Вырезанные сцены: Ганнибал, второй сезон

Уилл поднялся на ноги и зашагал по камере, мышцы были напряжены от волнения. Он считал шаги от одного конца до другого, затем возвращался обратно. Каждый дюйм его кожи горел, покалывал, и колючий комбинезон, который он был вынужден носить, нисколько не помогал. В нем пульсировала ярость, и он впился ногтями в ладони так сильно, что на них оставались багровые следы. «Мне не хватает воспаления мозга, — с горечью подумал он. — Благодаря ему время шло быстрее». Уилл остановился и прислонился лбом к холодному металлу решетки камеры. — Блядь, — прошептал он сквозь стиснутые зубы. Его внутренний монолог, его собственный голос, та часть его разума, которая говорила с ним… звучала как Ганнибал гребаный Лектер. Акцент, манера речи, все. И все же она говорила от первого лица, как будто они были одним и тем же человеком. Мысли Уилла, словно слетевшие с губ Ганнибала. Уилл знал, что такое изоляция. Он знал, как противостоять одиночеству. Он мог это пережить. Ему просто нужно было сбежать в мир своего воображения. Это хорошо помогало ему с тех пор, как его перевели в Балтиморскую государственную больницу для душевнобольных преступников после лечения в больнице. Опустившись на комковатый прямоугольник, служивший ему матрасом, он откинулся назад и закрыл глаза. Он воспроизводил образы из памяти. Вокруг него журчал ручей, просторы кристально чистой воды, омывавшей его. Уилл представлял, как забрасывает удочку, вытаскивает ее, глубоко вдыхает свежий утренний воздух — одинокий, терпеливый рыбак. Разум и тело Уилла постепенно расслаблялись, когда он переносился в это любимое место для рыбалки. Постоянный шум воды притупился, стих, теряя свою сверкающую чистоту и смягчаясь в его разуме. Звук превратился в стук дождя по лобовому стеклу автомобиля. И вот Уилл снова в Bentley Ганнибала, лоб прижат к холодному стеклу окна, в то время как Ганнибал вез их в Миннесоту. Семнадцатичасовая поездка. Он проспал большую часть пути, но были остановки на заправках. Он смутно помнил, как, спотыкаясь, забрел в туалет Quik Trip с пистолетом за поясом, Ганнибала нигде не было видно. При желании Ганнибал мог в любой момент сбежать, позвонить в полицию или просто уехать. И пропустить последний акт столь прекрасно написанного театрального произведения? Зачем уходить до драматической развязки? — Заткнись, — прошептал он неслышно, прижимая костяшки пальцев к виску. Постоянное присутствие Ганнибала в его разуме ощущалось как повторяющееся вторжение каждый раз, когда он его слышал, соль на рану. Но попытка отогнать его не только вызвала головную боль, но и все еще заживающая пулевая рана в плече вспыхнула огнем, как если бы он взял за руку партнера по танцу. Возможно, ты вернулся сюда не в поисках убийцы. Возможно, ты вернулся сюда, чтобы найти себя. Ты убил человека в этой самой комнате. Уилл все еще не был уверен, что Ганнибал хотел, чтобы он увидел в тот момент. Но вспышка понимания грозила превратиться в пламя где-то глубоко в тени его подсознания. …твое становление. Он не помнил, чтобы Ганнибал когда-либо говорил ему эти слова, но они звучали с уверенностью, отскакивая от одного края его головы к другому неумолимым эхом. Но то, что Уилл увидел на той залитой кровью кухне, то, что погребло его под обвалом понимания, было тем, кем Ганнибал был на самом деле. Убийцей. И не только это. Уилл, нравилось ему это или нет, достиг того момента, когда он мог простить определенные виды отнятия жизни. Понять их, по крайней мере. Но Ганнибал не просто стирал с лица земли других людей. Он делал это преднамеренно, с холодным, точным расчетом, заранее планируя каждый шаг. Эти действия были очень далеки от выстрела в человека, который только что перерезал горло своей дочери. И что еще хуже, он собирался разрушить жизнь Уилла, вынуждая его взять вину на себя, уничтожая его существование медленным разложением. Настолько безразличный, чтобы даже не покончить с этим быстро — Ганнибал был совершенно не против страданий Уилла, его увядания в камере до старости за преступления, которых он не совершал. Это был очень