Брэкли.

Тяжелая дубовая дверь Ланкастер-Холла с глухим стуком закрылась за Максом, звук которого эхом прокатился по просторному мраморному вестибюлю. Находившееся внутри пространство поражало неожиданным сочетанием готической архитектуры, напоминающей средневековый монастырь, и утонченности современного бутик-отеля. Высокие каменные арки доминировали над головой, а мягкое, приглушенное освещение падало на изысканные абстрактные полотна. Величественная парадная лестница с деревянными перилами, отполированными до блеска поколениями состоятельных постояльцев, вела наверх. Было пропитано ароматом лимонной полироли, старинных книг и неуловимым, но отчетливым запахом дорогого одеколона, будто впитавшимся в саму структуру здания. Комната Макса располагалась на третьем этаже. Спортивная сумка, перекинутая через плечо, делала подъем более обременительным, вызывая ноющую боль. Коридор оказался длинным, освещенным тусклым светом настенных светильников, где двери, подобно монашеским кельям, располагались на значительном расстоянии друг от друга. Номер 312. Макс с некоторым усилием провел ключ-картой, отметив мигающий зеленый индикатор, и толкнул дверь. Однако войти не удалось. В дальнем конце коридора мелькнула тень. Молодой человек, активно жестикулируя, в панике несся прямо на Макса. Он был без рубашки, одет лишь в серые спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Его торс представлял собой четко очерченную мускулатуру, блестящую от пота. Спутанные темные волосы прилипли ко лбу, а глаза, поразительно ярко-зеленого цвета, были распахнуты от смеси ужаса и какого-то необъяснимого восторга. – Merde, merde, merde! – прошипел он себе под нос, неловко поскользнувшись на отполированном полу при виде Макса. Внезапное столкновение с спортивной сумкой Макса заставило обоих вздрогнуть. Макс, издав звук, выпустил сумку, стремясь восстановить равновесие. Незнакомец, обхватив его за предплечья, оказался на удивление горячим и влажным на ощупь. На мгновение они замерли в неожиданно тесном, интимном положении, так близко, что Макс уловил аромат свежего пота и цитрусового мыла. – Прошу прощения! Извините, я… – задыхаясь, произнес незнакомец, чей французский акцент был весьма отчетлив. Он лихорадочно огляделся через плечо. – Какого хуя? – вырвалось у Макса, ощутившего, как учащается его пульс от внезапности. – Ш-ш-ш! Он рядом? – спросил француз театральным шепотом, выглядывая из-за Макса, все еще прижимаясь к нему в тесноте дверного проема. Макс чувствовал учащенное биение сердца другого мужчины, ощущал исходящее тепло от его обнаженной кожи. В незнакомце ощущалась какая-то хаотичная, вибрирующая энергия, столь отличающаяся от стерильного порядка этого места. – Кто? – недоуменно уточнил Макс. Не успел он получить ответ, как из коридора донесся голос, в котором слышалось нечто среднее между весельем и раздражением. – Шарль! Клянусь, я приклею твою обувь к потолку! Из-за угла показалась еще одна фигура. Этот мужчина был одет в темные джинсы и идеально сидящий темно-синий свитер, двигался он широко и уверенно. Его лицо было красивым и решительным, с легкой щетиной и темными глазами. В руке он держал один плюшевый тапочек. Шарль, как выяснилось, вздрогнул. – Это вышло случайно, Карлос! Модель была сухая, я проверял вентиляцию… – Ты соорудил из моего новейшего аэродинамического датчика вентилятор для своей глины! – выпалил Карлос, подойдя на три метра. Он полностью игнорировал Макса, его взгляд был прикован к Шарлю. – Ты хоть представляешь, сколько