Impossible / Невозможное

Мне снова подрезали крылья,

Разорвали их, а затем оставили меня.

Бесполезно улетать в прошлое —

В мое вчера, полное свободы.

Katy Rose, Lemon

      Целых пять дней после того разговора Беллатрикс вообще не появлялась. Лемми по-прежнему приходила раз в день, приносила её скудный паёк из хлеба и проверяла, чтобы в миске всегда была чистая вода. Больше никаких ванн — ни ледяных, ни каких-либо ещё, — и ей снова приходилось ходить в туалет в ведро. Так что, если не считать отсутствия её мучительницы, жизнь Гермионы в камере текла своим чередом. При каждом визите Лемми она пыталась расспросить её о Беллатрикс, чтобы узнать, где та находится, но эльфийка упрямо твердила, что ничего не знает. Было ли это прямым приказом Беллатрикс или домовиха просто лгала, Гермиона выяснить не могла. Единственное, в чём она была уверена до конца: Беллатрикс и след простыл.       Это было странно, но Гермиона ловила себя на мысли, что почти скучает по ней. Она не скучала по пыткам, насмешкам или постоянному чувству страха, но ей отчаянно не хватало возможности просто видеть перед собой другого человека. Ей не хватало возможности наблюдать за Беллатрикс, за чертами её лица, и размышлять о ней. В отсутствие Пожирательницы Смерти она тренировалась в Окклюменции ещё усерднее и чувствовала себя гораздо сильнее — как ментально, так и физически — благодаря тому, что её тело наконец-то отдыхало от бесконечных проклятий. В этом плане передышка пошла ей на пользу: Гермиона чувствовала, что продвигается вперёд, оттачивая техники ментальной защиты.       При всём этом она прекрасно понимала: несмотря на ментальное улучшение, с каждым прожитым днём она становилась всё слабее. Она заметно похудела и теперь отчётливо видела собственные рёбра, даже когда пыталась выпятить живот. Хроническое недоедание уже не на шутку сказывалось на её организме: у неё до сих пор не начались месячные, которые должны были пойти ещё на прошлой неделе. Справедливости ради, на цикл, скорее всего, повлиял сильнейший стресс, а не критически низкий вес — вряд ли истощение успело так быстро ударить по репродуктивной системе. Во всяком случае, пока ещё нет. Тем не менее она не могла сказать, что сильно из-за этого переживала: менструация стала бы лишь очередной лишней заботой в её положении, а Беллатрикс уж точно не стала бы ей сочувствовать.       Гермиона как раз поплотнее закуталась в полотенце, пытаясь согреться (да и укутывать, по правде говоря, приходилось уже куда меньшие объёмы тела), когда услышала шаги, спускающиеся по лестнице. Уставившись вверх, на лунный свет, пробивавшийся сквозь крошечное оконце, она замерла, и всё её тело натянулось как струна. Неужели Беллатрикс наконец-то решила возобновить свои визиты? Её охватил ужас, ведь она понимала, что, скорее всего, её накажут. Именно об этом она беспокоилась всю неделю; боялась, что Беллатрикс намеренно выдерживает паузу, давая страху внутри неё созреть, прежде чем снова переступить порог камеры.       Внезапно вспыхнул яркий свет. Зажмурившись, Гермиона повернулась к двери. Это была не Беллатрикс.       Родольфус Лестрейндж, ее муж.       Только не это, пожалуйста.       — Так-так… и что тут у нас? — сказал он с горечью и резкостью в голосе.       Сохраняя гробовое молчание, Гермиона продолжала следить за ним глазами. Она медленно поднялась на ноги, чувствуя себя донельзя беззащитной перед этим человеком, который буквально нависал над ней. Он был высоким, широкоплечим мужчиной с тёмными волосами. Не будь этого злобного выражения, намертво застывшего на его лице, его можно было бы назвать красавцем, хотя, пожалуй, до уровня своей жены он всё же недотягивал. Лицо Беллатрикс по-прежнему хранило следы молодости и утонченной красоты, в то время как облик Родольфуса выглядел более потасканным, а в его глазах горел такой зловещий блеск, который с лихвой перевешивал всю ту холодность, что Гермиона до сих пор видела у Беллатрикс. До чего же поразительно. Как следствие, Гермиона не хотела говорить или делать что-либо, способное вызвать его гнев — особенно после того, как Беллатрикс прозрачно намекнула на его привычку держать пленниц голышом на цепи. Ощущая свою абсолютную уязвимость, она ещё сильнее вцепилась в полотенце. Защита была так себе, но это всё же лучше, чем совсем ничего.       — Значит, ты и есть та самая первая грязнокровая зверушка Беллатрикс, да? — почти рыча, спросил он. — Ну и как тебе здесь?       — Хорошо, — прохрипела Гермиона. Она понимала, что в любом случае это закончится плохо, и надеялась, что, говоря как можно меньше, не слишком его взбесит и он просто поиздевается над ней от скуки и уйдет. Он казался совершенно собранным и совсем не хотел вести с ней разговор в притворно-дружеской манере; опять же, это было совершенно не похоже на Беллатрикс.       — Хорошо? — повторил Родольфус и с сарказмом добавил: — Хочешь сказать, моя дорогая супруга не устроила тебе здесь приём по высшему разряду, тысяч этак на двести галеонов?       И что ей на это ответить? Дерзкая реплика определённо исключалась. Гермиона прекрасно понимала, что, в отличие от Беллатрикс, этот человек не найдёт в её словах ни капли забавного. Поэтому она просто ждала, надеясь, что это был чисто риторический вопрос и ей удастся избежать ответа. Возможно, он просто рассуждал вслух и не ждал от неё никакой реакции. Ведь любому, у кого есть хоть капля мозгов, и так было предельно ясно, что жизнь в этой камере далека от идеала.       — Отвечай, — скомандовала он.       Нет… судя по всему, ответа он всё-таки ждёт, — мысленно вздохнула Гермиона. К несчастью, ей приходилось потакать его прихотям, и потому она произнесла — как ей самой хотелось верить, абсолютно бесстрастным голосом:       — Она обращается со мной именно так, как ты от неё и ожидал.       Если бы она перечислила конкретные проклятия, которыми её осыпали, Родольфус, без сомнения, в итоге захотел бы опробовать их сам. Или, чего доброго, это натолкнуло бы его на свежую мысль относительно его собственных пленников — а Гермиона меньше всего на свете желала прикладывать к этому руку. Мысль о том, что где-то там другие люди страдают ещё сильнее, чем она, вызывала у неё тошноту. У Беллатрикс, по крайней мере, пока была всего одна узница. И хотя появление новых пленников в камере составило бы ей компанию, она ни за что не пожелала бы кому-либо оказаться в таком положении. Находиться здесь в одиночестве большую часть времени было ужасно, но вынужденно наблюдать за тем, как пытают другого человека, было бы в сто крат хуже, чем проходить через это самой.       Родольфус изогнул бровь:       — И что это значит?       Вот теперь Гермиона вздохнула уже по-настоящему:       — Это значит, что она пытает меня практически всеми способами, какими только может придумать.       Ей очень не хотелось вдаваться в детали, и она надеялась, что Родольфус не станет вытягивать из неё подробности. Какая-то её часть гадала, не пришёл ли он и впрямь за новыми идеями или вдохновением — возможно, он уже исчерпал весь свой арсенал на тех, кого сам держал под замком. Каковы бы ни были его мотивы, Гермиона категорически не собиралась доставлять ему такое удовольствие. Может, он разозлится на неё за то, что она якобы ничего не знает, но с другой стороны, возможно, просто сочтёт её дурой. Если Беллатрикс не распространялась о её выдающемся уме, то ему попросту неоткуда было о нём узнать; она сильно сомневалась, что Волдеморт станет раскрывать Пожирателям Смерти подобные факты о какой-то грязнокровке — даже если сам имел хоть малейшее представление о её школьных достижениях.       