Impossible / Невозможное

Я рискну, пока

Ты будешь тратить свое время

На эту игру, в которую ты играешь

Goo Goo Dolls, Let Love In

      Дни тянулись мучительно медленно, пока в конце концов срок заточения Гермионы не перевалил за полные три недели. К несчастью, по ощущениям этот срок казался целой вечностью — особенно когда ты постоянно изнываешь от скуки, голода, боли или холода, не говоря уже о том, что она снова была грязной. Её простейшие, базовые повседневные нужды попросту игнорировались, и единственное, в чём Беллатрикс, похоже, действительно не отказывала Гермионе, — это обильный запас воды и ломоть безвкусного хлеба раз в день. Гермиона порой задавалась вопросом, не лишат ли её со временем и этого, но, видимо, даже Беллатрикс была не настолько глупа, чтобы отнимать то, что жизненно необходимо для выживания.       Шло время, и изощрённые методы пыток Беллатрикс продолжались, хотя теперь она всё чаще прибегала к старым проверенным средствам вроде заклятия Круциатус или собственных кулаков вместо того, чтобы придумывать новые способы истязаний. Не знай Гермиона Беллатрикс так хорошо, она бы решила, будто Пожирательница Смерти начинает уставать причинять ей боль, но вовремя понимала, до чего же это нелепая мысль. Чтобы Беллатрикс Лестрейндж надоело пытать магглорождённых? Какая чушь.       Больше, чем ежедневные пытки, Гермиону сводило с ума то, что она понятия не имела, что происходит во внешнем мире. Беллатрикс никогда не упоминала её друзей, разве что ради издёвок, и до сих пор не раскрыла ничего конкретного об их местонахождении или о том, кто погиб. До этого момента Гермиона предпочитала трактовать молчание как хороший знак: неужели Беллатрикс упустила бы возможность позлорадствовать, если бы кого-то из близких Гермионы убили? Но затем она возвращалась в суровую реальность и напоминала себе, что все те, кого она знала и любила, просто не могли остаться в живых. Это было физически невозможно, учитывая состояние, в котором сейчас находился весь магический мир, верно?       — Ку-ку! — услышала Гермиона, и внезапно перед ней появилась Беллатрикс, словно пытаясь привлечь её внимание. — Замечталась? — усмехнулась она.       Гермиона покачала головой. Пожалуйста, только не сегодня.       — Что, одиноко стало?       На этот раз Гермиона проигнорировала её, предпочтя уставиться в пол. Чего она добьётся, если расскажет Беллатрикс о своих чувствах? Та, скорее всего, просто высмеет её, а затем, как обычно, причинит сильную боль. Разговоры о страхах не изменят отношения Пожирательницы Смерти к ней. Она ничего не могла сделать, чтобы изменить неизбежное, разве что каким-то чудом доказать, что она чистокровная, и присягнуть на верность Волдеморту. Отныне эта грязная тесная камера стала её домом, и так будет до её самого последнего вздоха.       — Не очень-то ты сегодня разговорчива, дорогуша, а? Игнорируешь меня? — заключила Беллатрикс. — Как думаешь, парочка заходов Круцио взбодрит тебя?       — Я не игнорирую тебя, — тихо ответила Гермиона. — Я просто уже не знаю, что ещё могу сказать, чтобы ты не сделала мне больно.       — Что ж, — начала Беллатрикс, наклоняясь к Гермионе, при этом её кудри рассыпались по лицу. Глядя на неё, Гермиона видела красивую женщину, но в её глазах читались лишь безумие и ярость. — Посмотри на это с другой стороны: я в любом случае сделаю тебе больно, так что с тем же успехом ты можешь говорить мне всё, что твоей душе угодно.       — Верно, — согласилась Гермиона. — Ладно. Я хочу знать, что происходит снаружи. Кто… — она осеклась, взяв секунду, чтобы взять себя в руки. — Кто погиб?       Беллатрикс ухмыльнулась:       — Только посмотрите, на ней даже трусов нет, а она переживает, что происходит в большом мире волшебников.       Щёки Гермионы вспыхнули от упоминания Беллатрикс её наготы, и она изо всех сил постаралась не выходить из себя из-за этого комментария. Я не виновата, что вынуждена носить это чёртово полотенце! Тем не менее, вместо того чтобы высказать своё раздражение вслух и нарваться на наказание, она ответила как можно вежливее:       — Да, хочу.       Беллатрикс вздохнула:       — Что ж, не думаю, что от этого будет какой-то вред. Но, разумеется, после того как я всё тебе расскажу, тебе придётся вести себя со мной исключительно мило. Идёт?       — Нет, — твёрдо отрезала Гермиона.       — Ты что, намеренно нарываешься? Потому что ты сейчас на самом верном пути! — пригрозила Беллатрикс, и в её глазах вспыхнули опасные огоньки.       Гермиона недоверчиво уставилась на неё и озвучила свои мысли о Беллатрикс вслух. Сам по себе это был смертельно опасный шаг, но её подсознательно так сильно тянуло узнать, как черноволосая ведьма отреагирует на её мнение, что она заявила:       — Обычно, когда ты злишься на меня, это происходит лишь потому, что я говорю тебе правду о твоей жизни… о том, какая она на самом деле. Ты ненавидишь правду, потому что из-за неё чувствуешь себя виноватой. Но сегодня ты злишься практически без повода, — она сделала короткую паузу, а затем добавила: — Что-то случилось?       Она не ждала, что Беллатрикс ответит; всё, чего она хотела, — это чтобы Пожирательница Смерти для разнообразия сама почувствовала себя не в своей тарелке. Посмотрим, как ей это понравится.       Сверкнув глазами, Беллатрикс грубо толкнула Гермиону назад, прижав к стене, и нависла над ней, опустившись на колени так, что её ноги оказались по обе стороны от тела пленницы.       — Будь осторожна, моя маленькая грязнуля, будь очень осторожна… — прошипела она.       Единственным признаком того, что Гермиона испугалась этого выпада, было то, что она судорожно сглотнула; её дыхание стало поверхностным, пока она изо всех сил старалась окончательно не впасть в панику. То, что Беллатрикс нависала над ней в такой пугающей близости, сбивало её с толку. Потому что отвращения, которое она всегда себе представляла, не возникло, а вместо этого в животе образовались узелки, скручивающиеся по неизвестной причине. Находясь так близко к Беллатрикс, она могла различить мельчайшие узоры и оттенки карего в её глазах, и это совершенно не помогало ей сосредоточиться на мысли, что над ней находится Пожирательница Смерти, а не просто привлекательная взрослая женщина.       Твою мать, — сердито подумала она. — Соберись!       Это была не она. Беллатрикс определённо как-то запудрила ей мозги, ведь она ни за что на свете не стала бы испытывать подобное по собственной воле, верно? Только не к ней. К тому же это ощущение было настолько всепоглощающим, что игнорировать его не получалось, и Гермиона пришла к выводу: здесь происходит что-то такое, чему она не находит объяснения. Это не могло быть любовным напитком, ведь в противном случае она бы не осознавала так отчётливо свои прежние отвращение и ужас. Нет, здесь крылось что-то другое. Возможно, какая-то тёмная магия, о которой она никогда раньше не слышала и которую Беллатрикс решила на ней опробовать.       — Ну так что, ты будешь милой послушной девочкой? — спросила Беллатрикс приторно-сладким тоном.       — Хорошо, — неохотно выдавила Гермиона, стараясь лишний раз не шевелиться, чтобы Беллатрикс не придвинулась ещё ближе и не усугубила её положение. — Пожалуйста, расскажи мне, что происходит?       — Вот видишь, так гораздо лучше, — проворковала Беллатрикс, проводя большим пальцем по щеке Гермионы. Кожа в месте прикосновения продолжала покалывать ещё долгое время после того, как ведьма убрала руку, и Гермиона снова на миг потеряла нить мыслей. Черноволосая ведьма сидела так близко, что пленница отчётливо чувствовала её запах, и на этот раз была приятно удивлена. Пахло так, словно Беллатрикс вымыла голову каким-то медово-сладким шампунем; этот аромат буквально окутал Гермиону, отчего у неё слегка закружилась голова. Это был такой контраст с привычным запахом сырости, который ей постоянно приходилось терпеть, что Гермиона просто не могла удержаться и глубоко вдыхала его снова и снова. Она пыталась делать это незаметно, чтобы Беллатрикс ничего не заподозрила, но, само собой, одновременно концентрироваться и на словах Беллатрикс, и на её запахе было свыше её сил. Да и с каких это пор от Беллатрикс Лестрейндж вообще пахнет мёдом?       Гермиона попыталась успокоиться и быстро пришла к выводу: для этого ей нужно во что бы то ни стало вернуться к разговору. С неохотой она заставила себя перестать вдыхать аромат Беллатрикс и попыталась стряхнуть с себя это нахлынувшее наваждение. Впрочем, сосредоточиться получилось лишь после того, как она оторвала взгляд от губ Беллатрикс и снова посмотрела ей прямо в глаза — но к этому моменту она уже пропустила добрую половину сказанного.       — …так что, по правде говоря, Тёмный Лорд настроен весьма оптимистично, — заканчивала ведьма.       Предположив, что Беллатрикс только что говорила о Волдеморте, Гермиона задала ей единственный вопрос, который её действительно волновал, будучи уверенной, что если бы он уже был упомянут, Беллатрикс бы раньше усомнилась в её невнимательности.       — С моими друзьями всё в порядке?       Беллатрикс выглядела искренне удивлённой:       — Ты не хочешь сначала узнать, что в целом происходит в магическом мире?       — Разумеется, нет, — — отрезала Гермиона. — Я хочу знать, всё ли хорошо с Гарри и Роном. И… и с семьёй Рона.       — Это для тебя важнее? — воскликнула Беллатрикс.       — Да! — твёрдо заявила Гермиона. — По сути, это вообще единственное, что меня волнует. То есть, пойми меня правильно, я, само собой, категорически против того, чтобы Он стоял у власти, но прямо сейчас я просто хочу знать, не пострадал ли кто-то из тех, кого я люблю.       Беллатрикс склонила голову набок, глядя на неё сверху вниз, и отклонилась назад, усаживаясь прямо на худые ноги Гермионы. Гермиона прекрасно понимала, о чём та думает. Любовь? Ты опять об этом? Фу. Беллатрикс просто физически не способна была осознать, что в жизни есть вещи поважнее чистоты крови, важнее служения, одержимости и боли. Любовь обладала силой, которой не было ни у одной другой магии: она спасала жизни, дарила отвагу и давала защиту. Любовь была всем.       Из-за того, что Беллатрикс взгромоздилась ей на ноги, это давление вкупе с их нелепой позой сложно было назвать комфортным. Однако, в отличие от недавнего момента, когда она толком не слушала, сейчас Гермиона обнаружила, что слишком поглощена разговором, чтобы обращать на это внимание. Да и к тому же, попроси она Беллатрикс пересесть, потому что ей больно, это, скорее всего, лишь подстегнёт ведьму причинить ей ещё больше страданий — например, прыгать на её хрупких костях, пока они не хрустнут, или лениво помахивать палочкой, накладывая какое-нибудь проклятие.       — Если ты так говоришь. Нет, никого из тех, кого ты любишь, мы не поймали, — нехотя раскрыла карты Беллатрикс. — Хотя это лишь вопрос времени.       Волна колоссального облегчения затопила Гермиону, несмотря на последнюю реплику Беллатрикс. Тем не менее она изо всех сил постаралась не выглядеть слишком счастливой, зная, что это приведёт Пожирательницу Смерти в ярость.       — Понятно, — только и ответила она.       Беллатрикс, казалось, судорожно соображала, что бы ещё сказать: её разочаровало отсутствие бурных эмоций у Гермионы, ведь это не давало ей реального повода взяться за наказание. Спустя несколько секунд она медленно улыбнулась и залилась зловещим хохотом:       — Твоя преподавательница маггловедения мертва!       Тревога в животе Гермионы, возникшая в тот момент, когда Беллатрикс начала улыбаться, несколько усилилась из-за ужасной новости.       — Профессор Бербедж?       Она не знала её слишком близко, но всё же помнила, как та сидела в Большом зале Хогвартса во время обедов, и даже ходила к ней на уроки на третьем курсе, когда использовала Маховик времени, чтобы успевать на маггловедение. Не желая дарить Беллатрикс то выражение отвращения и глубокого горя, которого та ждала, Гермиона изо всех сил постаралась сохранить бесстрастное лицо. Не реагируй. Не доставляй ей этого удовольствия.       Как и ожидалось, Беллатрикс кивнула. Судя по всему, её разочаровал отсутствующий вид Гермионы — ведьма даже не подозревала о той тошноте, что подкатила к горлу пленницы. В конце концов, Гермиона действительно научилась куда лучше прятать свои эмоции.       — Официально объявили, будто эта мразь уволилась по собственному желанию, что, само собой, чистой воды ложь. Тёмный Лорд лично прикончил её за то, что она вбивала детям в головы мерзкую ложь, — она сделала паузу. — Ах да, и этот ваш легендарный Грозный Глаз Муди тоже мёртв… Но об этом-то ты, полагаю, уже знала, м?       Гермиона безучастно кивнула, всё ещё мучительно осознавая, каким был путь перевозки Гарри в безопасное место, который стоил Муди жизни. Ей до сих пор не верилось, что Грозный Глаз, один из величайших мракоборцев всех времён, был убит лично Волдемортом.       — Да, про него я знала, — проронила она. Я была там всего за несколько мгновений до этого, — подумала она.       