Оппортунизм в футуризме

Володя не имел особого глубоких мыслей о том, что правильно в отношениях, а что нет. Следующим же утром он явился к ней на порог с охапкой свежесорванных цветов, в которых Аня с ужасом узнала бывших обитателей окрестных клумб. Тюльпаны, гвоздики, флоксы — и даже несколько пионов, ещё даже не распустивших свои бутоны, перемежались слегка подвявшими полевыми цветами. Завершала композицию ветка сирени, которая, судя по черенку, была отгрызена от куста зубами. Аня с минуту растерянно хлопала глазами, взвешивая в руках презент. Ещё сырой от утренней росы, он оказался довольно тяжёлым и холодил пальцы. Аня под сияющим взглядом Володи уткнулась в букет и принюхалась. Запах цветочного разнотравия ударил в нос и ей пришлось прятать лёгкую улыбку за цветами. Боже, хихикнула она про себя, ей никогда раньше не дарили цветы. — Володь. — А? — Спасибо, мне очень приятно, — она подняла на него глаза. Володя приосанился. — Но теперь нам необходимо избавиться от улик. — Каких улик? — озадаченно переспросил он. Аня красноречиво указала на цветы. — Понимаешь, какой-то злоумышленник разорил все окрестные клумбы. Вероятно, это как минимум расценивается как мелкое хулиганство и вандализм. Как максимум — это посягательство на чужое имущество. Несколько веков назад за такое отрубали пальцы. Володя скорчил недовольную физиономию. — Да кто подумает искать здесь… — Людмила Павловна. Она, между прочим, и занимается этими клумбами. — А. Чёрт, не подумал. — А ты разве умеешь? — Аня фыркнула. Несмотря на весь этот бардак, настроение было на редкость хорошим. Володя закатил глаза и потянулся забрать букет. — Ну как скажешь, сейчас выброшу, — но Аня быстро отдернула букет и спрятала его за спину. Она оглянулась — сожители ещё не проснулись, а за окном только-только начинал брезжить розовый рассвет. Аня не спала только потому, что всю ночь не могла сомкнуть глаза ни на минуту, переживая раз за разом вчерашний диалог с Володей и не понимая, как она умудрилась сорваться. Затем в дверь постучала причина её терзаний — так она и оказалась в той ситуации, в которой пребывала в настоящий момент. — Подаренное обмену и возврату не подлежит, — шепнула она, испытывая желание по-детски показать ему язык. Голова была лёгкой и немного кружилась. От недосыпа или от волнения — Аня затруднялась определить. — Подожди здесь. Я оденусь и пойду с тобой. Володя счастливо заулыбался и прислонился к дверному косяку, явно желая подсмотреть за Аниными утренними процедурами. Аня закатила глаза, схватила одежду и юркнула за ширму. Через двадцать минут она была готова выходить. В звенящей птичьими голосами утренней тишине заедающий замок квартиры звучал особенно громко, но никто из домочадцев не проснулся, и Аня сбежала по лестнице, на ходу поправляя сбившийся воротник рубашки. В парадной Володя ухватил Аню за плечи и развернул к себе, снова с намерением её поцеловать. Она нахмурилась. — Ты не мог так быстро… — Я отправил письмо, — нетерпеливо перебил Володя. — Что? — Отправил Элле письмо с объяснением. Считай, мы уже расстались. Аня выпучила глаза, не веря своим ушам. — Ты расстался по переписке, — установила она. — Володя, это ужасно. — Чего это? — А со мной ты тоже так поступишь, когда найдешь кого интереснее? — вдруг вырвалось из нее. Это была одна из тех вещей, что гложили ее ночью. — Я… Ты сомневаешься во мне? — он сразу нахмурился и выпрямился. — Ты не дал мне повода думать иначе. — Так не пойдет, — он снова приблизился к ней. — Я докажу, что я серьезен. И в тот момент Аня почувствовала, что дело пахнет керосином, но не могла точно сказать, была ли последовавшая