стоила калибровка этого прибора? – Это был идеальный бриз! – ответил Шарль, и сквозь его панику проступила дикая, чарующая улыбка. Он наконец отпустил Макса и отступил на полшага, как будто используя его как прикрытие. Этот жест был настолько инстинктивным, настолько по-детски непосредственным, что вызывал умиление. Карлос замер и покачал головой. Впервые взглянув на Макса, он обнаружил на своем лице подобие раскаяния. – Прошу прощения за эту ситуацию. Он небезопасен. – Его взгляд метнулся к Шарлю. – Тебе крупно повезло, что это не стоило тебе жизни. Затем Карлос небрежно подбросил в воздух плюшевую туфельку. Она взлетела по изящной дуге. Шарль вскрикнул и попытался увернуться, но обувь отскочила от его плеча, не причинив вреда. – Эй! – воскликнул Шарль, но тут же рассмеялся. – Твоя вторая туфля находится в общей комнате. Спускайся, когда решишь вновь стать человеком, – произнес Карлос, и теперь в его голосе слышалось скорее раздражение, нежели гнев. Он коротко кивнул Максу, говоря: – Добро пожаловать в этот хаос, – и повернулся, чтобы уйти тем же путем, которым пришел. Его шаги затихли. Шарль наклонился, чтобы поднять тапок, и его смех перешел в хихиканье. Он выпрямился, провел рукой по влажным волосам. – Désolé. Искренне прошу прощения. Вы, должно быть, новенький. Я Шарль. Шарль Леклер. – Он протянул руку, свободную от тапочка. Макс пожал ее. Рука была крепкой, а кожа – еще теплой. – Макс. Ферстаппен. – Ах! – воскликнул Леклер, и в его изумрудных глазах вспыхнуло узнавание. – Немец, – произнес он без оттенка пренебрежения, свойственного Джорджу, скорее с интересом. – Вы в этом зале? Прекрасно. Здесь гораздо… менее официально, чем в других. В основном. – Он бросил взгляд на свою обнаженную грудь, словно внезапно осознав свою наготу, и легкий, пленительный румянец залил его щеки. – Я занимался скульптурой. Карлос, мой сосед по комнате, не одобряет творческий процесс, когда он мешает работе с его данными. – Я так и понял, – ответил Макс, и легкая, непроизвольная улыбка тронула его губы. Это было первое искреннее человеческое взаимодействие с момента его прибытия. – Что ж, – сказал Шарль, отступая на шаг. – Мне нужно… подобрать тапок. И, возможно, надеть рубашку. Добро пожаловать, Макс. Мы еще встретимся, да? – Не дожидаясь ответа, он снова ослепительно и слегка смущенно улыбнулся и помчался по коридору, сжимая в руке тапочек. Макс на мгновение застыл в тихом коридоре. Это так контрастировало с гнетущей, чопорной тишиной остальной части университета. Здесь царила… подлинная живость. Наконец, развернувшись, он затащил свою сумку в комнату. Комната 312 представляла собой образец минималистичной элегантности. Из большого окна открывался вид на часть внутреннего двора и дальний Сильверстоун-центр. Кровать была широкой платформой с безупречно белым бельем. На гладком письменном столе из темного дерева располагался планшет и устройство для беспроводной зарядки. Небольшая ванная комната сияла хромом и мрамором. Она была идеальной, безликой и прохладной. Он бросил сумку на пол, и ее падение прозвучало излишне громко в этой тишине. Он механически распаковывал вещи, развешивая одежду в пустом шкафу, раскладывая на столе свои немногочисленные личные предметы – старую фотографию матери, потрепанную книгу по автомобильному дизайну. Они казались незначительными и чужеродными. Планшет ожил, как только он к нему прикоснулся, и на экране появилось расписание: «Принципы конкурентных систем», 9:00. Сильверстоун-центр, лекционный зал 1.