Так и не улыбнувшись, Родольфус отпёр дверь камеры и шагнул вплотную к Гермионе.       — Знаешь, грязная шлюха, как-то маловато на тебе синяков и ссадин для человека, которого якобы так жестоко пытают, — произнес он, сканируя её взглядом с ног до головы. — Сдаётся мне, Беллатрикс была к тебе слишком добра.       Гермиона едва успела осознать слова Родольфуса, как почувствовала, как её голова откинулась назад к стене, и перед глазами потемнело. Он врезал ей по лицу с гораздо большей силой, чем Беллатрикс когда-либо себе позволяла. Не в силах сдержать стон, она внутренне сжалась, каким-то животным чутьем понимая, что это ещё далеко не конец. Когда Родольфус опустил на неё свой кулак снова, а затем ещё и ещё, осыпая её градом яростных ударов, пока она окончательно не сбилась со счёта, Гермиона укрепилась в мысли, что сейчас умрёт. До чего же нелепо: подвергнуться столь сокрушительной боли, способной свести её в могилу, из-за банального, сугубо маггловского рукоприкладства. Она всегда воображала, что причиной её кончины станет заклятие Авада Кедавра. Лицемерные ублюдки эти Пожиратели Смерти.       — Пожалуйста, — умоляла она, хотя и понимала, что это тщетная попытка. — Пожалуйста, остановись.       Она почувствовала на языке солоноватый вкус крови, её голова бессильно упала на грудь. Ей безумно не хотелось умирать вот так. Если ей и суждено погибнуть, пускай её убийцей станет Беллатрикс — тогда она хотя бы сможет посмотреть ей прямо в глаза в момент смерти, совершив свой последний на земле акт храбрости. Но сейчас её пытался забить до смерти Родольфус, и у неё едва хватало сил просто удерживаться на ногах, не говоря уже о том, чтобы смотреть ему в глаза. Не говоря уже о том, что она боялась, что если она упадет, это даст Пожирателям Смерти право перейти к другим, гораздо более болезненным видам пыток.       Как и следовало ожидать, Родольфус проигнорировал её мольбу, выдав взамен собственный приказ:       — А ну сними это грязное, паршивое полотенце.       Гермиона жалобно всхлипнула:       — Н-нет.       Ещё один удар пришёлся ей по лицу, и в следующее мгновение Родольфус уже прижал её к стене, мёртвой хваткой вцепившись в горло и перекрывая кислород.       — Ты сделаешь то, что я велел, или я сорву его с тебя силой, добавив для верности еще и порцию Круцио, — пригрозил он.       — Ты всё равно это сделаешь, — выдохнула Гермиона. Не то чтобы он стал лучше к ней относиться, если она подчинится; в конце концов, он же не Беллатрикс. По крайней мере, в какой-то степени её встречи с Беллатрикс не были сосредоточены исключительно на пытках. Родольфус же, напротив, сразу перешёл к делу и теперь, казалось, был полон решимости разбить её на ещё более мелкие кусочки, чем те, на которые она уже была разбита.       Родольфус плюнул в неё:       — Как пожелаешь, — жестоко отрезал он, больше даже не утруждая себя тем, чтобы заставить её слушать. Сорвав с неё полотенце, он швырнул его в сторону и наклонился ещё ближе. — От тебя отвратительно воняет, — прошипел он.       Отчаянно пытаясь сдержать слезы, Гермиона крепко зажмурила глаза, стараясь не думать о том, что она обнажена. Возможно, если бы ей не пришлось видеть выражение ненависти на его лице, она бы почувствовала себя смелее и перестала бы так сильно дрожать. Это было гораздо хуже, чем когда её впервые похитила Беллатрикс, ведь тогда она не знала, чего ожидать, и надеялась на смерть. С другой стороны, теперь, когда Беллатрикс уже намекнула на то, что Родольфус обращался с похищенными им магглорожденными гораздо хуже, Гермиона была в ужасе. И этот страх лишь многократно усиливался от мысли, что сюда может явиться сама Беллатрикс — оба этих Пожирателя Смерти вместе в одной камере были чем-то немыслимым. Надеяться на то, что Беллатрикс станет её защищать, не приходилось: даже если та и разозлится на Родольфуса за то, что он покусился на «её зверушку», самой Беллатрикс было глубоко плевать на Гермиону.       — Думаю, пришло время зафиксировать тебя как следует, — презрительно ухмыльнулся Родольфус. Выпустив её горло, он взмахнул палочкой, и в следующее мгновение Гермиона обнаружила, что прикована к стене: её руки были намертво разведены и зажаты цепями по обе стороны от тела. Ноги пока оставались свободными, но Гермиона подозревала: стоит ей брыкнуться или попытаться оказать сопротивление, как Родольфус тут же скует и их. Наступив на горло собственным инстинктам, она заставила себя не шевелиться, чтобы сохранить свободу движений хотя бы для половины своего тела.       — Вот теперь твоё лицо выглядит именно так, как я и ожидал, — произнёс Родольфус, глядя на сильно кровоточащий нос Гермионы, её заплывшие глаза и кровь, капающую со рта. — Думаю, пришло время перейти к чему-то более магическому. Что скажешь?       — Пожалуйста, не надо, — Гермиона силой заставила себя открыть глаза и сквозь слёзы попыталась достучаться до него. — Я сделаю всё, что захочешь, только, умоляю, не делай мне больше больно.       Она уже устала от постоянной, непрекращающейся боли, хотя ей приходилось терпеть ее всего несколько минут. Скорее всего, Родольфус будет продолжать в том же духе часами, совершенно не обращая внимания на её чувства. Все, что его волновало, — это собственное удовольствие, и было очевидно, что он наслаждается, это удовольствие было видно по его ужасно расширенным зрачкам.       Родольфус удивлённо приподнял брови:       — Прямо-таки всё что угодно, да? Например, раздвинешь передо мной ноги? Паршивая мелкая грязнокровка, — он вплотную прижался к ней, и лишь ткань его одежды отделяла его тело от её обнажённой кожи       Прекрасно зная, что пожалеет об этом, и понимая, чем это для неё обернётся, Гермиона кивнула. Если он хочет прикоснуться к ней, осквернить её — ей придётся просто смириться. Сопротивление лишь усугубит ситуацию, как бы отчаянно она ни пыталась защищаться. Будь у неё в руках волшебная палочка, у неё, возможно, появился бы хоть какой-то призрачный шанс против него, но здесь, в таком положении, оставалось только подчиниться. Не было никакого смысла оттягивать неизбежное; рано или поздно это всё равно бы случилось, и она предпочитала не изнывать перед этим от бесконечных проклятий, лишающих её последних сил. Куда проще было позволить ему получить то, что он хочет, а уже потом, когда он уйдёт, попытаться хоть как-то себя утешить. Если я вообще останусь к тому времени жива.       — Да, — едва слышно прошептала она.       — Я удивлён, грязнокровка. Думал, ты будешь бороться до последнего, — задумчиво протянул он вслух, и на долю секунды на его лице промелькнуло замешательство. Казалось, этот сценарий развивался совсем не так, как он планировал.       — Нет. Нет, я сделаю всё, что ты захочешь, — пообещала Гермиона и невольно всхлипнула. Она не знала, как ей это пережить, страх начинал её охватывать, и от одной мысли о том, что он собирается сделать, её тошнило. Дрожащим голосом она сказала ему: — Просто сделай это побыстрее, — адреналин, бурлящий в её жилах, вероятно, успокоит её не более чем на несколько минут, прежде чем у неё начнётся гипервентиляция или паническая атака.       В тот же миг, как в глазах Родольфуса сверкнула молния, она поняла, что сказала что-то не то. Он ударил её по лицу и схватил за голову, заставляя повернуться к нему лицом, нравилось ей это или нет. В ярости он закричал:       — Ты не смеешь мне приказывать! Я буду делать это столько, сколько посчитаю нужным, паршивая ты сука!       — Прости, я просто…       — ЗАТКНИСЬ! — рявкнул он. А затем, понизив голос до леденящего шёпота, процедил: — Похоже, ты так ничего и не усвоила.       