Из уст Беллатрикс вырвался мечтательный, томный вздох — она буквально смаковала эти воспоминания:       — Ну, это первые имена, которые сразу приходят на ум. Все остальные, кого ты знаешь, живы, здоровы.       И тут до неё наконец дошло: ведь это были далеко не только плохие новости. Гарри и Рон в порядке! На Гермиону накатило непреодолимое желание улыбнуться, и она не смогла сдержать расползающуюся по лицу улыбку. Пока что её друзья оставались живы. Ей было безумно интересно, удалось ли им уже уничтожить хоть один крестраж (хотя она прекрасно понимала, как тяжело иметь дело с частью души Волдеморта) и насколько близко они подобрались к их поискам. Ей так хотелось быть там, рядом с ними, сражаться ради Высшего Блага, но, к несчастью, не было ни единого намека на то, что в обозримом будущем она сможет к ним присоединиться. Даже если бы каким-то чудом ей удалось сбежать от Беллатрикс, никто не гарантировал, что она сумеет выйти на их след. Да и вообще — будет ли она достаточно сильна, чтобы принести Ордену хоть какую-то пользу после всего, что с ней здесь творили? К тому же она так долго была лишена магической практики, что всерьёз опасалась, как бы её навыки и способность колдовать не подверглись сокрушительному удару. Она не сомневалась, что рано или поздно вернётся в привычную колею, если её когда-нибудь выпустят, но до тех пор она ещё очень долго может оставаться совершенно бесполезной.       — Ты думаешь об этом мерзком предателе крови и мальчишке Поттере, верно? — процедила Беллатрикс, влепив ей пощёчину.       — Да, — ответила Гермиона, не видя смысла отпираться. — Они мои друзья. Я люблю их.       — Я уже говорила тебе, что любовь не имеет значения, — пренебрежительно бросила Беллатрикс, взмахнув палочкой, из кончика которой вырвалось несколько крошечных искр. — Это удел глупцов.       Гермиона просто пожала плечами:       — Ладно.       — Ладно? — переспросила Беллатрикс, явно сбитая с толку тем, что Гермиона даже не стала протестовать.       — Я не собираюсь с тобой спорить, — устало произнесла Гермиона. Она чувствовала, как накатывает голод, и ей совсем не хотелось терпеть еще и гнев Беллатрикс в дополнение к ее обычным пыткам.       — О, но я ведь так люблю, когда мы ссоримся, милая, — прорычала Беллатрикс с приторно соблазнительной интонацией. — А разве тебе это не нравится?       Низкий тон её голоса ускорял сердцебиение Гермионы, и она отчаянно пыталась этого не показывать. Взяв себя в руки, она сосредоточилась на нити разговора и упрямо продолжила говорить о любви — хотя бы потому, что это была единственная сфера, где она с лёгкостью превосходила Беллатрикс.       — Я люблю своих друзей, — сказала ей Гермиона. — Я люблю своих родителей. Я люблю читать, учиться, добиваться успеха, быть счастливой и… и… — она лихорадочно соображала, что бы ещё добавить в этот список. — …зубную пасту, — закончила она довольно неловко.       — Ах да, точно, я и забыла про твой маленький фетиш на зубы, — усмехнулась Беллатрикс, сверкнув перед Гермионой своими безупречными зубами.       Щеки Гермионы покраснели, и она силой заставила себя отвести взгляд, испугавшись того, как её собственное тело может отреагировать на это зрелище.       — Это не фетиш, — огрызнулась она.       — Как скажешь.       Было очевидно, что Беллатрикс ей не верит, и это злило Гермиону ещё сильнее. Вспомнив, что Беллатрикс — легилимент, она поспешила убедиться, что её скромные ментальные барьеры надёжно возведены. Оставалось надеяться, что дело не дойдёт до момента, когда Беллатрикс попытается проникнуть в её мысли силой, но ей всё же хотелось занимать выгодную позицию и быть полностью готовой ко всему, что зрелая ведьма решит против неё предпринять. Сейчас было явно не время раскисать или поддаваться непрошеным желаниям — пришёл черед проявить стойкость и держать оборону столько, сколько это вообще было в человеческих силах.       — Это никакой не фетиш! — воскликнула Гермиона. — И вообще, а что любишь ты? Если не считать споров со мной, конечно, — горько добавила она.       — Я ведь уже говорила тебе… я не умею любить по-настоящему, — пожала плечами Беллатрикс. — Полагаю, я люблю служить своему Повелителю, но на этом всё.       