***

Вечер был тревожным, близкой к забытью. Он обошел общую кухню в вестибюле, отметив ее пустоту и идеальную чистоту. Ужин состоял из того, что было в небольшой корзине для гостей, и он ел в полном одиночестве. Тишина комнаты ощущалась почти физически. Лежа в темноте на непривычно жестком матрасе, он вслушивался в звуки ночного университета: хлопки автомобильных дверей, отдаленный смех, протяжный гул старинного здания. В сознании вновь и вновь прокручивались события минувшего дня. Его сон был беспокойным, наполненным преследованием по бесконечным, отполированным до блеска коридорам. Ровно в семь утра началась атака. Макс был полностью поглощен сном, где пытался разъяснить угрюмому Йосу устройство двигателя, когда мир вокруг взорвался звуками. Резкий, оглушительный электронный сигнал. Он вскочил с кровати, сердце бешено колотилось, вызвав дезориентацию и прилив адреналина. Пожарная тревога? Вторжение? Ослепительный свет погас, когда загорелось освещение. В дверном проеме, небрежно прислонившись плечом к косяку, стоял Джордж Рассел. Он был безупречно одет в свою униформу, его светлые волосы были идеально уложены, а лицо излучало безмятежное, довольное веселье. В руке он держал небольшое черное устройство – современный автомобильный гудок, источник этого апокалиптического шума. – Просыпайся, Ферстаппен! – бодро, но с отчетливой злобой в голосе воскликнул Джордж. – Первый день задает тон всему семестру. Нельзя, чтобы ты его проспал. Макс моргнул, пытаясь прийти в себя. Он лежал, запутавшись в постельном белье, с обнаженным торсом и растрепанными волосами. Джордж же выглядел безупречно, словно сошедший со страниц глянцевого журнала. В тот момент дисбаланс сил казался разительным и унизительным. – Ты что, сука, не в себе? – прорычал Макс, его голос был хриплым от сна. Улыбка Джорджа не дрогнула. Он оттолкнулся от дверного косяка и в несколько шагов приблизился к Максу, медленно и внимательно осматривая его. Взгляд был навязчивым, оценивающим. – Ну-ну. Какие выражения. И полное отсутствие благодарности. Это же услуга. Некоторым менее… мотивированным студентам требуется более действенный стимул. Считай это частью твоих обязанностей заместителя президента по воспитательной работе. – Он поднял клаксон и еще раз, короче, посигналил, просто для пущей убедительности. Макс вздрогнул, этот звук резал слух. – Убирайся. – Или что? – спросил Джордж, склонив голову набок. Он положил клаксон на стол Макса рядом с фотографией Софи. – Будешь доносить? Кому? Ректор Вольф ценит инициативных студентов. А я всего лишь убедился, что мой однокурсник, обладающий таким… потенциалом, не опоздает. – Он слегка наклонился, его бледно-голубые глаза впились в глаза Макса. – Твоя первая лекция у профессора Лауды в Сильверстоуне. Он легенда. И он не терпит опозданий. Дорога займет двенадцать минут. У тебя есть сорок восемь минут, чтобы принять душ, одеться и добраться туда. Я бы посоветовал поторопиться. Он говорил все это спокойным, услужливым тоном стюардессы, но в его словах сквозила неприкрытая угроза. Я могу добраться до тебя в любой момент. Я контролирую пространство, в котором ты находишься. В ответ на слова Джорджа Макс лишь сверкнул глазами, его кулаки сжались под покрывалом. Джордж, казалось, уловил его сдерживаемое негодование. Он обвел взглядом комнату, остановившись на скудных вещах Макса с оттенком презрения. – Кстати, куртка тебе все равно не подойдет. Только форма. Она висит в гардеробной, – произнес Джордж, уже собираясь уйти, но задержался в дверях. – Добро пожаловать в Брэкли. Как положено. Затем он вышел, оставив Макса одного с нарастающим шумом в ушах и жгучей яростью, которая, казалось, могла прожечь даже белоснежные простыни. Несколько мгновений Макс не двигался, лишь тяжело дышал, пытаясь совладать с натиском паники и гнева, сжавшихся в ледяной комок в животе. Это была игра. О системе говорил Вольф. Джордж был игроком, испытывающим новую фигуру. Макс должен был либо подчиниться, либо освоить правила. Он сбросил одеяло и встал. Прохладный пол коснулся босых ступней. Подойдя к столу, Макс взял валявшийся там рожок. На секунду он представил, как разбивает его об окно, но вместо этого аккуратно положил в ящик стола и захлопнул его с громким щелчком. Обжигающе горячий душ помог ему проснуться и смыть ощущение предательства. Он быстро оделся в предложенную форму: безупречно скроенный темно-серый пиджак с эмблемой Брэкли, белая рубашка и темные брюки. Костюм сидел идеально, что беспокоило его, пожалуй, больше всего. В зеркале отразился незнакомец – внешне спокойный и собранный, но кипящий внутри. Он провел рукой по влажным волосам, не пытаясь их привести в порядок. Схватив планшет, он небрежно накинул кожаную куртку на предплечье и покинул помещение. Коридор встретил его безмолвием: ни Шарля, ни Карлоса поблизости не наблюдалось. Спускаясь по парадной лестнице, он заметил, как к центральному входу стекаются студенты – настоящий поток одинаковых пиджаков и сосредоточенных лиц. Он растворился в этой массе, не отводя взгляда от стеклянно-стального гиганта – Сильверстоун-центра; это было неприступное сооружение, средоточие знаний и конкуренции, где вот-вот предстояло развернуться его новой кампании.