интенсивность его ухаживаний вызвана этим заявлением или тем, что он являлся Володей. Во-первых, он постоянно что-то приносил ей. Но это не были дорогие вещи, как в случае с Афанасием, который дарил ей пледы, книги, шоколад и даже то голубое платье. Нет, все было гораздо бюджетнее: какие-то медные сережки, парад чужих сорванных цветов, оригами, рисунки. Аня аж снова почувствовала себя в начальной школе. Рисунки это отдельная тема — он был в этом хорош, так как учился этому. Володя мог часами сидеть и изображать ее на бумаге, затем часть дарить, а часть уносить домой. Это не могло не льстить, если признаться, но она держалась. Сомнения все еще присутствовали. Также он часто утаскивал ее на «свидания», если их таковыми возможно было назвать. Обычно он показывал ей достопримечательности Москвы, которые она уже видела в своем времени, и ей приходилось изображать удивление. Но он, конечно же, чувствовал неискренность и раззадоривался пуще прежнего. В какой-то момент Ане стало казаться, что для него это стало делом задетого эго, а не романтической самоотверженности. В любом случае, от нее требовалось лишь получать. — Заглянем ко мне? — предложил он однажды, когда они стояли на углу у книжной лавки и она листала что-то, уже не помня что, ведь отвлекалась на него. — Зачем? — она не оторвалась от страниц. — Там кое-что есть. Хочу показать. — Что именно? — Увидишь. Аня захлопнула книгу и взглянула на него. Непробиваемая уверенность в своих действиях была ужасно раздражающим его качеством. Почти таким же раздражающим, как то, что она обычно действительно соглашалась. — Ладно, — сказала она. — Но если это очередной рисунок, я уйду. — Не рисунок. — И не стихи. — Не стихи, — он уже тянул её за собой по улице. Маяковские жили на Большой Пресне — там, где она впервые и оказалась в этом времени. Аня ожидала чего угодно от их жилища — тесноты, темноты, специфического запаха старого жилья — но квартира встретила её запахом чего-то печёного и голосами, перебивавшими друг друга за стеной. Коридор был узким и длинным. Вдоль стены тянулась вешалка, перегруженная пальто, шалями и форменной фуражкой, явно нашедшей здесь вечный покой. Под ней ряд разнокалиберной обуви. Обои в цветочек, бледно-синие, с выцветшими розочками, местами отошли от стены и топорщились пузырями. В конце коридора висела литография с горным пейзажем в кривоватой рамке. Аня шла за Володей и успела заметить всё это в несколько секунд. Из-за боковой двери вырвалось: — Не трогай, я сказала! — Я только посмотрела! — Это не «посмотреть», это «стащила и съела»! — Ничего я не… Дверь распахнулась, и в коридор вынеслась девушка лет двадцати пяти — с косами, наспех заплетёнными и уже наполовину распустившимися, в переднике поверх домашнего платья. Она затормозила, едва не врезавшись в Аню, и уставилась на неё с нескрываемым любопытством. — Это кто? — Это Аня, — сказал Володя, сбрасывая пальто прямо на вешалку поверх всего нагромождённого там. — Аня, это Оля. Оля, не таращься. — Я не таращусь, — Оля всё равно таращилась. — Та самая? — Какая — та самая? — спросила Аня. Оля немедленно расплылась в улыбке, в которой смешались торжество и злорадство в равных долях. — Да так, — сказала Оля светским тоном и юркнула обратно за дверь. — Мама! Володя привел гостью… Аню свою. — Господи, — пробормотал Володя. Из глубины квартиры явилась, как поняла Аня, Александра Алексеевна. Она была невысокой, плотно сбитой женщиной с видом усталого достоинства, который вырабатывается годами ведения хозяйства и воспитания детей в условиях вечной нехватки времени. Тёмные волосы, уже тронутые сединой, были уложены просто и