Оппортунизм в футуризме

— Надеюсь, у вас нет аллергии на пыль, — руководитель практики улыбнулся, как Ане показалось, самой гаденькой ухмылкой из своего репертуара, замок отворяя увесистой связкой ключей. Тяжёлая металлическая дверь со скрипом отворилась, на небольшую группу студентов пахнуло сухим прелым духом старого помещения. Архив был полон стопок бумаги, перевязанных бечевкой. Аня взглянула на это с некоторой тоской и помолилась богу о лёгком начале и скором конце практики, хотя и чувствовала, что молитвы останутся безответными. — Несколько правил, — не теряя натужной благожелательности, продолжил руководитель. — Во-первых, никаких источников огня. В архиве ни в коем случае нельзя курить — а особенно раскуривать сигары Маяковского, поверьте мне, каждая на счету! Была ли это шутка, Аня не поняла, но выдавила из себя вежливый смешок. Две другие одногруппницы последовали её примеру. — Во-вторых, хоть тайна личной переписки Владимира Владимировича уже не является такой уж тайной, пожалуйста, воздержитесь от фотографирования хранящихся здесь материалов — ну или хотя бы имейте совесть, делайте это без вспышки! — Не будем, конечно, — заверила она, одарив мужчину взглядом, полным честности и самоотверженности. — Ну и, в-третьих, не шумите! Это, в конце концов, музей, а не дискотека, колонки строго запрещены! — он подмигнул, явно довольный своим талантом преподавания. Сгорая от испанского стыда и желая поскорее избавиться от компании докучливого руководства, студентки закивали. Напоследок он назидательно погрозил им пальцем и вышел, не закрыв дверь до конца. Аня невпечатлённо покачала головой, подошла к упомянутой двери сама, толкнула её до полного закрытия и только потом вздохнула. Натянутая улыбка растаяла. Аня переглянулась с Гавриловой и Понасенковой, обменявшись солидарно отчаянными взорами. Каждый год часть студентов их направления посылали на практику в этот музей. Каждый год перед ними ставилась одна и та же задача: переместить бумаги из одного угла помещения в другой, в процессе сортируя написанное. Монотонная, долгая, на самом деле никому не нужная работа, придуманная исключительно для того, чтобы чем-то занять студентов в период практики. — С чего начнём? — Гаврилова, рыжая девушка в толстых очках, подала голос и кивнула в сторону полок. Понасенкова достала телефон и проверила время. Тряхнула коротким хвостом. — Мы здесь застряли на семь часов, — она почесала нос. У Ани он тоже начинал чесаться от пыли. — Семь часов ежедневно на протяжении месяца, — уточнила она. — Вы, мы и Маяковский. — Может, закажем чего-нибудь поесть? — Не откажусь, — Гаврилова кивнула и подошла к ближайшей стопке бумаг. — Пицца под стоны о Лилечке хорошо пойдёт. Аня прыснула от смеха. — Главное — не под стихи о розах, — ехидно заметила она. Гаврилова поджала губы. — Вообще-то, он не писал… — Я знаю. Это называется “шутка”. — Вам какую? — Аня уставилась на Понасенкову, повернувшую в их сторону телефон с открытым приложением доставки. — Я не думаю, что проносить сюда еду и напитки — хорошая идея. Лучше поесть вне архива. — Ладно, госпожа руководительница, — Понасенкова закатила глаза и подошла к двери. — Тогда мы сначала подкрепимся. Аня кивнула. — А я начну. Раньше закончим — раньше свалим. — Дело твоё. Таким образом она осталась с Володей наедине. Разбор писем и текстов поэта не являлся таким увлекающе скандальным делом, как могло показаться на первый взгляд. В основном это были бытовые моменты или вопросы, касающиеся не особо известных событий того времени. Находились и обрывки стихов, которые позже стали полноценными произведениями, черновые наброски строк и листы до того помятые и изорванные, что не оставалось сомнений: их вынули из мусорки. Поскольку велели рассортировать хронологически — этим Аня и занялась, сверяя даты и даже ведя записи для инвентаризации. Делать это было не так уж и трудно, но муторно и отчаянно долго. К тому же все поверхности, кроме небольшой, побитой жизнью и временем табуретки, были