***

Перед студентами высилось здание Сильверстоун-центра, монументальное сооружение из стекла и стали. Макс, следуя за остальными учащимися, был лишь одной из многих безликих фигур в серой униформе, напоминавшей море. Его кожаная куртка, перекинутая через плечо, служила скорее символическим барьером против всепоглощающего конформизма, чем реальной защитой. Внутри здания атмосфера преобразилась: воздух стал прохладнее, очищенный и наполненный едва уловимой вибрацией скрытых механизмов. В просторном вестибюле, подвешенное к потолку, экспонировалось полноразмерное каркасное шасси гоночного автомобиля из углеродного волокна – своеобразная скульптура, олицетворяющая скорость и амбиции. Студенты, не останавливаясь, целеустремленно двигались по арочным проходам, ведущим к лабораториям, аудиториям и мастерским. Макс проверил свой планшет: «Аудитория 1. Принципы конкурентных систем». Следуя указателям, он шел по коридору, его шаги отдавались эхом по полированному бетонному полу. Аудитория представляла собой просторный полукруг с ярусами сидений, обращенных к массивной изогнутой стене-экрану. Зал уже наполнялся, под ярким освещением звучал приглушенный гомон голосов. Макс оглядел ряды, вновь ощущая знакомое чувство отстрастности. И тут он заметил их. Шарль, одетый в простой черный свитер и темные брюки, махал ему рукой из середины зала. Рядом с ним, выглядевший более расслабленным, чем накануне, сидел Карлос, просматривая что-то на своем телефоне. Улыбка Леклера была искренней и приглашающей. Макс на миг засомневался. Предложение присоединиться показалось ему подвохом, уязвимостью. Но альтернативой было оставаться одному, словно на виду. Он прошел по проходу и занял свободное место, на которое указал Шарль. – Ты пережил ту ночь, – произнес Леклер, и его зеленые глаза заблестели. – И ты в отличной форме. Она тебе идет. Это серьезно. Карлос оторвался от телефона и кивнул Максу. – Менее серьезно, чем проснуться и увидеть голого скульптора, – добавил он. Шарль закатил глаза. – Я не был голым. Я был занят искусством. А ты, – указал он пальцем на Карлоса, – настоящий самодур в отношении своего оборудования. – Это дорогое оборудование, – возразил Карлос, но губы его тронула улыбка. Их отношения были очевидны: постоянное, но приятное напряжение. Макс уже хотел узнать, о чем будет лекция, когда к ним подошел новый человек. Молодой человек с копной вьющихся светло-каштановых волос и лицом, казалось, навсегда озаренным озорной улыбкой, спустился по ступенькам. На нем был расстегнутый форменный блейзер, под которым виднелась яркая рубашка с узором, контрастировавшая с серым цветом. – Карлос! Ты жив! До меня дошли сплетни о происшествии на глиняном карьере, – бодро объявил вошедший британским голосом. Он плюхнулся на сиденье рядом с Карлосом и положил руку на спинку. – Ландо, – с явным удовольствием поправил его Карлос. – Происшествие было локализовано. Это Макс, новенький. Макс, это Ландо Норрис… твой частый источник шума. Ландо тут же переключил внимание на Макса. Его теплые ореховые глаза расширились от неподдельного любопытства. Он перегнулся через Карлоса и пристально посмотрел на Макса, взгляд одновременно пугал и льстил. – Макс Ферстаппен? – осведомился Ландо, и его лицо расплылось в самой искренней улыбке. – Тот парень из Германии? Невероятно! Я очень ждал этой встречи. Я слышал, компания твоего отца в прошлом году занималась композитным анализом для нашего проекта аэродинамического крыла. Результаты были просто феноменальными. – Он говорил на одном дыхании, с неподдельным энтузиазмом, полностью поглощенный технологическими аспектами. – Ты ведь инженер, верно? Специализируешься на прикладных системах? Каковы твои требования к оборудованию? Макс на мгновение замер, ошарашенный. Открытость Ландо не была враждебной, скорее, она излучала неприкрытое любопытство. – Я… да. Инженер. Моя специализация – динамическая системная интеграция, – выдавил Макс, с трудом подбирая слова. – Великолепно! – воскликнул Ландо, и казалось, он весь задрожал от