специфический вид жестокости. Нет, они не были одинаковы. Не были. Если бы ты поддался тем порывам, что так долго подавлял, взрастил их как вдохновение, которыми они и являются, ты бы стал кем-то совсем другим. С раздосадованным вздохом Уилл открыл глаза. Он заложил руки за голову и уставился на грязный потолок, наблюдая, как многоножка ползет из одной щели в другую. На этот раз он позволил словам Ганнибала эхом отражаться в его голове столько раз, сколько им вздумается, пытаясь вычленить их смысл. В то время, когда другие люди боятся своей изоляции, твоя стала для тебя понятной. Ты одинок, потому что уникален. — Я так же одинок, как и ты, — прошептал Уилл в темный угол своей камеры. Я так же одинок, как и ты. Но они не были одиноки, не в тот момент. Они стояли вместе на той залитой кровью кухне, где каждый из них отнял жизнь: Гаррет Джейкоб Хоббс и Эбигейл, жизнь обоих завершилась в самом сердце дома, где на семейном столе стоял хлеб насущный. Взрастил их как вдохновение, которыми они и являются. — Взрастил, — тихо сказал он, не осознавая, что разговаривает сам с собой в своей камере в психиатрическом учреждении. Он определенно подходил на роль, которую ему отвел Ганнибал. Взрастил. Ухаживал, как Стамметс и его грибной сад. Выращивал с любящей заботой. Становился чем-то новым, связанным органической сетью, имитирующей мозг. Ганнибал хотел, чтобы он убил Гаррета Джейкоба Хоббса. Ганнибал хотел, чтобы он увидел. Я хочу, чтобы ты увидел меня. Заведи его и смотри, как он идет. Он вспомнил их день в оранжерее Роулингса. Бабочки. Ганнибал помог ему построить куколку, но Уиллу предстояло вырваться из нее самому. Научиться летать. Что бы ни говорили об аде — по крайней мере, там не одиноко. Когда Люцифер пал, он пал вместе со своими товарищами. Он никогда не был один. Уилл прижал к глазам пальцы и закрыл основанием ладони рот, чтобы заглушить звук, который грозил вырваться наружу. Если бы он закричал, он бы не смог остановиться. Ганнибал хотел, чтобы Уилл стал подобным ему. Тогда они могли бы разделить все. «Я думал, уже разделили», — несчастно подумал Уилл, лишь в последнюю секунду осознавая, что его мысли все еще звучат голосом Ганнибала. Но если это было правдой, если Ганнибал подготавливал его, зачем было подставлять его? Зачем предпринимать все необходимые меры, чтобы он до конца жизни гнил в камере? Если уж на то пошло, это казалось колоссальной тратой времени. — Мистер Грэм? Уилл резко сел. У двери его камеры стояли два санитара в белых халатах. Это был Эд, высокий в очках, и Салли, худой с длинным носом. Конечно, ему их не представили, но Уилл слышал их разговор и определил их имена по обрывкам разговоров остального персонала. — У вас назначена встреча, — сказал Эд, снимая ключи с пояса. — Еще рано, не так ли? — он еще даже не позавтракал. Теперь, когда его энцефалит вылечили, Уилл мог гораздо успешнее оценивать течение времени. — Подойдите к двери, — продолжил Эд в своей ровной, тягучей манере. Уилл послушался и подчинился, когда ему дали смирительную рубашку и велели надеть ее. Твой комментарий о смирительной рубашке натолкнул меня на идею. Уилл так быстро отогнал от себя образы того, что произошло той ночью, что это вызвало у него мысленную морскую болезнь. Он слышал мягкое дыхание оленя, как если бы тот стоял прямо за его плечом — тихое фырканье и сопение. — Повернитесь и встаньте лицом к стене. Уилл сделал, как ему было велено, наполовину ожидая увидеть кошмарное существо. Но там была лишь испещренная вмятинами поверхность стены, которую он уже запомнил. Дверь открылась, и санитары вошли. Один из них грубо зафиксировал его руки и застегнул ремешки смирительной рубашки за спиной, затем повернул его. Салли держал двухколесную тачку, похожую на ту, что используется для перемещения стопок коробок. Разница заключалась в том, что она была покрыта резиновой подкладкой и имела прикрепленные ремни и застежки. — Это Джолин, — Салли указал на приспособление. — Понимаешь? Потому что это тележка. Уилл лишь бросил на него испепеляющий взгляд. — Ты будешь стоять здесь, — Салли указал на нижнюю