уже заняты художественной макулатурой. Записи приходилось вести, положив тетрадь на сидение, сидя на корточках. Аня подошла к бумагам у стены и отодвинула их ближе к краю стола — это потребовало немалой ловкости. Однако прежде чем приниматься за следующую стопку, она вздохнула и всё же взглянула в сторону двери. Она уже успела закончить с первой, а девчонок всё не было. Случаем, не подумали ли они, что можно спихнуть всё на неё? Аня их не так хорошо знала, чтобы судить, но в груди у неё расцветало плохое предчувствие. С мыслями о справедливости она и нацепила рюкзак, собираясь выйти за одногруппницами и разобраться с их продолжающимся отсутствием. Пальцы уже коснулись дверной ручки, когда она услышала бумажный шелест и звук соприкосновения с кафелем. Аня обернулась и заметила, как одно из писем поэта упало на пол. Если бы руководитель нашёл архив таким, то вряд ли бы обрадовался. Она несколькими шагами приблизилась к сложенному листку, наклонилась и подняла. «Аннѣ Грозовой» — было написано размашистым почерком. Глаза расширились в удивлении. Какое совпадение, подумалось ей. Она, конечно, встречала тёзок — но никогда настолько полных. Аня тут же раскрыла и прошлась по строкам, быстренько вчитываясь в текст. «Аня, Анна! Громыхаетъ здѣсь всё желѣзомъ и вѣтромъ, а я стою, какъ дуракъ, посреди этого грохота и думаю только объ одномъ — гдѣ ты, чёртъ возьми. Скучаю. По твоему голосу, по тому, какъ мы вмѣстѣ рвали старый міръ на куски и сколачивали новый — строка къ строкѣ, крикъ къ крику. Безъ тебя стихи выходятъ тяжёлые. А то и вообще не выходятъ. Пріѣзжай. Или я пріѣду. Или давай хоть въ письмахъ продолжимъ бить по старому быту, пока онъ не развалился окончательно. Твой Володя Маяковскій» «Забавно», — подумала Аня. И это была последняя мысль, которая успела у неё сформироваться. Письмо вспыхнуло у неё в руках белым, ослепительным светом. Он прошёл сквозь её пальцы, руки окрасились розовым, а затем свечение перешло и на неё саму — и мир исчез. Осталась пустота. Несколько мгновений не было ни звуков, ни запахов, перед глазами плавали выжженные на сетчатке буквы. Казалось, не существовало даже гравитации. А затем всё вернулось — столь же резко, как и исчезло. По коже лёгкой прохладой скользил сквозняк. Слышался лязг посуды, что-то кипело, что-то издавало ровный гул. Прямо перед собой Аня услышала чьи-то шаги и быстро-быстро заморгала, пытаясь восстановить зрение. — Тёма! Ужин! Марш на кухню! Что-то разбилось. — Вы кто такая?! Наконец глаза смогли сфокусироваться на объектах перед ней. В поле зрения появилась фигура полной женщины в домашнем халате с лицом шокированным и крайне возмущенным. По деревянному полу рассыпались осколки фарфора вперемешку с гречневой кашей. Ровненькая котлета покатилась по полу и остановилась у носка правого кроссовка. — Что?.. — вырвалось у Ани. Быстро оглядевшись, Аня поняла, что вместо пыльного архива она стояла на кухне чьей-то старинной квартиры: дровяная плита с чугунными конфорками, огромная печь и доисторическая мебель. — Грабители! Оборванцы! — воскликнула женщина. Аня не понимала, что происходит. Но было ясно одно: ей здесь не рады. Женщина в ярости схватила с плиты сковороду и замахнулась. Аня едва успела отступить — раскалённая сковорода прошла в миллиметрах от её носа. Лицо обдало жаром. Аня в ужасе шарахнулась назад. Холодный сквозняк прошёлся по её ногам. Окно! Времени на размышления не было — Аня бросилась к открытому окну, кинулась на подоконник. Слава богу, это был всего лишь второй этаж. Она едва успела выпрыгнуть. Вслед неслись возмущённые вопли женщины. — Городовой! Городовой! Безобразие! Аня осознала в последнее мгновение, что не знала, куда падала, и уж точно не заметила человека под ней. Громкий визг смешался с глухим мужским стоном. Аня перевела взгляд ниже. — Боже, простите! — она вскочила, с ужасом оглядывая пострадавшего. Это был парень её возраста — худой, черноволосый и нескладный. — Вам помочь? — Городовой! — не переставала та женщина. Пострадавший