аккуратно. Руки она вытирала о фартук — явно только что от плиты. Карие глаза, которые были так похожи на Володины, мгновенно и цепко оценили ее. — Володя, — сказала она голосом, в котором ласковость и укоризна были перемешаны в пропорции примерно один к двум. — Ты мог бы предупредить. — Я спонтанный человек. — Ты невоспитанный человек. — Александра Алексеевна повернулась к Ане и сменила выражение лица с материнского на гостеприимное мгновенно и профессионально. — Аня, простите нас. Проходите, пожалуйста. Мы не были готовы к гостям. — Всё в порядке, право, не беспокойтесь, — Аня улыбнулась, переступая порог гостиной и понимая, во что ввязал ее Володя. Гостиная была просторнее, чем можно было предположить по коридору. Основное место в ней занимал большой стол, покрытый скатертью с бахромой, вокруг которого стояли непохожие друг на друга стулья. Под окном притулился диван с продавленными подушками, накрытый клетчатым пледом. В углу стояла этажерка с книгами, стопками листов и какими-то свёртками. На подоконнике в горшках торчали побеги герани, переросшей свои возможности, и чья-то недочитанная книга лежала страницами вниз, теряя закладку. На диване сидела ещё одна женщина постарше Оли. Людмила, как Аня узнала позже. Она не вскочила, не заулыбалась, а только серьёзно посмотрела поверх вязания, которое держала в руках, и слегка кивнула. Аня ответила тем же. — Мне нужно ещё заварки, — внезапно установила Александра Алексеевна, — Володя. — Что? — Сходи за заваркой. Пауза. — Мама, она только что пришла, я же не могу… — Вот именно — только что. Значит, успеешь. Лавка за углом, ты дорогу знаешь. Аня тщательно изучала свои серые носки. Краем глаза она видела, как Оля демонстративно отвернулась к стене, чтобы скрыть улыбку. — Я через десять минут вернусь, — буркнул Володя и, на секунду задержавшись рядом с Аней, сказал негромко: — Не давай им себя в обиду. — Иди уже, — отозвалась она. Дверь закрылась. Ее проводили на кухню. Александра Алексеевна повернулась к Ане и указала на стул у стола. — Садитесь, Аня. Вы пьёте чай? — С удовольствием, спасибо. Оля уже пристроилась с другого края стола — подперев щёку кулаком и глядя на гостью с открытым, совершенно не стеснённым интересом. Людмила отложила вязание, но взяла его снова. — Вы давно знакомы с Володей? — начала Александра Алексеевна, хлопотавшая у самовара. — Несколько месяцев, — сказала Аня. — Как познакомились? — Я упала на него, — сообщила Аня, — случайно. Краткое молчание. Оля не выдержала и захихикала. — Вы из Москвы? — продолжала Александра Алексеевна, расставляя чашки. — Нет, — сказала Аня. — Я… приезжая. С юга. — А родители? — Мама — учительница. Отца не знаю. — Она мысленно попросила у вселенной прощения за туманность этих формулировок. — Я сирота, в общем. Александра Алексеевна кивнула с видом некоторого понимания. — Значит, вы здесь одна. — Да. — Нелегко. — Справляюсь, — ответила она. — Чем занимаетесь? — Работаю в библиотеке. — Библиотека, значит, — Александра Алексеевна поставила перед ней чашку. — Начитанная, получается. Это объясняет Володю. Оля не выдержала ещё раньше, чем мать закончила фразу: — Он о вас говорил. Постоянно. Каждый раз, когда приходил — «Аня сказала», «Аня смеялась», «Аня не понимает очевидного, но она исправится»… — Оля, — сказала Людмила. — Что? Это правда. Он даже рисовал её. Александра Алексеевна, наливавшая кипяток, не обернулась, но плечи у неё чуть дрогнули. — Видела, — подтвердила она ровно. Аня обхватила чашку ладонями — чай был без заварки, просто кипяток, поскольку Александра Алексеевна как раз и спровадила Володю за недостающим компонентом — и ощутила, как