часть тележки. — Мы тебя пристегнем, и вот, — он произносил каждое слово неторопливо, будто разговаривал с маленьким ребенком. — Не придется идти самому. Понял? Уилл продолжал смотреть на него, в нем бурлило презрение. — Я сумасшедший, а не глухой, — пробормотал он. — Пожалуйста, встаньте на платформу, мистер Грэм, — попросил Эд с налетом вежливости, которая едва скрывала его собственное презрение. Уилл неохотно подчинился и позволил им пристегнуть его. Завершающим унижением стала противоукусная маска, которую Салли надел на голову Уилла и затянул до ощущения дискомфорта. У него сжался желудок, когда Эд наклонил его назад и выкатил из камеры. Салли открыл ворота в конце тюремного блока, и они проехали по нескольким похожим на подземелья коридорам, которых Уилл прежде не видел. Одна комната, мимо которой они проехали, была обозначена как «прачечная», а другая — как «котельная». Наконец, они добрались до конца коридора и оказались перед тем, что выглядело как служебный грузовой лифт. Салли отпер ворота и распахнул их. Эд вкатил Уилла внутрь, повернув его лицом к воротам, после чего вышел из лифта и закрыл за собой дверь. — Что за черт? — попытался сказать Уилл сквозь маску, но слова прозвучали приглушенно. — Посмотри на время! — Салли указал на свои часы. — У нас установленный профсоюзом перерыв. Ты же знаешь, как это бывает. — Мы скоро вернемся, мистер Грэм, — Эд нажал кнопку на стене, и лифт поехал вниз с визгом ржавых тросов и несколькими рывками, от которых в животе Уилла появилось извивающееся ощущение, словно от одной из многочисленных многоножек отделения. От паники он дышал быстро и тяжело, и выдохи скрежетали сквозь отверстия маски. Лифт остановился этажом ниже. Ворота здесь уже были открыты, и открывался вид на тусклую, сырую комнату, полную забытых диковинок — устаревшее оборудование, коробки со старыми файлами пациентов, сломанные каталки и стопки непроданных экземпляров книги по самоусовершенствованию доктора Чилтона, опубликованной им в 90-х годах — «Однажды мой мозг просто открылся!». Уилл подавил смешок, который, вероятно, вырвался бы как пронзительный крик, переплетенный с окружавшим его роем ужаса. Было бы удивительно, если бы здесь были камеры видеонаблюдения, и у Чилтона не было причин записывать звук складского помещения. Несмотря на ситуацию, было облегчением избавиться от бремени постоянного наблюдения. Может быть, это была какая-то уловка санитаров. Некое издевательство. Они оставят его здесь, чтобы преподать ему урок. Ему не стоило так много болтать… Уилл услышал слабый звук шагов по пыльному бетонному полу. Ганнибал Лектер ступил на платформу лифта, освещенную слабым светом из шахты наверху. Ярость, не имеющая сходства ни с чем, что Уилл когда-либо знал, грозила разорвать его надвое. Адское пламя охватило его, оставляя за собой разрушение. Вслед за ним пепел — дикая, ненасытная скорбь, голод сердца. Он не мог двигаться. Не мог говорить. Когда он вчера стоял лицом к лицу с Ганнибалом в своей камере, зная, что охранники рядом и Чилтон, вероятно, подслушивает их разговор, он чувствовал себя смелым. Праведным. Он угрожал Ганнибалу расплатой, изложил все, сказал именно то, что нужно было сказать. Но здесь, сейчас, он был один и во власти Ганнибала. Снова. Ганнибал подошел и встал перед ним, в пальто, под которым был безупречный костюм. Его выражение лица было… невыразительным. Это была словно живая маска, но проявляющая лишь генетическое отражение того, на что способно человеческое лицо. — Здравствуй, Уилл, — сказал он, и его голос звучал достаточно тепло и по-человечески, чтобы сойти за правду, если не знать, что искать. Уилл молчал — не мог заставить себя пошевелить губами, слова застряли глубоко внутри него. Все, что он мог делать, это пытаться дышать, пока Ганнибал подходил еще ближе. Он наклонился, его лицо было в нескольких дюймах от лица Уилла, и он начал расстегивать пряжки на его затылке. Уилл смотрел ему прямо в глаза, словно что-то вынуждало его это делать. У него возникла мысль, что он может превратиться в камень, что Ганнибал — это некое чудовище, воспетое в