Гермиона предприняла последнюю отчаянную попытку заговорить:       — Я всё поняла, пожалуйста, просто…       Вскинув волшебную палочку, Родольфус наставил её прямо на Гермиону. Он замер на несколько мгновений, и Гермионе показалось, будто он тщательно выбирает, какое именно проклятие на неё обрушить. Что бы это ни было, без сомнения, её ждал очередной кошмар, через который она уже проходила или о котором как минимум слышала или читала. Если Родольфус и впрямь был так жесток, как описывала Беллатрикс, пощады ждать не приходилось. Впрочем, возможно, ей стоило обернуть это себе на пользу: разозлить Родольфуса настолько, чтобы он перегнул палку и случайно прикончил её. В этот самый миг ей было уже абсолютно насрать, превратит ли её Волдеморт в инфернала или вздёрнет под потолком, глумясь над ней и после смерти. У неё просто больше не осталось сил. Тогда наконец прекратятся и боль, и страдания — наступит лишь вечный покой.       — КРУЦИО!       Протесты Гермионы оборвались, когда её накрыла очередная сильная, невыносимая волна боли. После того, как Беллатрикс перестала приходить на этой неделе, она наконец-то отдохнула от пыток, но теперь всё вернулось с удвоенной силой, и она вспомнила, насколько это было ужасно. Она услышала свой крик, ей казалось, что кости вибрируют, и это было намного хуже всего, что Беллатрикс когда-либо с ней делала. Может быть, Родольфус хотел причинить ей больше страданий, чем Беллатрикс, что, в свою очередь, усилило силу наложенного им заклинания? Это не имело для неё смысла, но почему ещё она испытывает такую ​​сильную боль, учитывая, что Беллатрикс славилась своим мастерством применения заклинания Круциатус?       Перед глазами не осталось ничего, кроме кромешной тьмы. Но как бы отчаянно она ни пыталась провалиться в это небытие, чтобы наконец перестать чувствовать боль, спасительное беспамятство так и не приходило. «Это как умирать, только без самой смерти», — раз за разом, как заведённая, мысленно повторяла она, пытаясь зацепиться за эту мантру, лишь бы отвлечься от агонии. В горле нестерпимо жгло — то ли от непрекращающегося крика, то ли от действия самого проклятия, она не знала. Ей до боли необходимо было сделать хоть один вдох… хотя, раз уж эта пытка длилась уже приличное время, значит, она как-то дышала? Верно? Верно? ВЕДЬ ВЕРНО ЖЕ?       В целом, это было самое долгое заклинание Круциатус, которое когда-либо приходилось переживать Гермионе. Казалось, это длилось вечно, а в ушах стоял лишь голос Родольфуса, который осыпал её оскорблениями и взрывался хохотом каждый раз, когда её голова конвульсивно дёргалась назад и с размаху билась о каменную стену. Её тело порывалось рухнуть вперёд, но, разумеется, цепи намертво удерживали её на месте. Ей становилось всё хуже и хуже, разбитое в кровь лицо продолжало кровоточить в десятках мест, и…       Всё прекратилось.       Жадно хватая ртом воздух, Гермиона попыталась прийти в себя. Вдох. Выдох.       Она чувствовала себя совершенно обессиленной; гораздо хуже, чем после любого другого заклинания Круциатус, которое она когда-либо испытывала от рук Беллатрикс. Она не могла отделаться от мысли, что на этот раз пытки могли длиться дольше, чем когда их проводила Беллатрикс, что её очень пугало. Что, если её разум был навсегда повреждён? Если Беллатрикс не доводила Лонгботтомов до безумия, значит, Родольфус, скорее всего, сыграл в этом главную роль (наряду со своим братом Рабастаном, если уж жестокость была у них семейной чертой), а потому набил руку в этом проклятии как никто другой.       — Заклятие Круциатус — моя специализация, — заявил Родольфус, словно прочитав её мысли, хотя Гермиона была почти уверена, что Легилименцией он не владел. — Конечно, до мастерства моей жены я немного недотягиваю, но всё же… вполне неплох!       