уши у неё медленно теплеют. — И что же он говорил? — спросила она, поскольку не спросить было уже невозможно. — Что вы умная, — сказала Людмила. — Что вы странная, — добавила Оля. — Что вы не даёте ему спуску, — заключила Александра Алексеевна, наконец-то сев напротив и сложив руки на столе. — Что очень важно в отношениях с ним. Аня посмотрела на неё. Александра Алексеевна смотрела в ответ. — Он хороший, — сказала она наконец. — Шумный, неосторожный, и ума у него иногда значительно меньше, чем таланта. Но хороший. — Понимаю, — сказала Аня. За окном прошумел экипаж. Оля уже открывала рот для следующего вопроса когда хлопнула входная дверь. — Принёс! — донеслось из коридора. — И пирогов взял, не благодарите. — Благодарить не стану, — откликнулась Александра Алексеевна, вставая. Аня выдохнула. — Он правда часто о вас говорил, — сказала Людмила негромко, когда все остальные отвлекались. — Даже не знаю, зачем мама спросила про библиотеку — мы все о вас знаем… Аня не успела даже сформулировать ответ, потому что Володя уже ввалился в кухню с бумажным свёртком под мышкой. — Пироги с капустой, — объявил он, водружая свёрток на стол. — И с яблоками тоже взял, потому что был выбор. Александра Алексеевна молча приняла у него бумажный кулёк с чаем, взвесила в руке, одним взглядом дав понять всё, что думала о его покупке. Через несколько минут на столе появился настоящий чай, пироги были разложены на тарелке, и всё вместе это приобрело вид почти что нормального семейного чаепития. — Дикие цены, я скажу вам, — сообщил Володя. — И мука, и сахар… — А масло… — добавила Александра Алексеевна. — О масле и говорить не стоит. Аня обхватила крепкий, пахнущий смородиновым листом заваренный чай и кивнула. Она могла бы сказать, что знала, чем это кончится: и с ценами, и с войной, и со многим другим. Но не говорила, разумеется. — К лету ещё хуже будет, — произнесла она вместо этого, и это тоже была правда, только другого рода. Александра Алексеевна посмотрела на неё с мимолётным вниманием. — В условиях войны это неудивительно. — Затяжной войны, — повторил Володя Наступила пауза. Аня посмотрела на него. Оля фыркнула. Людмила опустила взгляд в чашку. Александра Алексеевна сказала ровно и без предисловий: — Он опять ходил в призывной пункт. Аня медленно повернула голову к Володе. — Что? — Я просто поинтересовался, — произнёс он с достоинством. — Он «поинтересовался» уже в третий раз, — уточнила Оля. — Стоит там и убеждает их, что он совершенно здоров и необходим фронту. Они его каждый раз разворачивают обратно. — Из-за судимостей не берут, — сказал Володя. — Но это же нелепо. Я вполне… — Ты идиот, — перебила Оля. — Оля, — сказала Александра Алексеевна. — Мама, он идиот. Ему говорят — не берут, так он снова идёт. Зачем? — Потому что там люди умирают, — у Володи что-то в голосе изменилось. — Потому что я не понимаю, как можно сидеть здесь и делать вид, что это не происходит. — Ты убиться хочешь, — сказала Людмила тихо. — Я не прошу вашего разрешения. — Ты его и не получишь, — сказала Александра Алексеевна. Голос у неё был совершенно спокойным и непреклонным. — Ты не пойдёшь. Это не обсуждается. Короткое молчание, в котором Аня физически ощутила, сколько раз этот разговор происходил до неё — за этим же столом, с теми же чашками и, вероятно, с тем же упрямством Володи. Она смотрела на него, затем молча взяла пирог и откусила. Тесто тонкое, яблоки не переслащенные. Внутренне она была совершенно согласна с Олей. — Аня, — сказал вдруг Володя, переключаясь, — послезавтра на открытие выставки пойдешь со мной. Аня перестала жевать. — Какой выставки? — Футуристов. В марте. Я же говорил. — Нет. — Говорил. — Нет, Володя. — Ну, может, не говорил вслух, — поправился он без малейшего смущения, — но подразумевал. «1915 год». Слышала? Аня слышала. 