эпопеях, прошедших сквозь века. Ганнибал снял маску с лица Уилла и повесил ее на одну из ручек тележки. Уилла атаковал его роскошный запах. Он прекрасно знал, что воспоминания, связанные с запахами, — одни из самых сильных, что только может испытать человек. И все же он никак не ожидал, что на него обрушится поток событий, прокручивающихся на экране его разума. Запах Ганнибала перенес его обратно в постель, в душ, в кабинет — везде, где они были близки. Но теперь к этому запаху добавился еще один слой, которого он прежде не замечал. Что-то приторно сладкое, как гниль. Ганнибал пах как погребальный цветок. Уилл знал, что опасно близок к тому, чтобы расплакаться, но ни за что на свете он не доставил бы Ганнибалу такого удовольствия. — Какого, — низко, опасно спросил он, — хера ты здесь делаешь? — Я хотел поговорить с тобой где-нибудь, где нас не будут записывать, — голос Ганнибала был мягким, возможно, даже дружелюбным, непринужденным. Кровь в венах Уилла заледенела. — Если ты собираешься меня убить, можешь просто… покончить с этим? — его голос дрожал, когда он подавил слезы. Он закрыл глаза и представил, как собаки бегут по лесу. Он хотел, чтобы именно этот образ в его разуме стал последним. — Я здесь не для того, чтобы убить тебя. Нежная рука обхватила его щеку. Глаза Уилла широко распахнулись, и он резко отдернул голову. — Не прикасайся ко мне, — прорычал он. Ганнибал ничего не сказал, лишь медленно опустил руку. — Ирония в том, — продолжал Уилл, не в силах остановиться, слова вырывались из его рта, плотина прорвалась, — что противоукусная маска на мне, хотя это всегда было твоей отличительной чертой. Крошечная линия — настолько маленькая, что Уилл даже не был уверен в ее существовании, — образовалась между бровями Ганнибала, и что-то в цвете его глаз изменилось. Уилл не собирался останавливаться и не знал, смог ли бы он, даже если бы захотел. — Ты сидел у моей кровати в больнице и… держал меня за руку, — выплюнул он, яростный гнев обволакивал его язык, словно сдавливающая змея. — Ты говорил со мной. Я слышал тебя. Я чувствовал твое присутствие, мою руку в твоей, словно тебе было не наплевать на меня. Как будто твоя жизнь не стала бы проще, если бы я никогда не очнулся. Морщинка на лбу Ганнибала углубилась, и в уголках глаз появились новые линии. Казалось, он трескался, как старая масляная картина. — Ты хоть представляешь, — продолжал Уилл, его голос охрип от эмоций, — каково это — быть парализованным и не иметь возможности вырвать руку из хватки какой-то… ошибки природы, которая должна была умереть в зародыше, засохнуть и никогда не процветать? — последнее слово сдавило его сердце, и оно засохло, чтобы больше никогда не процветать. — Уилл. Удовлетворение прокатилось по Уиллу, возмездие пело в его нервах. В том, как Ганнибал произнес его имя, звучала боль. Это было приятным сюрпризом, пока Уилл не осознал, что эти мельчайшие проблески эмоций могут быть такими же просчитанными, как и все остальное в Ганнибале. Был ли он действительно ранен словами Уилла? Это не имело значения. Уиллу нужно было это сказать. Этот момент был даром. — Я делал с тобой то, чего никогда не делал ни с кем… ни с кем другим. Никогда и не мечтал об этом, — слова опалили его губы, голос подрагивал от смеси ярости и горькой печали. — Снова и снова ты просил меня доверять тебе. И я впускал тебя. Я впускал тебя в свою голову, и я впускал тебя в свое тело. Трахал меня ради развлечения, просто потому что мог… ты вообще хотел меня, или это было частью игры? Заводил меня и смотрел, что сможешь заставить меня сделать? Смотрел, сколько я позволю тебе со мной сделать? — Остановись, — мягкие слова Ганнибала были просьбой, мольбой о пощаде. Ее не существовало. — Должно быть, это было так легко, — ярость Уилла вновь вскипела, оставляя его холодным и жестоким. — Ты обвел меня вокруг пальца. Ха, даже в буквальном смысле. Можно ли это вообще назвать победой — заманить в ловушку того, кто и так был столь изолированным и одиноким? Может быть, поэтому ты сделал это? Ты запер меня здесь, потому что тебе стало скучно. — Ты поцеловал