою комнату, – выдохнул он хриплым голосом. – Не здесь. Слишком много глаз. Он не стал ждать подтверждения. Ухватив Макса за руку с нервной силой, он быстрым шагом повлетел его по коридору к двери Ферстаппена. Их шаги сливались в единое целое, спеша к уединению, чтобы продолжить начатое.