Impossible / Невозможное

Настолько не впечатлённый, но испытывающий такой трепет!

Такой святой, но такая шлюха!

Обладающий таким самосознанием, но настолько полный дерьма!

Такой нерешительный и настолько непреклонный! Robbie Williams, Come Undone

***

      Январь 1968 года       Поздние ночные прогулки по коридорам Хогвартса дарили Беллатрикс чувство свободы. В большинстве случаев она даже не делала ничего плохого; ей просто нравилось быть одной, бродить без необходимости кому-либо отчитываться. Учителя обычно не патрулировали коридоры, ведь Хогвартс не без оснований считался самым безопасным местом во всей магической Великобритании. С такими профессорами, как Дамблдор (директор Хогвартса и гений волшебного мира), обладающими острым умом, не было никакой необходимости или причины чувствовать себя небезопасно на территории школы.       Самой же Беллатрикс не нравилось, когда её защищают; она предпочитала защищать сама. Да, она родилась девчонкой, но это вовсе не означало, что она не может быть такой же умной (или даже умнее) и такой же сильной (или сильнее), как любой мужчина. И уж точно не уступать Родольфусу Лестрейнджу, — подумала она с горечью. Родители уже несколько месяцев намекали, что после окончания Хогвартса от неё ожидают лишь того, что она станет содержанкой, зависящей от Родольфуса во всём, что ей может понадобиться. Со временем, насладившись первыми годами супружеской жизни, Беллатрикс должна будет родить почтенных чистокровных детей, тем самым поддержав репутацию рода Блэк. Ну или Лестрейндж, чью фамилию ей предстояло принять.       От одной этой мысли её буквально тошнило.       И всё же она пойдёт на это, потому что так правильно. Она будет ненавидеть каждую секунду своей свадьбы, каждую минуту этого брака, но этого от неё ждали, а значит, она сделает всё, что велено. Беллатрикс не станет той, кто навлечёт позор на семью, — и неважно, насколько сильно её влечёт к той грязнокровной ведьме с Гриффиндора. Ведь это в корне, абсолютно неправильно, омерзительно и противоестественно. Чистокровные Блэки не могли позволить себе даже свидания с полукровками, так что о грязнокровках и речи быть не могло.       Неважно, какими не-ужасными те были на самом деле, и какими бы прекрасными они ни казались.       Раз уж она сама способна соблюдать это правило, то почему Андромеда не может?! Её глупая сестрица умудрилась втрескаться в безмозглого грязнокровку, и Беллатрикс прекрасно понимала: как только родители об этом пронюхают, пиши пропало — живыми они не выберутся. На данный момент единственными, кто застукал Андромеду держащейся за руку с Тедом Тонксом, были сама Беллатрикс и Нарцисса. И поскольку Нарцисса при первом же взгляде на них убежала к себе в спальню, разрыдавшись как младенец, Беллатрикс осталась наедине с ошарашенными подростками. Высказав им парочку отборных ласковых слов, она припустила прочь и спряталась в Выручай-комнате. Там она до умопомрачения швыряла проклятия и сглазы в стены, беснуясь и крича во всю глотку там, где её никто не мог услышать. «Это всё же лучше, чем накладывать проклятие на собственную плоть и кровь,» — сердито заключила она.       Хуже всего было то, что где-то глубоко внутри, какая-то крошечная, ничтожная её часть втайне завидовала Андромеде за то, что у той хватило духу пойти наперекор всему ради того, чего она действительно хотела. Несмотря на всю свою силу, могущество и интеллект, Беллатрикс была слишком горда, чтобы хотя бы допустить мысль о том, чтобы так жестоко разочаровать родителей. Те не поняли бы её до конца своих дней, и она стала бы изгоем, вынужденным в одиночку выживать в мире, который она никогда не хотела покидать. Да и к тому же позволить грязной, отвратительной крови коснуться себя и как-то на себя повлиять было немыслимым, непростительным грехом.       Нет. Андромеда просто слабачка. Слабая, жалкая, круглая идиотка.       Даже покинув Выручай-комнату, Беллатрикс всё ещё кипела от ярости. Она зашагала быстрее, совершенно не заботясь о том, что может натолкнуться на какого-нибудь ничего не подозревающего студента. В тех редких случаях, когда это происходило раньше, она либо незаметно проскальзывала мимо, либо тут же на месте награждала нарушителя сглазом за то, что тот посмел вторгнуться в её личное пространство. Чаще всего она делала это не из желания причинить кому-то вред — ей просто не хотелось, чтобы к ней приставали с расспросами, почему она не спит и шатается по коридорам в три часа ночи вместо того, чтобы мирно лежать в постели. Но сегодня… что ж, сегодня ей больше всего на свете хотелось старой доброй дуэли — просто чтобы выпустить пар.       — Белла? — окликнул её со спины знакомый, но слегка дрожащий голос. — Ты куда это?       Резко обернувшись, Беллатрикс поспешно вытащила палочку и увидела свою сестру. Андромеду. Она опустила палочку, потому что, несмотря на гнев, еще не была готова наложить заклятие на собственную сестру. Во всяком случае, пока нет.       — Не твоё дело, Андромеда, — выплюнула она. — Я бы назвала тебя Блэк, да только это станет оскорблением для нашей фамилии!       Андромеда болезненно поморщилась от этих слов:       — Я всё ещё твоя сестра.       — Нет, это не так, — презрительно ухмыльнулась Беллатрикс. — Ты сама приняла решение перестать быть мне сестрой, когда позволила этому отребью ухлёстывать за тобой.       — Тед станет потрясающим волшебником! — упрямо настаивала Андромеда, убирая за ухо тёмные кудри, которые были так похожи на кудри самой Беллатрикс, разве что на тон-другой светлее. — И… и я люблю его.       — Ты любишь его? — недоверчиво переспросила Беллатрикс. — Да ты понятия не имеешь, что такое любовь. Ты же ещё совсем ребёнок.       — Нет, знаю! Не смей говорить мне, что я чувствую, Беллатрикс! Я уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что делаю, и знать, что из-за своего решения потеряю мать и отца. Но я… я ничего не могу с собой поделать. Он — любовь всей моей жизни… я чувствую это всем существом, — уверенно произнесла Андромеда, и в её глазах вспыхнул вызов. Она на секунду замолчала, словно взвешивая следующие слова: — Пожалуйста, перестань меня так ненавидеть.       — Подстилка грязнокровок, — язвительно бросила Беллатрикс, пропустив слова сестры мимо ушей, ведь ей было абсолютно плевать.       — Не смей меня так называть! — взвизгнула Андромеда.       — Ты заслужила эту ненависть, — продолжала давить Беллатрикс, полностью игнорируя протесты сестры. — Ты правда думаешь, что я смирюсь с этим и приму твою сторону вопреки воле отца и матери? И меня, и Нарциссу от тебя просто тошнит.       Андромеда покачала головой:       — Нет.       — Что «нет»? — огрызнулась Беллатрикс.       — Нет, Нарцисса меня не ненавидит, — тихо произнесла она, избегая прямого взгляда Беллатрикс.       — Что это значит? — спросила Беллатрикс. С одной стороны, это заявление пробудило в ней любопытство, но с другой — ей просто не терпелось узнать, что конкретно Андромеда имела в виду. Наверняка Нарцисса встанет на её сторону в этом вопросе? У них всегда были самые близкие отношения из всех сестёр, не так ли? Между ними существовала связь, которой ни одной из них не удавалось достичь с Андромедой.       — Я говорила с ней, — призналась Андромеда, по-прежнему не глядя на Беллатрикс и будто обращаясь к полу. — Она сказала… сказала, что боится за меня. Что хочет, чтобы я остановилась, потому что любит меня и хочет всегда иметь возможность видеться и разговаривать со мной. Потому что я всё ещё её сестра.       Именно в этот миг Беллатрикс осознала, насколько сильно она отличается от своих сестёр. Между ними тремя всегда существовали едва заметные, тонкие различия в характерах, но никогда ещё они не были столь очевидны, как сейчас. Андромеда всегда была белой вороной — главным образом потому, что наотрез отказывалась чтить фамилию и понимать, что она за собой несёт. То, что её вообще распределили на Слизерин, было чистым чудом. Те истины, которые Беллатрикс начала постигать ещё в восемь лет, Андромеда к своим четырнадцати так и не удосужилась усвоить. Нарцисса же была куда покладистее; она всегда стремилась сохранить мир и делать то, что ей велят. «Моя золотая девочка Блэк» — так называл её отец.       Теперь всё изменится. Андромеда всё разрушила.       — Ты — подстилка грязнокровок, — повторила Беллатрикс, не способная, в отличие от Нарциссы, признать, что всё ещё любит Андромеду. Даже если бы и любила, она никогда бы не произнесла этого вслух, ведь это означало бы пойти против семьи и её убеждений.       «Против моих убеждений», — поправила себя Беллатрикс.       Андромеда горько рассмеялась.       — Ты думаешь меня волнует, как ты меня обзываешь? Оскорбляешь Теда из-за его крови? Говори что хочешь, Беллатрикс, мне всё равно!       — Тебе будет не все равно, если я тебя прокляну, — угрожающе сказала Беллатрикс.       Андромеда смотрела на Беллатрикс с грустью. Казалось, ее глаза говорили ей: «Серьезно? Это все, на что ты способна?» И на мгновение Беллатрикс почувствовала стыд.       Пока Андромеда не сделала шаг вперёд и не сделала всё в сто раз хуже.       — Ты неоригинальна, Беллатрикс. Я не услышала от тебя ничего, чего бы уже сто раз не наслушалась от отца, — оповестила она её. — Почему бы тебе не называть меня Тонкс… учитывая, что этим летом, после того как отец выгонит меня, я перееду к нему жить, это кажется довольно уместным.       Не в силах скрыть своего презрительного удивления, Беллатрикс ахнула. Она наблюдала, как Андромеда жалобно покачала головой, повернулась спиной и ушла. Неужели ее сестра собирается признаться родителям в правде? И уйти? Нет, она не была готова. Если она просто подождет, то, возможно, встретит чистокровного волшебника, в которого влюбится с первого взгляда.       «Да черта с два она кого-то встретит», — мысленно выругалась Беллатрикс, пряча волшебную палочку в карман мантии. — «Ведь я за всё это время тоже никого не встретила».       Два года спустя, будучи глубоко несчастной в браке с Родольфусом, она почувствовала влечение к человеку, называвшему себя Волдемортом и утверждавшему, что он чистокровный волшебник. Хотя он ей не казался привлекательным, она была очарована его идеалами и убеждениями. И внезапно та магглорождённая ведьма с Гриффиндора окончательно перестала иметь для неё хоть какое-то значение.