Это смутило Гермиону, даже в её болезненном состоянии. Она всегда считала, что Беллатрикс лучше всех владеет заклинанием Круциатус, а не её муж. Пытки Беллатрикс приносили страшные мучения, но они и близко не стояли по степени адской боли с тем, что она пережила только что. Неужели Беллатрикс теряет хватку? Гермиона сомневалась, что та стала проявлять к ней мягкость — с какой стати Беллатрикс делать нечто подобное? И всё же она решила, что эту мысль лучше держать при себе: если Родольфус вернётся и расскажет Беллатрикс о её словах, та вполне может явиться в камеру и устроить над ней кучу новых тренировок, чтобы проверить, улучшились ли её навыки. Или, что ещё хуже, Родольфус устроит Беллатрикс допрос, а затем заберёт Гермиону себе, и тогда ей придётся сталкиваться с подобным кошмаром каждый божий день.       — Это всё? — тяжело дыша, выдавила Гермиона, хотя нутром чуяла, что для неё припасено ещё чертовски много кошмаров.       — О-о… я так не думаю, — отозвался Родольфус. — Мы ведь едва начали. На твоём месте я бы покрепче взял себя в руки и приготовился к продолжению.       — К продолжению чего? — спросила Гермиона, хотя на самом деле ей до смерти не хотелось знать ответ.       — К продолжению нашего совместного досуга, — сказал Родольфус. — Ты правда решила, что на этом всё закончится? Не пойми меня неправильно, я уже получил массу удовольствия, но это ещё не всё. Ещё нет.       Последняя крупица надежды, которую Гермиона хранила в своем сердце, исчезла. Часто говорили, что заклинание Круциатус — самое ужасное из всех, что могут причинить боль, но, по опыту Гермионы, существовало множество серьезных конкурентов. У Родольфуса был еще один козырь в рукаве, и Гермиона была в ужасе от мысли, что это такое. Может быть, стоит спровоцировать его, чтобы он причинил ей серьезный вред, пока она не потеряет сознание? Но нет, скорее всего, он просто использует заклинание Реннервейт, чтобы вывести ее из бессознательного состояния, прежде чем страдания начнутся снова.       Взмахнув палочкой, Родольфус что-то беззвучно пробормотал себе под нос, почти неразличимо. В ту же секунду Гермиона почувствовала резкую, покалывающую боль в руках, очень похожую на ощущение, когда затекают и немеют конечности. Однако по сравнению со всеми остальными методами, что применялись против неё ранее, это было вполне терпимо. Должно быть, это отразилось на её лице, так как Родольфус задумчиво протянул:       — Нет, не совсем то проклятие, которого я добивался. Я-то надеялся на что-то, что украсит остальную твою кожу точно так же, как и твоё лицо…       — Зачем? — взмолилась Гермиона, стискивая зубы от боли. — Я… я никогда ничего плохого т-тебе не делала. Я буду по-послушной, обещаю. Только н-не делай мне больше больно, умоляю тебя.       Ей казалось, что следующий приступ боли станет последним, и она сойдёт с ума от мучений, как внутренних, так и внешних. Всё, чего она хотела, — это чувствовать себя в безопасности, быть счастливой. Это было несправедливо; она всегда старалась быть хорошим человеком.       Родольфус на мгновение замер:       — Зачем? — повторил он. — Я-то думал, это очевидно, ты, мерзкая, грязная, уродливая, мелкая… — его голос затих, пока он, по всей видимости, выбирал, как её обозвать. Несколько безвкусно он продолжил: — Грязнокровка. Ты поганая грязнокровка, и от тебя у меня мурашки по коже. Ты противоестественное существо, оскверняющее волшебный мир, и ты заслуживаешь лишь наказания за то, что украла магию и притворилась ведьмой, имеющей право использовать магию. Ты не имеешь права…       Едва он закончил, его ноздри раздулись, а в глазах вспыхнул такой яростный огонь, такая слепая ненависть, которая напугала Гермиону сильнее всего, что она перенесла до этого момента. Он искренне, всем сердцем желал её уничтожить, и что бы она ни сказала, это не возымело бы абсолютно никакого действия. Попробуй она протестовать или воззвать к его разуму — она готова была поставить все свои сбережения на то, что он оборвёт её на полуслове, даже не дав подобраться к сути, и жестоко накажет за дерзость. Тем не менее, твёрдо решив сказать хоть что-то — в конце концов, это мог быть её последний шанс поговорить в жизни, — Гермиона просто произнесла:       — Мне жаль, что ты так считаешь.       