23 марта 1915 года, почти одновременно с петроградским «Трамваем В», в Москве в Художественном салоне Клавдии Михайловой открылась выставка «1915 год». Среди участников — оба Бурлюка, Кандинский, Гончарова, Маяковский, Каменский и другие… — Ты участвуешь? — спросила она осторожно, будто не знала. — Да. И ты идёшь. Александра Алексеевна, которая молчала с тех пор, как разговор свернул с войны, посмотрела на сына со строгостью. — Володя, — сказала она. — Ты хотя бы спросил девушку. — Я её спрашиваю. — Ты её ставишь перед фактом. — Это разные вещи, — поддержала Людмила, не поднимая взгляда от чашки. — В нашем случае это одно и то же, — объяснил Володя. Аня устало покачала головой. Но хотя бы разговор за столом смягчился. Стали обсуждать особенности выставки, странных друзей Володи и участие Ани во всем этом сюре. Володя зачитал свои стихи, Людмила рассказала о своей работе художника-дизайнера по тканям. Потом случилось самое интересное: — А давайте мы покажем вам детские фотографии Володи, — предложила Александра Алексеевна внезапно. — Мама, — Володя насупился. — Что, «мама»? Неси альбом. — Вы знаете, что Володя был круглым троечником? — добавила Оля. — Оля! Вот таким было первое знакомство с семьей Володи, что, как позже выяснилось, было частью программы по «доказательству серьезности намерений». *** Художественный салон Клавдии Михайловой на Большой Дмитровке. Аня услышала его раньше, чем увидела вывеску: низкий непрерывный гуд множества людей, говорящих одновременно, перебивающих и не слушающих. Привычный звук толпы, только с другим оттенком: здесь спорили. Не ругались и не скандалили, а именно спорили. — Слышишь? — сказал Володя, придерживая ей дверь. — Хорошая выставка. — Откуда ты знаешь, что хорошая? — Потому что скандалят. Плохие выставки молча обходят. Внутри было тесно, накурено и жарко. Пальто Аня едва успела сдать, ведь в раздевалке уже образовалась очередь. Зал оказался вытянутым, с высокими потолками и рядами окон, задёрнутых наполовину, отчего свет падал неровно: то слишком резко высвечивал какое-нибудь полотно, то погружал соседнее в тень. Развеска была плотной, местами откровенно хаотичной: картины висели в несколько рядов, иные почти впритык. Народу было много, и, что занятно, очень разного. Рядом с дамами в приличных шляпах топтались студенты в потрёпанных пальто. Пожилой господин с бородкой клинышком стоял перед большим полотном Машкова, сложив руки за спиной. Две гимназистки хихикали в углу, украдкой поглядывая на группу молодых людей у дальней стены. — Где твои работы? — спросила Аня. — Вон там. — Он кивнул куда-то в сторону правого крыла. — Потом покажу. Сначала пройдёмся. Они пошли вдоль стен. Володя здесь был в своей стихии, и она это видела по его поведению. Первым серьёзным препятствием на пути оказался Кончаловский. Его «Мотив для ковра» занимал добрую половину стены — огромное полотно с густыми, почти декоративными цветами, плотно уложенными по всей поверхности без единого просвета. Никакой глубины, никакой перспективы. только цвет, придавленный и оттого ещё более тяжёлый. Аня остановилась. — Ну? — Сказал Володя. — Сезанн по-русски, — отозвалась она. — Только шумнее. — Хм, — он посмотрел на неё с неожиданным интересом. — Верно сказала. Дальше шёл Машков: натюрморты с фруктами такой убеждённой телесности, что казалось, протяни руку и почувствуешь кожуру. — А это вообще что? — негромко спросила она, остановившись перед небольшим холстом, на