вскочил так резво, словно не был мгновение назад способен только лежать и стонать. Тёмные глаза комично широко расширились от испуга. — Вот же ж! — выдохнул он, панически пытаясь собрать разлетевшиеся листы. Аня оглянулась. Через дорогу к ним уже, чеканя шаг, приближался мужчина в фуражке и тёмном плаще. Аня осознала ещё несколько фактов. Во-первых, она понятия не имела, где находится. Всё окружение было странным: улица совершенно не похожа на ту, что она знала, не было никаких ориентиров, кроме фасада Музея Маяковского, — вот только и он был не такой, каким должен быть. На входе в музей должна была стоять громадная конструкция футуристического вида. И она точно знала, что в Музее Маяковского уже полвека как никто не живёт. Решение принималось за мгновения. Аня побежала направо. Нырнула в переулок… И на повороте её плечом толкнул уже знакомый парень. — Какого?.. — Виноват! — откликнулся он. Он был выше. Значительно выше: где-то на голову превосходил Аню по росту. И бежал потому быстрее и даже обогнал её. Она бросила на него возмущённый взгляд. Но искра идеи вспыхнула в её сознании. В отчаянном прыжке она подобралась к нему на расстояние вытянутой руки и схватила его за предплечье. Он дёрнулся и оглянулся, от испуга его зрачки были расширены. Нехотя молодой человек остановился. — Отцепись! — Нет! — Ты меня замедлишь! — А ты меня — ускоришь! — Вот вы где! — прокричал третий голос. Оба обернулись и увидели оставленного позади городового. Черти… Аню понесло. Парень, вопреки своим опасениям, нисколько не потерял скорости — и она через шаг пропускала землю, ощущая себя скорее воздушным змеем на верёвочке, чем человеком. — Туда! — непонятно зачем воскликнул парень и понёсся вперёд, в просвет в конце узкого переулка. Аня, не имея возможности остановиться, последовала за ним. Они выскочили на мостовую. Взгляду Ани открылась широкая дорога — то, что она бы назвала проезжей частью. Парень потащил её напрямую, пересекать её поперёк движения — и им наперерез вынесло повозку, запряжённую лошадью. Аня вскрикнула, лошадь взвилась на дыбы. Она никогда раньше не видела копыта лошади вблизи — и предпочла бы никогда не видеть их и впредь. Шок от такой встречи не успел пройти, а парень снова потянул её вперёд. Ноги послушно понесли Аню за ним. Одышка уже близилась, и она чувствовала, что скоро лёгкие сдадутся. Но, к счастью, показалась толпа — в неё они и нырнули. Люди в одежде крайне старомодной собрались около подобия рынка. Лавки были наполнены фруктами, овощами и едой разного рода. Аня почти утонула в плотности присутствующих, и только рука незнакомца была её направлением. — Расступитесь! Здесь преступники! — раздался неприятный тембр городового. Какой же настырный! Парень потянул — на этот раз чуть мягче — её в сторону какой-то торговой лавки, владелец которой отвлёкся. Они пригнулись и подлезли под прилавок. Аня задела локтём металлически загудевшую клетку с курами. У Аниной щеки звякнула щеколда. Куры тревожно заквохтали. Локоть заныл — похоже, он побаливал ещё от падения со второго этажа, чего Аня совершенно не заметила из-за выброса адреналина, от которого до сих пор судорогой сводило зубы. Парниша замер, прислушиваясь, затем с грустью оглядел помятые и потрёпанные плакаты, которые он слишком сильно сжимал в левой руке. Аня виновато поморщилась. — Извини. Он стрельнул в неё глазами. — Извиняю, — потом призадумался. — Я Володя, кстати. — Аня. Аня протянула Володе руку. Володя удивлённо приподнял брови, затем ухмыльнулся и ответил на рукопожатие. — Ага, попались! — городовой наклонился через прилавок, раскрыв их укрытие. Володя вскрикнул. Аня же сделала первое, что пришло ей в голову. Она дёрнула щеколду, разворачивая клетку. Куры брызнули наружу с взбудораженным квохтанием. Смытый в мельтешении перьев, птичьих криках и хлопках крыльев городовой отступил, а Аня потянула Володю наружу. Они вновь побежали — не разбирая дороги, то и дело сбивая людей и перепрыгивая через стоящие на дороге предметы — какие-то горшки, ящики, тюки с сеном… Они смогли отдышаться только тогда, когда покинули рынок и залезли в какой-то подвал. Володя явно был местным. — Какой прилипала, — заявила Аня, все еще жадно глотая воздух. — И не говори, — Володя вздохнул, вытирая пот со лба. Некоторое время они молчали, оглядывая друг друга. Потом он сказал: — Ты откуда вообще взялась такая? — А ты сам зачем за мной побежал? — она оборонительно сложила руки на груди. — Это ты за мной побежала! — возмутился он. — Не бежала я за тобой! За мной погнался этот мужик! — Я думал, он за мной? — озадаченно почесал затылок Володя. — Зачем ему за тобой бежать? — подозрительно прищурилась Аня. — Государство не особо одобряет пробивающийся голос пролетариата, — с каким-то намёком в голосе заявил он. — Ага, — скептически протянула Аня. — Понятно… Он сложил руки на груди и искривил одну бровь. — Что, ты против? — затем его взгляд опустился на ее ноги. — По тебе не скажешь, что буржуйка. Скорее наоборот. — Что меня выдало? — Аня закатила глаза. Затем опустила взгляд на свои рваные джинсы. Потом — на его хоть и слегка потрепанные жизнью, довольно ухоженные, но крайне старомодные брюки. — Хм. Володя на это даже не ответил. На его лице было крайне красноречивое выражение. — Послушай, из нас двоих скорее ты походишь на сбежавшего из театрального кружка «Священная Русь», — она кивнула на его косоворотку. — Бредовая ты дева, Аня. И бедовая. Аня выдохнула, спиной прислонившись к деревянной стене. Она была прохладной и слегка сыроватой, блузка от этого явно придёт в негодность, но Аню это сейчас волновало меньше всего. Пальцы подрагивали. Она сжала их в кулаки, надеясь унять дрожь. — Скажи, в Москве какие-то съёмки идут? — спросила она. — Лошади, повозки, куры и… ты. — Из твоего рта не выходит ничего дельного. Ни даже понятного. — А из твоего ничего полезного, — Аня потёрла виски. Голова начинала побаливать. Смутная догадка зрела на краю её сознания. — А где мы вообще? — На Немецкой. Аня непонимающе посмотрела на него. — Мы же в центре, какая Немецкая? — Вот именно. На местную не похожа, так чего мелешь чепуху? Слова кольнули её раздражением по нервам. Она поняла, что сейчас они только оскорблять друг друга и могли и в действительности полезного от него не добиться. С такими мыслями Аня и начала подниматься по лестнице наружу, надеясь, что тот мужчина уже отстал. Но остановилась на полпути, ведь крепкая рука схватилась за её и она поддалась и даже чуть не упала. — Эй… — Ты куда собралась? Сдать нас хочешь? Стой тут. — Да ушёл наверняка, — она настояла. — Фараон так легко не отлипнет. Будет шастать по округе. Переждать надо, говорю. Что ты неспокойная такая? — Фараон? — И с револьвером. Хочешь, чтобы тебя подстрелили? Аня отдёрнула руку, освобождаясь. — Ты его знаешь, что ли? Володя хмыкнул. — Не местная, точно. Городовой, то есть фараон, это пёс самодержавия. Якобы следят за порядком, на деле служат тварям. Аня понимала его через раз, но это и заставило её заподозрить неладное и ещё более устремиться наверх. Она побежала по лесенкам, оставляя его ругаться. Снаружи по ней ударил холод, который она не замечала на бегу. А было же лето, что так похолодало? И так быстро стемнело… Она начала оглядываться, подтверждая свои догадки. Глаза сразу зацепились за карету у противоположного дома и коня рядом — это уже десятый гужевой транспорт, с которым она столкнулась. Проходящие люди оглядывались на неё с осуждением и сами были одеты совершенно иначе: мужчина в цилиндре сопровождал женщину в длинном платье с корсетом и шляпой с вуалью, а другой в рубахе и льняной устаревшей куртке. Быть такого не могло. Аня велела себе не паниковать и искать дальше. Заметила объявление на ближайшей стене. Подойдя к нему, она вчиталась в текст. «Объявленіе Гг. домовладѣльцы, квартиронаниматели и обыватели! Въ виду наступившаго осенняго времени и усилившагося въ послѣдніе дни дождя, Московская Городская Управа напоминаетъ о необходимости соблюденія чистоты и порядка на