меня, — сказал Ганнибал, подражая холодному тону Уилла. — В ту первую ночь. — Самая большая ошибка, которую я когда-либо совершил. Между ними повисла ледяная тишина. — Я нарушил обещание, данное матери. Я сказал ей, что никогда ничего не расскажу о той ночи на дороге, но я рассказал тебе, не так ли? Я рассказал тебе все. И — глупо, так охуенно глупо — я думал, ты делаешь то же самое. Открываешься мне — как будто наконец-то нашел кого-то, с кем можно установить связь. При этом систематически отрезая меня от всех, кто мог бы позаботиться обо мне или защитить меня. Уилл не хотел плакать. Он отчаянно не желал доставлять Ганнибалу это удовольствие, но слезы все же хлынули. Они тихо стекали по щекам, собираясь у подбородка, прежде чем капнуть на пятнистую поверхность смирительной рубашки. — И это было даже не самое худшее. Нет, мы только начинаем. — Пожалуйста, Уилл. — Нет, ты, блядь, больше не имеешь права умолять меня ни о чем! Никогда больше! — вырываясь из его горла голос Уилла эхом разносился по пустому подвальному складу. — Помнишь, как ты стоял перед окном, глядя на дождь? Ты положил на меня руку и сказал, что теперь мы отцы Эбигейл. Мы несем ответственность за нее. Ты нарисовал эту… эту картину в моей голове, которую, как ты знал, я отчаянно жаждал. Ты показал мне семейный портрет, сукин ты сын. Ты размахивал им передо мной, а потом отобрал, — наконец, его голос поддался слезам и превратился в полурыдание. — Зачем ты убил Эбигейл? Я думал, она тебе небезразлична… ты… ты сделал это… просто чтобы нахуй уничтожить меня. Уилл опустил голову и откровенно плакал, казалось, очень долго. Когда он поднял ее, шмыгая носом, он увидел, что Ганнибал подошел ближе, и по его собственному лицу также стекают слезы. Уилл подумал о статуе Люцифера в саду, о слезах, высеченных из камня. — Я понимаю, — тихо сказал Уилл, его голос был слабым, но пронизанным горем. — Тебе нужно было подставить кого-то. Тебя бы поймали, и ты не хотел попасть в подобное место или сидеть в камере смертников. Я был самой легкой мишенью. Это логично. Никто… ты знал, что никто мне не поверит, потому что я сходил с ума на глазах у всех. Я был идеальным решением всех твоих проблем. Но, Ганнибал… — его голос замер в горле, когда он изо всех сил пытался сдержать рыдания. — Да, Уилл? — слова Ганнибала прозвучали напряженным, отягощенным полушепотом. Он ступил еще на шаг ближе. — Ты мог выбрать кого-то другого, — сказал Уилл, и из его глаз хлынули новые слезы. — У тебя были улики. Ты мог подбросить их куда угодно. Придумать историю, в которой был какой-то смысл. Мог бы подставить Джека, или Зеллера, или еще какого-нибудь несчастного ублюдка. Но ты выбрал меня. Ганнибал вздохнул. Он поднял руку к лицу, затем посмотрел на Уилла. Его глаза покраснели. — Жаль, что я не смог помочь тебе стать тем, кем тебе суждено было стать, Уилл. — Я тот, кем ты меня сделал, — Уилл сделал прерывистый вдох. Ганнибал потянулся к нему. Уилл изо всех сил пытался отшатнуться, напрягаясь в смирительной рубашке и ремнях, прикреплявших его к тележке. Ганнибал отдернул руку, новые слезы навернулись на его глаза и пролились. Он снова протянул руку. Уилл увернулся, тщетно дернувшись. Ганнибал снова отстранился. — Уилл, — почти бесшумно выдохнул он. И снова Ганнибал протянул руку к лицу Уилла. Уилл попытался отвернуться. Он чувствовал исходящий от кожи Ганнибала жар на своей щеке, но тот не коснулся его, просто задержавшись ладонью в воздухе. — Не надо, — сказал Уилл так тихо, что едва слышал себя из-за бешено бьющегося сердца. Ганнибал не двигался, просто смотрел на него, открыто и без маски. На заднем плане разума, где обитал пульс эмпатии, Уилл чувствовал настоящий страх от Ганнибала, смертельную уязвимость, которая заражала его, словно вирус, медленно захватывая каждую его часть. В каком-то смысле он боялся Уилла, хотя именно Уилл был обездвижен смирительной рубашкой и пристегнут так туго, что рана на плече болела. Это был не страх быть признанным убийцей, не страх того, что Уилл выиграет крестовый поход за оправдание своего имени и в процессе запятнает имя Ганнибала. Это