Собственник

Ночь опустилась на город, укутав его плотным покрывалом тишины. В комнате было темно, лишь тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь неплотно задернутые шторы, расчерчивая пол и край кровати серебристыми линиями. Саша и Лёша жили вместе уже давно, но этот день стал настоящим испытанием. Утром Лёша умудрился накосячить так, что Саша, обычно сдержанный, взбесился не на шутку. Весь день он демонстративно игнорировал парня: не отвечал на сообщения, не смотрел в его сторону и, что было самым жестоким наказанием для вечно голодного Лёши, не давал ему есть. Совсем. Сейчас, глубокой ночью, Лёша лежал на своей половине кровати, свернувшись в тугой, жалкий калачик. Тонкая ткань футболки совсем не грела, и он инстинктивно подтянул колени к груди, пытаясь сохранить остатки тепла под краем одеяла, которое монополизировал Саша. Голод скручивал желудок тугим узлом, противно ныл, мешая уснуть. Лёша боялся пошевелиться, чтобы не разбудить и без того злого Сашу, но терпеть не было сил. Он тихонько, едва слышно, прошептал в темноту, надеясь на чудо: — Саш... я кушать хочу... Его голос прозвучал жалобно и приглушенно. Саша, который, казалось, спал, тяжело вздохнул и лениво перекатился на спину. Он был большим и накачанным, настоящая скала, и сейчас эта скала источала волны раздражения. — Отвали, — грубо отрезал он низким, сонным голосом. — Завтра поешь. Я сказал — значит, завтра. В доказательство своих слов, Саша резко скинул с себя одеяло. Ему действительно стало жарко от злости и плотной ткани. Одеяло комом сбилось в ногах, и Лёша, лежавший рядом в одной футболке, оказался полностью открыт холодному воздуху комнаты. Он тут же вздрогнул и сжался еще сильнее. — А, извени... — залепетал Лёша, решив, что Саша намекает на то, что он каким-то образом мешает. Он ухватился за край освободившегося одеяла и, сделав вид, что понял жест буквально, полностью закутался в него с головой, став похожим на бесформенный кокон. — Сейчас... уберу одеяло. Саша приподнялся на локте, глядя на этот жалкий комок ткани. Его брови сошлись на переносице. Он видел, как дрожит этот кокон. — Тебе холодно? — спросил он, и в его голосе уже не было прежней стали, скорее усталое удивление. Из-под одеяла донеслось приглушенное, жалобное: — Мг... Саша с шумом выдохнул, закатив глаза к потолку. Вся его суровая педагогика разбилась об этот тихий стон. Злость как рукой сняло, уступив место какому-то ворчливому, неохотному беспокойству. — Пф, — фыркнул он, садясь в кровати и щелкая ночником. Мягкий желтоватый свет залил комнату. — Ладно, вставай. Хватит тут изображать умирающего лебедя. Сейчас оденешься, и я накормлю тебя. Лёша не заставил просить дважды. Из кокона мгновенно показалась взлохмаченная голова с огромными голодными глазами. Он быстро, путаясь в одеяле, выбрался наружу, зябко поеживаясь и натягивая на ходу теплые штаны и кофту с высоким горлом. Саша, уже накинувший халат на голый торс, молча наблюдал за ним. Выражение его лица было все еще хмурым, но в глубине глаз читалось что-то похожее на с трудом скрываемую нежность. Он прошел на кухню, и Лёша поплелся за ним, как нитка за иголкой. Саша включил свет, открыл холодильник и достал кастрюлю с супом, который сам же и запретил трогать днем. — Садись, — скомандовал он, разогревая еду в микроволновке. — И чтобы завтра я от тебя «прости» слышал с самого утра. Не раньше. Лёша послушно сел за стол, кутаясь в ворот кофты и предвкушающе глядя на крутящуюся тарелку в микроволновке. Голод отступал, уступая место теплому чувству. Саша мог рычать и наказывать сколько угодно, но в конце концов он всегда сдавался. И накормит, и обнимет, и одеялом своим укутает, несмотря на всю свою напускную суровость.