улицахъ, переулкахъ и дворахъ первопрестольной столицы…». Осознание обрушилось на Аню ливнем фактов: всё, что она видела с тех пор, как покинула дом той женщины, было не из её времени. И это не Володя был странным, а она. В голове начало звенеть, внутри всё сжалось, а ноги начали дрожать. — Ты чтобы просто стоять здесь вылезла из подвала? — донеслось до неё. Краем сознания она зафиксировала Володю, что вышел за ней. Она ещё упорнее осмотрела его одежду вместо ответа. Всё устаревшее. Но при этом не старое — ношенное, но не экспонатного вида. — Володя. — А? — А сейчас какой год? — Совсем сбрендила? — Пожалуйста, — взмолилась она без прежней колкости, убирая руки и встречаясь с ним взглядом, — ответь. — Ну четырнадцатый. — Тысяча девятьсот четырнадцатый? — Ну не четырнадцатый от Христова же, Аня. Она покачала головой, закрыла лицо руками и попыталась успокоиться. Дыхание стало неровным, грудь вздымалась, глаза защипало… а из горла вырвался надломленный всхлип. — Ты чего?.. — спросил Володя. Его вопрос подтолкнул её дальше к краю — слеза покатилась по щеке. Потом вторая, третья, и она уже не могла остановить поток. — Эй, эй, подожди, что случилось? Аня… Рыдание не прекратилось: слёзы текли, плечи тряслись, а она сама была в отчаянии. — Подумаешь, фараон. Ну с кем не бывает? — он подошёл ближе и положил руку на её спину в усилии утешить. — Это не оно… — вставила она между всхлипами, убирая свои руки с лица, — мне… я не отсюда, мне идти некуда. Что я буду делать? — спрашивала она скорее себя, чем ошарашенного парня. Тот продолжал неумело гладить её по спине, похлопывая. — Что не местная, я понял. Но некуда идти? Как ты приехала сюда? Тебе деньги обратно нужны? Аня подумала. Деньги бы ей не помешали, но куда ей ехать? Если она действительно… в прошлом, то следует искать путь в будущее? Это вообще возможно? Теории, что она читала о логичном путешествии во времени, не дружили с возвращением обратно. С другой стороны, есть у этого правила исключения? Она не знала. Она ничего не знала. Но она также поняла, немного успокоившись, что не может сказать кому-либо о будущем: ей просто не поверят, в лучшем случае заключат в больницу. — Нет, я… я не могу вернуться. Меня никто не ждёт, — ответила Аня, всё ещё дрожа и мелко плача. — Как это? А семья? А что сказать? — Отца, я никогда не видела, — выдала Аня, что было правдой, — а мама… — она отвела взгляд. Володя скорчил жалостливое лицо человека, на которого обрушили ненужную печальную информацию. — Соболезную… — Прости. Я не знаю, зачем тебе это рассказываю. Внезапно ей стало неприятно от собственной слабости. Что это такое? Расплакалась перед незнакомцем, поведала непонятно о чём. Не помогать же он станет первой встречной. — И что, вообще некуда идти? Родственников нет? Она помотала головой, снова обращая внимание на проходящих в странных прикидах, которые открыто пялились на них. — А зачем ты приехала в Москву? Над этими словами Аня задумалась. А зачем сироте приезжать в Москву? — За работой. — Не нашла? — Нет… Володя тяжело вздохнул, как будто только понял, с чем имеет дело. — Ну, это… ко мне нельзя, — сказал он, оправдываясь. — У меня сёстры, мать… да я и сам, наверное, сегодня домой не пойду — мало ли? Подкараулят ещё у дома. Так вот что он там делал — жил. А она взяла и свалилась на бедного… какой кошмар. — Ты мне ничем не обязан, — Аня вытерла мокрые щёки, окончательно взяв себя в руки. — Сорвалась, прости. — А у меня друг есть, — вдруг заявил Володя, — а у друга свободное место найдётся. В его словах звучала уверенность человека, который точно знал, что так и будет. — Я… — Аня открыла рот, чтобы отказаться, но осознание отсутствия других перспектив ударило по ней сильнее, чем приличия. — Тебе ж некуда идти? — Да… — Так пойдём! Она с минуту раздумывала, пока он смотрел на неё с оживлёнными глазами. Перспективы были не лучшими. Но с чего-то стоило начать, и принять предложенную помощь казалось вариантом лучшим, чем осенью ночевать под мостом. — Хорошо.