было нечто совершенно иное, и это, в свою очередь, ужасало Уилла. Загнать раненого хищника в угол было чрезвычайно опасно. И несмотря на это — все это — на ужас, предательство и глубочайшую пронзительную боль, которую он когда-либо испытывал, Уилл чувствовал неоспоримую притягательность прикосновения Ганнибала. Прежде чем он понял, что делает, тело Уилла предало его. Он сдался и подался щекой к руке Ганнибала. Как только их кожа соприкоснулась, лихорадочная вспышка пронзила все его тело, вызывая жажду. Анатомия Уилла выдала его еще больше, мгновенно затвердев в ответ на это прикосновение, этот запах, эти убитые горем глаза. Он знал, что с ним играют, что это еще одно унижение, еще одно надругательство, но он не мог заставить свое тело переживать из-за этого. Контроль вырвали из рук его сознания. Ганнибал наклонился ближе, удерживая его взгляд, понемногу сближая их. Уилл всецело осознавал руку Ганнибала, обхватившую его лицо, пальцы, растопыренные вокруг уха, их кончики в волосах. Теперь еще ближе. А затем его движения полностью прекратились, его рот оказался так близко, что Уилл чувствовал его дыхание. Не дальше. Но магнетическое притяжение нельзя было отрицать, и его хватка на Уилле усиливалась, притягивая его все сильнее и сильнее, подобно струне Тобиаса Баджа, натянутой на полом корпусе инструмента. Он слышал, как копыта оленя царапают бетонный пол подвала лечебницы. Чувствовал ветерок, ерошащий его вороньи перья. Уилл сдался. Он наклонил голову вперед и потянулся губами к губам Ганнибала. Как только связь установилась по собственной воле Уилла, Ганнибал прижался к его связанному телу и поцеловал его с исключительно ненасытной страстью. Все исчезло. Гнев, обида, боль, предательство, страдания — все это утекло, оставив лишь это мгновение, эту череду ощущений и вкусов. Сознательная мысль остановилась, и Уилл стал существом чистого присутствия. Он снова напрягался, пытаясь вырваться — не чтобы сбежать от Ганнибала, а чтобы быть ближе к нему, в то время как Ганнибал целовал его, спускаясь по шее, поднимаясь к основанию уха Уилла, а затем снова требуя его губы, одной рукой держа Уилла за плечо, а другой перебирая его волосы. Когда Ганнибал коснулся его очертаний через дешевую ткань зеленого больничного комбинезона, Уилл издал нечто среднее между вздохом и стоном. Его пульс участился, и каждый дюйм плоти, зажатый между слоями одежды и застегнутыми ремнями, взмолился о свободе. Весь мир, вся известная вселенная, как и неизвестные ее части, пространство между атомами и места за горизонтом событий, каждый уголок его разума — все это был Ганнибал, и это было прекрасно. Это был дом. Прикосновение Ганнибала, каждый отдельный палец, казалось, вытягивали из Уилла оргазм, словно призывая его. В той совершенной ясности, которая всегда приходила после кульминации, даже когда Ганнибал все еще целовал его, ласкал его шею, обвивая ее собственнической хваткой, зарываясь пальцами в его волосы, Уилл понял, что ему нужно сделать. Чтобы добиться расплаты, Ганнибал нужен был ему рядом. Ганнибал поцеловал его в последний раз и отстранился, медленно отпуская его. — Как я уже говорил, Уилл… я верю в тебя. Уилл не мог заставить себя говорить. Он был разорван на части, душа раздроблена, разрезан на кусочки, застрял в чистилище между мощным влечением и глубоким, инстинктивным отвращением к стоявшему перед ним человеку. Он едва смог слегка кивнуть. Ганнибал снял маску с ручки тележки и осторожно надел ее на голову Уилла, стараясь расположить ее правильно. Он продлил этот момент, приглаживая волосы Уилла, чтобы они не запутались в ремешках после того, как он их застегнул. Наконец, он обхватил лицо Уилла руками и наклонился, чтобы в последний раз поцеловать его у отверстий маски, его губы не касались губ Уилла, но их намерение было безошибочным. — Я хочу помочь тебе, Уилл. Я могу, если ты позволишь мне. Не дожидаясь ответа, Ганнибал вышел из лифта и нажал кнопку на стене. Механизм зажужжал, отправляя Уилла обратно на первый подвальный этаж больницы. Они смотрели друг другу в глаза, пока подъем лифта не разорвал эту связь.