котором несколько геометрических фигур расположились в пространстве, лишённом привычных ориентиров. Подпись гласила: «Лентулов». — Коллаж, — сказал Володя. — Он бумагу приклеивает. Фольгу иногда. Вон, смотри — видишь, где блестит? Аня пригляделась. Действительно — на одном из фрагментов холста поблёскивал кусочек золочёной бумаги, вклеенный в изображение архитектурного мотива. Это было странно и немного смешно. — А вот это, — Аня понизила голос, — я прошу прощения, что такое? Они стояли перед работой Ларионова. Вернее, перед тем, что занимало место работы Ларионова. К стене был прикреплён лист картона, к нему — обрывок географической карты, кусок верёвки, полоса какого-то плотного материала, загнутая спиралью. Под всем этим красовалась подпись: «Лучизм». — Лучизм, — повторил Володя. — Это Ларионов. Он имеет в виду, что картина — это не изображение предмета, а сам предмет. Объект. Вещь. Поэтому зачем писать верёвку, если можно повесить верёвку. — Мда… — Пойдём, Каменский где-то здесь. Василий сам нашёлся, возникнув сбоку с громким «Приветствую!» и хлопнув Володю по плечу так, что тот едва не расплескал чай, которым его кто-то успел снабдить в другом конце зала. Василий расхохотался, увидев, как Володя держал ее за руку. — Значит, правда всё, что он рассказывал. — Я ничего не рассказывал, — сказал Володя. — Рассказывал, — сказал Каменский. — «Аня теперь моя женщина», «не заглядывайся, Алеша», «а мы с Аней вместе стихи будем писать». Все уши протрещал. — Да? — удивилась Аня. — Что выставляешь, Вася? — перебил Володя, явно желая сменить тему. — «Передвижную», — Каменский обвёл рукой пространство зала, посмеиваясь. — Во всех залах хожу. Это и есть экспонат. Аня уставилась на него. — Вы сами — экспонат? — Именно. — Он был совершенно серьёзен. — Художник в пространстве выставки — тоже произведение искусства. Если хотите, можете меня рассматривать. — Я, пожалуй, воздержусь, — сказала Аня. — Жаль, — он снова расхохотался и куда-то исчез, сориентировавшись на чей-то отдалённый зов. В дальнем зале обнаружился Шагал — вернее, обнаружились три его работы, висевшие рядом. Аня замедлила шаг, потом остановилась совсем. Это было не похоже ни на что из виденного сегодня. Здесь был провинциальный дворик, написанный с такой тоскующей точностью, что было непонятно, откуда она бралась — из цвета, из пространства, из самого воздуха на холсте. Фигуры на картине не стояли на земле, как нормальные люди, а немного парили. Интересно, как он добился такого эффекта. — Шагал, — прочитала она вслух. — Из Витебска. Молодой совсем, — сказал Володя. — Хорошо? — Очень. Он помолчал рядом. — Пойдём, покажу свои, — сказал он наконец. Его работы висели в среднем зале — три полотна, и один лист с поэтической надписью, закреплённый между ними. Аня смотрела молча. Живопись у него была специфическая: что-то угловатое, с жесткими линиями и цветами без переходов и полутонов. — Ну? — спросил он, вновь ненавязчиво ожидая одобрения. — Красиво, — сказала Аня. — Что лучше получается — стихи или это? — Стихи лучше получаются, не стану врать. Он помолчал секунду. — Может и не зря вытурили из училища. Аня поняла, что он был близок к тому, чтобы раниться. — Я так говорю, потому что стихи у тебя получше Пушкинских. А живопись хорошая, своеобразная. По-европейски даже. Он посмотрел на неё со смущенным удивлением. — Таки лучше? — Да. Были бы приличнее — детей бы ими учили. Он прыснул. — Владимир Маяковский да в учебниках? Сложно представить. Я скорее тот, кем пугают учеников. Аня подумала, что это самое ошибочное, что она слышала от него. Если бы он только знал… — Разве вы не меняете