возбуждения. – На следующей неделе у нас запланирована интенсивная работа в симуляционной лаборатории. Мы пытаемся интегрировать новый алгоритм охлаждения. Тебе просто необходимо присутствовать. Твой вклад будет… – Ландо осекся, когда Карлос положил руку ему на плечо. – Ландо. Лекция. Профессор Лауда вот-вот начнет. А ты мне мешаешь. – Голос Карлоса был строгим, но в глазах светилась улыбка. Ландо моргнул, будто внезапно вспомнив о своих обязанностях. – Точно. Простите. Но, Макс, – обратился он к Ферстаппену, поворачиваясь к нему и глядя прямо в глаза, – после лекции. Мы поговорим. Серьезно. Карлос издал вздох, поднялся и потянул Ландо за руку. – Мы поговорим сейчас. О том, как ты взял мои датчики крутящего момента без предупреждения. – Он потащил Ландо за собой по проходу к выходу. Ландо слабо сопротивлялся, оглядываясь на Макса. – Погоди! Не уходи! Леклер усмехнулся, когда они скрылись из виду. – Ландо – это общительное цунами, – пояснил он. – Он с головой погружается во что-то новое и полностью захвачен этим, пока не докопается до сути. Обычно это выглядит довольно очаровательно. Макс провожал их взглядом, в груди пробудилось незнакомое чувство. Впервые кто-то из присутствующих взглянул на него с неподдельным интересом, а не с осуждением или пренебрежением. Это вызывало некоторую нервозность. – Я принесу нам напитки, – произнес Шарль, поднимаясь, когда свет в аудитории начал медленно гаснуть, сигнализируя о скором начале лекции. – Здесь есть неплохое кафе. Жди меня здесь, я быстро. Макс кивнул, и Леклер легкой, элегантной поступью направился к выходу. Оставшись один, Макс оглядел присутствующих. Студенты занимали места, открывая планшеты, их взгляды были устремлены к сцене. Шум от оживленных разговоров нарастал, и Макс, сидевший в тишине, начал улавливать отдельные фразы. Его обостренный слух, тренированный годами, когда он в тишине родительского дома ловил осуждающие нотки в голосе отца, вычленял из общего гула слова. Позади него три девушки тихо переговаривались. – …слышала, он возвращается на этих выходных, – произнесла одна из них приглушенным, но взволнованным тоном. – Президент? Это правда? – уточнила другая. – Абсолютно. Вольф объявил об этом на предварительном заседании совета. Он досрочно завершил переговоры в Женеве. К критическому замечанию, прозвучавшему из стороны, расположенной слева, присоединился низкий мужской голос. – Замечательно. Значит, наш «золотой мальчик» снова здесь. Ожидается, что весь кампус перейдет в режим почитания. – Это просто проявление зависти, ведь в прошлом семестре он отклонил твоё предложение о финансировании, – возразил его друг. – Я наблюдаю трезво. Я не испытываю зависти. Он… он не похож на Рассела. Рассел, хоть и сукин сын, но предсказуемый сукин сын. Президент же… он иной. Он добивается желаемого, и это вызывает всеобщее восхищение. – Ты его боишься. Наступила пауза. – Я испытываю к нему уважение. И тебе следует делать то же самое. Даже Джордж… Разговоры умолкли, когда основное освещение стало ещё менее интенсивным, и единственным освещённым местом на сцене остался лишь подиум. Однако, отдельные обрывки фраз позволили сложить определённое представление. Президент студенческого совета был воспринят как монарх, возвращающийся на своё законное место. Фигура, вызывавшая как обожание, так и страх. Сила, качественно отличающаяся от мелочной, демонстративной власти Джорджа. Макс погрузился в размышления. Появился новый уровень влияния. Ещё один участник игры. В полумраке зала его взгляд зацепился за силуэт в проходе, недалеко от входа, где у стены непринужденно примостился Джордж Рассел. Он был не один. Его сопровождал еще один молодой человек, высокий, стройный, широкоплечий, с темными волосами, аккуратно уложенными с изысканной сдержанностью. Этот спутник, облачен в форму, держа руки в карманах. Он внимательно слушал Джорджа, который что-то говорил, промелькнула легкая ухмылка. Вскоре Джордж поднял голову, и его взгляд, пронзив полумрак, безошибочно остановился на Максе. Улыбка не сошла