Заинтригованная тем, как именно Беллатрикс сформулировала свою мысль, Гермиона принялась взвешивать её слова. Беллатрикс не сказала, что влюблена в Волдеморта, а лишь подчеркнула, что ей нравится служить ему. Это наводило на мысль, что к нему самому она не питала никаких подлинных чувств, а видела в нём скорее живой символ тех убеждений, которые в неё вбивали с самого детства, судя по её чистокровному воспитанию. Родись Беллатрикс магглорождённой или хотя бы полукровкой, она, вполне возможно, прожила бы жизнь, боготворя Альбуса Дамблдора и видя в нём своего спасителя, прямо как Гарри. Забавно, подумала Гермиона, какие карты жизнь подбрасывает людям. Взгляды, которые так легко формируются в детстве, порой невозможно изменить до конца дней. И в случае с Беллатрикс врождённые наклонности и суровое воспитание сплелись в тугой узел, породив извращённые, безумные убеждения, которые несли с собой лишь страдания, боль и разрушение. До чего же грустно.       — Не заставляй меня использовать на тебе свои навыки легилимента, чтобы узнать, что ты обо мне думаешь, — пригрозила Беллатрикс, выведя Гермиону из собственных мыслей.       — Я не говорила этого вслух, потому что тебе не понравится то, о чём я думаю, — терпеливо объяснила Гермиона, стараясь скрыть в голосе беспокойство по поводу возможного вторжения Беллатрикс в её мысли.       — А я хочу, чтобы ты всё равно это сказала, — скомандовала Беллатрикс как-то совсем по-детски.       Гермиона вздохнула:       — Ладно.       Она принялась излагать Беллатрикс свои мысли как есть, даже не пытаясь подбирать слова помягче или выражаться деликатнее, чтобы снизить риск разозлить её. Откровенно говоря, она была слишком слаба для этого: из-за постоянного недоедания ей не хватало сил перефразировать свои идеи, да и в целом голод сильно тормозил любые мыслительные процессы в её голове.       Когда она закончила делиться своими соображениями, Пожирательница Смерти так и осталась сидеть перед ней, подперев подбородок рукой и взвешивая слова Гермионы. Она выглядела настолько погружённой в свои мысли, что Гермиона воспользовалась моментом и поудобнее устроила затекшие под весом Беллатрикс ноги — к счастью, та даже не обратила на это внимания. Вместо этого Беллатрикс уставилась своими тёмно-карими глазами прямо в глаза Гермионы и произнесла:       — В этом есть доля правды.       — Ч-что? — запнулась Гермиона, уверенная, что ослышалась.       — Если бы я родилась грязнокровкой, — она выплюнула это слово с глубоким отвращением, — То я, скорее всего, боготворила бы Дамблдора.       — Оу, — слабо выдохнула Гермиона. — Я не… я не думала, что ты согласишься.       Проигнорировав это замечание, Беллатрикс продолжила:       — Короче говоря, я была бы точно такой же, как ты.       Гермиона нахмурилась:       — В этом нет ничего плохого, знаешь ли. То есть я понимаю, что для тебя это дикость, но ты ведь меня не знаешь. Не знаешь по-настоящему. И если отбросить тот факт, что мы сражаемся за разные идеалы, у нас разный статус крови и в целом противоположные взгляды… мы ведь не так уж сильно отличаемся. Мы обе умны, разве нет? И ты умеешь любить, Беллатрикс, признаёшь ты это или нет.       Беллатрикс, казалось, задумалась над этим.       Прошла секунда. Вторая.       И тут это началось.       — Я люблю быть чистокровной. Я люблю своих сестёр. Я люблю дуэли, люблю летать — если только это не дурацкий Квиддич, — и обожаю всё контролировать.       — Наконец-то! — ликовала про себя Гермиона. — Прорыв! Раз она произнесла такие слова, значит, внутри Беллатрикс всё ещё теплилось что-то человеческое, верно? Пусть она была виновна в миллионе ужасных вещей, она всё ещё оставалась человеком. В отличие от Волдеморта, у неё всё ещё была душа. Бесчисленные преступления и злодеяния, которые она совершила, наверняка изранили ее душу, но раз уж она не создавала крестражей, у неё всё ещё оставалось время выбрать в жизни другой путь. Или почувствовать раскаяние. Достичь раскаяния всегда сложнее, но это, несомненно, возможно.       Прошло еще около тридцати секунд, прежде чем Гермиона поняла, что она сказала.       — Ты сказала это во множественном числе, — потрясённо произнесла она.       — Что, прости? — переспросила Беллатрикс с явным недоумением на лице.       — Ты сказала «сестёр». Не «сестру», а именно «сестёр». Ты всё ещё любишь Андромеду, — озвучила свои мысли вслух Гермиона. — О боже… это значит, что ты… — она осеклась, пытаясь сообразить. Что это значило? Её мозг работал не так быстро, как раньше, и она никак не могла понять, почему это стало для неё таким откровением.       — Я имела в виду «сестру», — пошла на попятную Беллатрикс, и её голос стал опасно тихим. — С чего бы мне до сих пор любить ту, которая якшается с грязнокровками?       Гермиона покачала головой, решив не давать Беллатрикс возможности всё замять и оправдаться.       — Ты бы не сказала такого, если бы это не было правдой хотя бы на подсознательном уровне. Даже если это вырвалось абсолютно неосознанно.       Мерлин, она поверить не могла в происходящее! Для человека вроде Беллатрикс признание в том, что она в принципе способна любить, уже было колоссальным откровением. Но озвучить тот факт, что она до сих пор дорожит сестрой, которую считает предательницей, — это было ещё более ошеломляющим признанием. И если бы Волдеморт когда-нибудь узнал об этом, он бы ее убил.       Самым важным для Гермионы прямо сейчас было не дать Беллатрикс снова замкнуться в себе. Если та прибегнет к пыткам, чтобы отвлечь Гермиону от факта своего признания — признания, полностью рушащего тот образ, который она так упорно играла, — то подобный момент, скорее всего, больше никогда не повторится. Гермиона должна была сделать всё, чтобы этого не допустить, и подобрать правильные слова. Она обязана была заставить Беллатрикс осознать истинное значение её собственных слов, когда дело дошло до самой сути проблемы.       — Не притворяйся, Беллатрикс, — мягко произнесла Гермиона, вновь рискнув назвать её по имени. Когда черноволосая ведьма открыла рот, чтобы возразить, Гермиона продолжила говорить, отвлекая её, надеясь, что та не вытащит палочку. — Сейчас только мы вдвоём. Я никогда никому не расскажу о том, что ты мне сказала, не только потому, что у меня, вероятно, не будет такой возможности, но и потому, что ты можешь мне доверять. В твоих глазах я, может быть, и грязнокровка, но я всё ещё человек.       — То, что ты грязнокровка, имеет куда большее значение, чем ты думаешь, — сказала Беллатрикс, теперь уже тише. — Ты думаешь, я когда-нибудь смогла бы так говорить перед моим Лордом? Он бы убил меня, не задумываясь!       — Вот именно! — согласилась Гермиона, подхватывая мысль, которую подкинула ей Беллатрикс. — Зачем тебе идти за кем-то подобным? Ты ведь можешь получить так много, Беллатрикс. Знаешь… Я готова поспорить: если ты перейдёшь на нашу сторону, Нарцисса последует за тобой. Андромеда простит тебя, и со временем все будут восхищаться тобой за то, что ты приняла такое смелое решение. Я могла бы тебе помочь.       Беллатрикс молчала, избегая взгляда Гермионы. Она смотрела куда-то вправо, и Гермиона подумала, не отвернулась ли она, чтобы не смотреть на какую-либо часть тела Гермионы. Пойдя на огромный риск, Гермиона медленно и осторожно протянула руку, накрывая ладонью левую руку Беллатрикс — ту, в которой ведьма не держала волшебную палочку. Слегка подрагивая от волнения, она мягко надавила на неё, поражённая тем, какой горячей оказалась кожа Беллатрикс под её собственной. Это тепло, казалось, нарастало, передаваясь Гермионе, пока внутри не возникло странное покалывание — неописуемое ощущение, которого Гермиона никогда раньше не испытывала.       Гермиона пристально вглядывалась в лицо Беллатрикс, пытаясь уловить признаки того, что та чувствует то же самое, но, если не считать мерного вздымания её груди при каждом вдохе, ведьма ничем не выдавала своих эмоций. Заговорив ещё тише и мягче, Гермиона произнесла:       — Ты могла бы контролировать ситуацию. Я бы всё ещё… всё ещё оставалась здесь, если бы ты этого хотела. Мне плевать, Беллатрикс. Если это будет значить, что ты хотя бы на нашей стороне… я сделаю всё, чтобы удержать тебя на ней.       Беллатрикс вздрогнула от этих слов и повернулась лицом к Гермионе.       — Почему, Грейнджер? Зачем тебе мне помогать?       — Потому что я не верю, что ты вот такая, — честно сказала Гермиона. — Я не знаю, что заставило тебя так сильно ненавидеть всех вокруг, но так быть не должно, — она сжала руку Беллатрикс, сдерживая вздох от новой электрической вспышки, которая прошибла её изнутри.       — Сильно сомневаюсь, что твои дружки с тобой согласятся, — лениво протянула Беллатрикс. В её голосе снова зазвучала былая уверенность, но в глазах снова читалась тревога. Как Гермиона умудрялась не замечать этого раньше? — Далеко не все прощают так легко.       