***

— Это же как так получилось? — удивлялся Василий. Василий, друг Володи «с комнатой», накрыл на стол фруктами и чаем и принялся расспрашивать их, зачем пожаловали. Это был кудрявый, усатый и прямо-таки изливающийся энергией мужчина, который не мог усидеть на месте, а когда сидел, то беспокойно подёргивал ногой. И улыбался — то было первым, что Аня заметила о нём. — Извините, что потревожила, — в который раз сказала она, пытаясь сгладить ситуацию. — Да прекрати ты извиняться! Лучше скажи, откуда ты? Что это за деревня такая, где не к кому податься? — Василий спросил, постукивая по столу. — Что ж за несправедливость? — И не говори, — поддакивал Володя, сидевший рядом и грызущий яблоко. — Из Плюшкино, — на ходу придумывала Аня. — Там я жила у тётки, а тётка прогнала, когда умерла мама. На последние деньги приехала в Москву. Вот… Взгляд Василия то и дело падал на её ноги в порванных джинсах. На вид было крайне странно лицезреть такое. Аня представляла, какой оборванкой они её считали. Но пока это ей играло на руку. — Так и прогнала? — У неё просто сын женился… — Не оправдывай. Это недостойно, как ни посмотри! — Володя стукнул по столу так, что пиалы затряслись, а чай чуть не пролился. — Я б посмотрел на неё… — Потише, Володя, — шикнул Василий, кладя руку на его плечо. — Ночь на дворе, соседи меня и так не жалуют. — Пропащая женщина, — буркнул тот под нос. Аня не знала, что сказать. Извинилась она раз сто, а поблагодарила и того больше — за то, что не против принять у себя. А врать без оглядки не хотела, ведь сама потом запутается во лжи. — Подожди, — вдруг Володя зыркнул на неё. — Ты чего? — Что? — не поняла она. — Ты с жизнью попрощаться решила? Поэтому упала на меня? С крыши спрыгнула, чертовка! — Чего? — глаза Василия расширились. — Как это — спрыгнула? — Когда за мной погнался фараон, она упала на меня с крыши, — со знанием поведал Володя. — Вот почему! Аня понимала, как он пришёл к такому выводу, но менее абсурдным от того сказанное не являлось. Не только деревенская оборванка, но и суицидница. Дожили. Она лишь опустила голову, разглядывая голубые нитки джинс. Пусть жалеет, думалось ей, пусть. — Ай, бедовая… — Анна, нельзя терять надежды, — уверил Василий, — я уверен, что всё у вас получится. — Извините… Володя хохотнул. — Перед собой извинись. Нам-то что? Василий отпил немного чая. — Не говори так, Володя, — он вздохнул. — Нас, Анна, очень беспокоит ваш неудавшийся суицид. Это всё же неправильно. — Я понимаю. Я просто… поддалась слабости мгновения. — Просто стало душно жить? — Володя изогнул бровь, привнося некоторой иронии. Аня сразу уловила отсылку и улыбнулась. — Холодный мрак и скука, да. — Читала? — поразился он так очевидно, что она даже оскорбилась. Было ясно, что для них сформировался образ некоей совершенно далёкой от разумного девчонки, неспособной на грамоту и толковую мысль. — Читала, — подтвердила она, — хотя предпочитаю старуху-процентщицу. — Хм. Любишь классику? — в глазах Володи возник какой-то азарт. — А мы её отвергаем! — Как это? — Классика — парфюмерный блуд, ненужный багаж. Прошлое, которое тормозит будущее, — сказал он с довольной улыбкой. — Так что ж ты цитируешь Достоевского? И разве знания будущего не построены на прошлом? — Аня нахмурилась. Это зацепило обоих мужчин. Они как-то оба приподнялись, нахохлились визуально. — Успех этого времени в отказе от канонов, — подхватил Василий. — В этом и суть нашего движения. Мы — гордые футуристы. — Что, как Маяковский? — спросила Аня прежде, чем подумала. Эти слова породили торжество на лице Володи. — Слышала обо мне? — Чего? — Слышала же! Вот те на, Вася, не зря мы всю Русь объездили, — он хлопнул по своему колену. — Даже знают в Плюшкино. — Подожди, что? — Аня посмотрела на него как на Безумного, по-новому рассматривая его лицо и автоматически сопоставляя с портретом Владимира Владимировича. Высокий лоб, резко очерченные скулы, тяжёлый подбородок, крупный нос… только моложе, гораздо моложе фотографий, виденных ей… — Я — Владимир Маяковский, — представился Володя, вставая на ноги и выпрямляясь на все свои 190 сантиметров.