Эта дерзость стоила ей ещё одной пощёчины, но та казалась сущим пустяком по сравнению с тем, что она уже вытерпела. На её теле не осталось ни единого живого места, которое бы сейчас не ныло от боли, да и унижение, которое она испытывала из-за своей наготы, совсем не помогало делу. Она попыталась отвлечься, заставив себя думать о друзьях: Роне, Гарри, Джинни… даже о Невилле и Полумне. На свете было так много людей, которые были ей дороги, и она лишь отчаянно надеялась, что пусть самой ей и вряд ли удастся пережить эту войну, они сделают всё, что в их силах, дабы покончить с Волдемортом раз и навсегда.       — Знаешь, мне как раз пришло в голову идеальное проклятие для тебя, — сообщил Родольфус, и в его голосе прозвучал неподдельный азарт. — Это то, чему нас научил Снейп.       Липкий ужас мгновенно сковал внутренности Гермионы. Заклинание Снейпа… неужели то самое, которое Гарри нашёл в учебнике по зельеварению, принадлежавшем Принцу-полукровке? Или, вернее, Снейпу? Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, Гермиона судорожно пыталась вспомнить словесную формулу проклятия и, что гораздо важнее, контрзаклинание к нему. Не то чтобы у неё был хоть какой-то шанс применить его без волшебной палочки (и сомнительно, что она будет достаточно сильна, чтобы применить его на себе, даже если бы раздобыла палочку), но всё же она могла бы хотя бы беззвучно шевелить губами, повторяя его как мантру в надежде на чудо. Или она всё-таки хотела умереть? Она больше ничего не знала, голова была абсолютно пустой.       — СЕКТУМСЕМПРА!       Гермиона вспомнила заклятие как раз в тот момент, когда Родольфус выкрикнул его, совершая рубящие взмахи палочкой вдоль её торса. В то же мгновение её прошила невыносимая, лютая боль, за которой последовало обильное кровотечение. Она вскрикнула, почувствовав, как участилось сердцебиение, а кровь продолжала литься, разливаясь по полу. Она наблюдала за происходящим с каким-то болезненным интересом, не в силах отвести взгляд. На животе было несколько диагональных порезов, достаточно больших, чтобы кровь, текущая из них, вызвала у неё головокружение, и её разум начал затуманиваться. Может быть, это её смерть… может быть, он не исцелит её, и вся боль прекратится.       Часто моргая, Гермиона из последних сил пыталась удержать голову прямо. Ей отчаянно хотелось произнести свои последние слова, пускай даже её единственным слушателем был Пожиратель Смерти. У неё не было ни единого способа передать друзьям и близким, как сильно она их любит, но она всё равно могла сказать это вслух — хотя бы ради того, чтобы облегчить собственную душу.       — Я… я люблю с-своих друзей и… и р-родителей, — слабо прошептала она, обращаясь в пустоту. Простите меня, Гарри, Рон. Мама, папа. Я люблю вас. Люблю вас.       Прежде чем она успела окончательно провалиться в небытие, раздался оглушительный грохот. Сквозь застилающую глаза пелену она увидела, как Родольфуса с размаху отбросило на стену, после чего он рухнул на пол, застонал и, кажется, потерял сознание. Пытаясь сфокусировать угасающий взгляд, Гермиона посмотрела на то место, откуда пришёл звук, и увидела её.       Беллатрикс.       Необъяснимо, но по её венам мгновенно разлилась волна колоссального облегчения, заполняя их так, как сочащаяся на пол кровь уже никогда бы не смогла. Но нет, это ведь мой шанс умереть, — тут же мысленно приказала себе Гермиона. — Отпусти меня. Пусть всё закончится, пожалуйста.