реальность? Не заглядываете в будущее? Сложно представить будущее, где ты — пример для подражания? Володя помолчал. Он казался таким противоречивым: то гиперболизированно уверенный в себе, то скромный до невозможности. Где настоящий он? Ане было сложно понять. — Пошли, — он сказал, — хочу кое-что другое показать. Он снова взял ее за руку, но повел на этот раз к выходу из салона. Но они не покинули здание, а пошли вверх по лестнице. — Куда мы? — Куда надо. Аня не нашлась, что ответить, потому что они уже добрались до люка. Он откинулся с протяжным металлическим стоном, и в лицо ударило холодным мартовским воздухом. Москва лежала перед ней вся целиком. Она вышла на крышу и остановилась. Солнце стояло низко — часа через полтора должно было зайти совсем, но пока висело над горизонтом, тяжёлое и оранжевое. Оно освещало всё не сверху, а сбоку, и от этого у каждой крыши, каждой трубы, каждой луковицы колокольни была своя длинная тень, тянувшаяся строго на восток. Небо над головой было ещё дневным, глубокого синего цвета, почти фиолетовым у зенита, а у горизонта, там где садилось солнце, постепенно сгорало в полосах цвета от янтарного до почти красного. Купола Кремля поймали этот свет, держали его и тускло золотились. Дым из труб шёл вертикально: ветер стих. Где-то внизу позвякивал трамвай, домой возвращались люди с работы, играли дети. — Красиво, — выдохнула она, подходя ближе к краю. Затем обернулась и была шокирована. Володя, черт его возьми, стоял на одном колене. — Ты что творишь? — спросила она. — Аня, ты говорила, что я несерьезен. — Вставай давай! — Дослушай, — сказал он громче, доставая из кармана кольцо. — Я знаю, что это скоро и неожиданно. Аня внутренне закричала. Они встречались неделю! А он… он умышленно познакомил ее с семьей, а теперь вот это? — Володя… — начала она, но была перебита открывающимся люком. Оттуда выглянула голова Эльзы. — Володя, не прыгай! — воскликнула она, прежде чем сообразила, что происходит. Она вылезла из люка, слегка замарав свое белое платье, и посмотрела на них с непониманием. Володя поднялся с колена, оттряхивая штаны. — Володя, что происходит? Что ты делаешь? — Элла, мы закончили. Здесь тебе не место. — О чем ты говоришь? — Я же написал тебе письмо, — Володя настоял. Аня не знала, куда деться. Эльза же то бросала взгляд на нее, то на него. — Какое письмо? До меня ничего не доходило. Я пришла на твою выставку, как обещала, и спросила, где ты. Мне сказали, что ты на крыше, я и подумала, что ты собрался спрыгнуть. С чего бы ему прыгать? Почему она так подумала? — Что? — сказал он. — Я написал тебе письмо о расставании. О конце отношений. — О конце отношений? Ты не шутишь? — Да. — После всего, что я сделала ради тебя? После всей поддержки твоих бредовых идей и меланхолий? — Я прошу у тебя прощения. Но ты тоже что-то получала от меня. Твои слова несправедливы. — Что получала, сорняки на день рождения? — Элла… — Я тебе не «Элла». Она сделала несколько шагов к нему, встала перед ним и дала звонкую пощечину, сильную настолько, что голова Володи повернулась в бок. — Какая же я дура… — сказала Эльза, спускаясь по лестнице вниз. Белое платье испачкалось окончательно. Настало очень и очень странное молчание. Но не неловкое, потому что неловкость уже успела умереть для Ани. Она вознеслась в своем сознании до простого наблюдателя абсурдных сцен. — Прости, что тебе пришлось это увидеть, — в конце концов извинился Володя, глядя на нее виновато и с покрасневшей щекой. — Я не хочу больше видеть это кольцо. Это понятно? — Аня… — Я пойду домой. Она направилась к люку с решимостью не разговаривать с Володей еще неделю.