с его лица, а трансформировалась, обретя более студёный, сосредоточенный оттенок. В глазах читалось открытое, бесцеремонное высокомерие, нечто большее, чем просто пренебрежение. Это было явное заявление: «Я тебя вижу. Ты в моем распоряжении». Джордж долго и пристально смотрел в глаза Макса. Затем, не отводя взгляда, он положил руку на предплечье своего друга, ощутимой, почти интимной уверенностью. Легкое движение, и темноволосый юноша кивнул. Вместе они отошли, Джордж развернулся и покинул зал непосредственно перед началом лекции. В Максе вспыхнул гнев, однако вместе с ним появилось и новое ощущение – холодное предвестие узнавания. Он с тихим презрением выдохнул, стараясь, чтобы его негодование было замечено. Он сосредоточился на пустой трибуне, не давая театральным выходкам Джорджа отвлечь его. Почти сразу появился Шарль, неся два одинаковых стаканчика. – Я так и знал, – произнес он, протягивая один Максу, – тебе черный кофе. А мне что-нибудь помягче, чтобы сгладить резкость профессора Лауды. Макс принял чашку, ощущая, как тепло согревает его руки. – Спасибо, – сказал он, взглянув на собеседника. – О каком президенте все вокруг говорят? Шарль удивленно приподнял брови. – Ты уже слышал? Это Брэкли. Слухи здесь распространяются быстрее, чем официальные сообщения. Президент… это Льюис Хэмилтон. Он уже месяц в Женеве, где заключает спонсорскую сделку с производителем часов. Он возвращается на этой неделе. – И он пользуется всеобщей любовью? – поинтересовался Макс. Выражение лица Леклера приобрело задумчивость. – Сложный вопрос. Он харизматичен. Несомненно, умен. Он добивается поставленных целей. С ним люди чувствуют свою значимость. Но в то же время…, – Шарль замолчал, подбирая слова. – Когда он чего-то желает, это становится желанием всех. Это особая форма власти, менее явная, чем у других, но гораздо более глубокая. Возможно, она более опасна, поскольку ты не осознаешь, как оказываешься в ловушке, пока стены не сомкнутся вокруг тебя. Макс не успел задать следующий вопрос, как в зале наступила абсолютная тишина. На сцену вышел мужчина. На вид ему было около шестидесяти, его лицо обладало острыми чертами, а умный, проницательный взгляд, казалось, охватывал всё вокруг. Его движения были немного скованными, но при этом он приковывал к себе всеобщее внимание. – Всем доброе утро, – произнес профессор Лауда, и в его речи отчетливо проявился знакомый австрийский акцент. Голос был похож на голос Вольфа, однако звучал мягче, с оттенком академической сухости. – Для тех, кто присоединился к нам впервые, приветствую на курсе «Основы конкурентных систем». Наша цель – не победа как таковая. Мы будем исследовать среду, в которой победа становится возможной. Речь пойдет о давлении, приспособлении и разумном использовании имеющихся ресурсов, включая ваше время и силу воли. Макс, еще ощущая скованность в плечах, с интересом слушал профессора. Лекция Лауды раскрывала тему соперничества не как эмоциональное переживание, а как математическую задачу. Он говорил о механизмах обратной связи, критических точках и психологической цене затяжных конфликтов. Это была блестящая, проницательная и завораживающая лекция, которая с медицинской точностью описала мир, в который попал Макс – мир его отца. В середине занятия на экране появилось сложное уравнение. – Эта модель, – пояснил Лауда, – позволяет спрогнозировать момент, когда стратегия оппонента становится нежизнеспособной. Именно тогда поглощенность действиями противника мешает заметить ухудшение собственной позиции. – Профессор обвел взглядом аудиторию: – Первое задание: выберите любую систему из реального мира – будь то социальная, техническая или экономическая – и примените эту модель. Ваша задача – найти ту невидимую грань, за которой контроль переходит в полное разрушение. Макс мгновенно подумал об отце. Об их холодном, напряженном общении. Где именно проходила та черта, за которой всё потеряно? Была ли она вообще? Или контроль Йоса представлял собой неразрывный, замкнутый цикл без возможности выхода?