Гермиона покачала головой:       — Да, далеко не все. Но перед смертью… Дамблдор ясно дал понять Ордену, что каждый заслуживает второго шанса. Если мы искренне верим, что человек изменился, если он доказывает нам это поступками и мы верим его слову, то мы обязаны простить и принять его. Прямо сейчас Орден — это единственные люди, чьё мнение должно тебя волновать.       — А если я не хочу меняться? — почти небрежно поинтересовалась Беллатрикс.       Гермиона подалась вперёд:       — Мне кажется, вот здесь, — она мягко прикоснулась свободной ладонью к груди Беллатрикс, туда, где билось её сердце. — Мне кажется, глубоко-глубоко здесь ты этого хочешь.       С абсолютно непроницаемым лицом Беллатрикс поднялась на ноги, освобождаясь от прикосновений Гермионы. Не оборачиваясь, она запечатала камеру и снова оставила Гермиону в полном одиночестве. Гермиона без колебаний знала, чем займёт остаток этого дня. Беззвучно прикрыв глаза, она начала молиться. Она молилась за Чарити Бербедж. Она молилась за всех тех, кто уже успел пострадать от рук Волдеморта.       Она молилась о любви.

***

Октябрь 1969 года       Родольфус сочетал в себе абсолютно всё, чего Беллатрикс положено было желать от мужчины. Он был хорош собой, умён и, что важнее всего, чистокровен. Последнее — единственное, что по-настоящему волновало её семью, а значит, и ей самой приходилось печься об этом не меньше. С самого детства она знала, что всё закончится именно так: ей придётся посвятить жизнь другому человеку — тому, кого она, вполне возможно, не любила и никогда не полюбит. И какими бы блестящими, замечательными качествами ни обладал Родольфус, её сердце не замирало при виде него, а в груди не рождалось даже слабого трепета.       Тем не менее семья велела ей выйти за него замуж, и, не желая навлекать на них позор, она без лишних споров подчинилась. Особенно после того, как замалчиваемая «ситуация с Андромедой» принесла родителям столько стресса, тревог и ярости. Но поскольку Беллатрикс ни капли не тянуло к Родольфусу, ей сразу пришлось чётко дать ему понять: их брак будет исключительно формальным — ни больше ни меньше. До сих пор это давалось не так уж трудно; во всяком случае, он больше не пытался затащить её в постель после их первой брачной ночи — и слава Мерлину, учитывая, насколько это было отвратительно. Она сомневалась, что способна пройти через такое снова, только не с ним. Что же касается выходов в свет — если он думал, будто она станет милой хорошей женой, которой можно хвастаться на министерских приёмах, то его ждало жестокое разочарование. О да, она отыграет свою роль, сделает то, что от неё требуется, но пресмыкаться перед ним или сидеть дома в качестве инкубатора для производства младенцев не станет. Беллатрикс стремилась к гораздо большему.       — Беллатрикс, дорогая, — сказал он, когда они сидели в гостиной. Она листала книгу под названием «Нападение темных искусств», а он пытался починить своей палочкой сломанную застежку на своем любимом черном плаще от «Твилфитт и Таттингс», чего сама Беллатрикс категорически отказывалась делать. Это было слишком близко к образу волшебницы-домохозяйки, и поэтому Родольфусу пришлось починить ее самому.       — Да? — ответила Беллатрикс, не обращая на него особого внимания. Она была поглощена чтением и, честно говоря, совершенно не интересовалась тем, что скажет Родольфус.       — В субботу вечером в нашем доме будет гость. Он придёт, чтобы обсудить со мной кое-какие важные дела, и я думаю, он покажется тебе достаточно интересным, чтобы ты к нам присоединилась, — сообщил Родольфус.       — С чего ты это взял? — нетерпеливо бросила Беллатрикс.       Без сомнения, это будет очередной кретин, столь же «увлекательный», как Люциус Малфой — последний «интересный человек», с которым муж счёл нужным её познакомить. Что ж, возможно, её родители и Нарцисса и были без ума от этого длинноволосого мерзавца, но она, напротив, считала те четыре часа своей жизни безвозвратно потерянными.       Родольфус прочистив горло, явно пытаясь заставить Беллатрикс перевести внимание на него, а не на двухсотую страницу книги перед ней.       — Ну, он полностью разделяет наши взгляды по целому ряду вопросов и у него есть несколько идей, которые могли бы принести пользу обществу в… политическом смысле.       Услышав это, Беллатрикс подняла голову и сердито уставилась на него:       — У меня нет ни малейшего желания слушать, как какой-то министерский служащий талдычит о…       — Он не сотрудник Министерства, — перебил Родольфус, зная, что она это ненавидит. Вот же козёл. — Он необычайно талантливый волшебник, который верит, что сможет… очистить общество от недостойных ведьм и волшебников.       Беллатрикс нахмурилась:       — От кого именно?       — От грязнокровок, — ответил Родольфус. — Он считает, что при должной поддержке со стороны верных последователей сможет склонить всех достойных магов на свою сторону. Наш мир снова станет чистым, и мы станем от этого в сто крат сильнее.       Это зацепило Беллатрикс:       — Мы станем сильнее?       Родольфус улыбнулся ей, явно довольный тем, что ему наконец-то удалось пробудить её интерес.       — Он говорит, что если он придёт к власти, то мы, как его верные последователи, будем вознаграждены должностями, которых так страстно желаем.       — И как же он планирует это провернуть? — фыркнула Беллатрикс, втайне гадая, не окажется ли этот гость очередным безумным, оторванным от реальности дураком, у которого нет ни единого призрачного шанса чего-то добиться в жизни, не говоря уже о тех великих свершениях, о которых он заявляет.       — Именно об этом он и хочет поговорить с нами завтра, дорогая, — терпеливо пояснил Родольфус. — Так ты присоединишься к нам?       Беллатрикс взвесила все за и против. Это вполне могло обернуться пустой тратой времени и сил, а уж если она согласится присутствовать, пойти на попятную будет как-то некрасиво, верно? Беллатрикс никогда не делала того, чего ей не хотелось, за исключением тех вещей, которые общество в целом навязывало ей как обязательные, но откровенно грубить она всё же не собиралась. В конце концов, ради чего ещё она вышла замуж за Родольфуса? Чтобы поддержать репутацию рода Блэк, заставить родителей гордиться собой и просто потому, что замужество — это то, чего от неё ждали. Ей ещё повезло, что Родольфус сейчас не слишком усердствовал, пытаясь принудить её к выполнению элементарных супружеских обязанностей в спальне или таская её за собой по публичным мероприятиям, так что лишний раз раздражать его в стенах собственного дома не стоило. Присутствие на обычной встрече с его знакомым не потребует от неё больших усилий. К тому же этот человек и впрямь мог оказаться интересным и способным привнести в её жизнь что-то по-настоящему новое и захватывающее.       Приняв решение, Беллатрикс дала ответ:       — Да.       — Да? — Родольфус прямо-таки просиял. — Великолепно! Я дам ему знать. Он будет в полном восторге от того, что женщина заинтересовалась его трудами. Он упоминал мне, что на данный момент к нему примыкают в основном волшебники, поскольку многие ведьмы пока не определились.       — Что ж, учитывая, что меня отговорили работать в Министерстве, — произнесла Беллатрикс, всё ещё кипя от обиды из-за того, что родители фактически запретили ей устраиваться на работу, заявив, что чистокровная женщина обязана во всём полагаться на мужа. Опять же, после того кошмара с Андромедой у неё просто не нашлось моральных сил спорить. — …я не вижу причин упускать такую возможность. Особенно если это означает заниматься делом, в которое я искренне верю.       — Вот именно, Белла, — поддакнул Родольфус. — И я уверен: если всё обернётся так, как я думаю, мне не составит труда убедить твоего отца разрешить тебе работать. Если ты будешь отстаивать те самые принципы и убеждения, за которые ратует он сам, то что ещё сильнее заставит его гордиться тобой?       Беллатрикс закатила глаза на эту его топорную попытку выдавить из неё восторженную реакцию:       — Ладно, Родольфус, не нужно переигрывать. Я уже сказала «да».       — Но я говорю это абсолютно искренне! — запротестовал он. — Неужели ты совсем этому не рада?       — Я буду рада, если это действительно произойдет, — отрезала Беллатрикс. — Но я оставлю эту радость на потом.       Родольфус шумно вздохнул:       — Тебе так тяжело угодить.       Почуяв, что назревает банальная семейная ссора, Беллатрикс захлопнула книгу и поднялась, собираясь покинуть гостиную. Сперва она думала проигнорировать реплику Родольфуса, но едва дойдя до двери, внезапно поймала себя на любопытстве. Обернувшись, она спросила:       — Волшебник, о котором ты говоришь… как его имя?       Родольфус снова расплылся в улыбке:       — Волдеморт. Его зовут Волдеморт.