***

      Учитывая все обстоятельства, Гермиона посчитала, что отделалась довольно легко. Швырнув её обратно в камеру, Беллатрикс в ярости удалилась, оставив пленницу в одиночестве дрожать от холода ещё сильнее обычного, пока часами позже её волосы наконец полностью не высохли. Она изо всех сил пыталась сосредоточиться на мысли, что теперь она, по крайней мере, чистая, и потому вдыхала оставшийся на коже аромат мыла, глубоко дыша, пока наконец не погрузилась в тревожный сон. Ей снились вампиры, которые гнались за ней ради её крови, но в самую последнюю секунду с брезгливостью отвергли её. Этот кошмар, без сомнения, навеяли оскорбления Беллатрикс о том, насколько «нечиста» её кровь, и, проснувшись, Гермиона поклялась больше не позволять зрелой ведьме задевать её так сильно, как прежде.       Нужно быть сильной.       Вопреки ожиданиям, Беллатрикс так и не почтила Гермиону своим присутствием до конца дня. Гермиона думала, что максимум через пару часов Пожирательница Смерти ворвётся в камеру лишь для того, чтобы осыпать её проклятием за проклятием, истязая до тех пор, пока она не сорвёт голос от криков. Весь вечер пленница пребывала в ужасе, боясь, что стоит ей на миг ослабить бдительность, как появится Беллатрикс и нанесёт ей самый страшный урон из всех, что когда-либо наносила — и на этот раз, возможно, оставит калекой на всю жизнь.       Судя по всему, была глубокая ночь, когда Беллатрикс наконец вернулась, хотя Гермиона не могла утверждать наверняка, поскольку часов у неё не было. Она подумала, что при следующем визите можно попробовать спросить время у Лемми, но не было никаких гарантий, что домовиха выдаст подобную информацию — это могло быть запрещено, и эльфийка ненароком навлекла бы на себя неприятности. К тому же это имело бы смысл только в том случае, если бы она вела отсчёт с этого момента, а Гермиона, несмотря на своё жалкое положение, не собиралась сидеть и высчитывать каждую секунду каждого божьего дня.       — Прости, что припозднилась, дорогая, были дела, — объявила о своём присутствии Беллатрикс, отпирая камеру и усаживаясь напротив Гермионы на подушку, которую только что сотворила взмахом палочки. Она опустилась на неё очень осторожно, словно превозмогая боль, и когда Беллатрикс подняла палочку и осветила комнату, Гермиона заметила её распухшую, разбитую губу и окровавленную лодыжку.       — Что произошло? — с любопытством спросила она. Раны выглядели довольно глубокими.       Беллатрикс ухмыльнулась:       — Пустяки, я со всем разобралась. Но ты давай поосторожнее с расспросами, а то я чего доброго решу, что ты за меня переживаешь…       — Вовсе нет, — вспыхнула Гермиона. — Просто стало любопытно.       — Ну, знаешь, говорят, любопытство сгубило кошку. Лучше тебе не знать, малышка, — насмешливо сказала Беллатрикс.       — Ты кого-то убила? — выпалила Гермиона, не в силах сдержаться. Она надеялась, что даже если её за это запытают, она хотя бы узнает, что произошло и всё ли в порядке с её друзьями.       — Не-а!       — Подвергла пыткам? — выдвинула новое предположение Гермиона.       Беллатрикс, казалось, задумалась над этим:       — Да вроде нет, не помню. Если честно, всё как в тумане. Видишь ли, я никогда раньше не ходила на охоту за магглами просто так — я нападала на них только тогда, когда получала конкретный приказ.       — Охота за магглами? — повторила Гермиона, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Если бы её желудок не был абсолютно пуст, её бы вывернуло прямо здесь и сейчас.       — Ну да. Мы гнались за ними по какому-то лесу, и я угодила ногой в мерзкую маггловскую штуковину, — произнесла Беллатрикс с видом знатока.       — Что ты имеешь в виду? — Гермиона была в полном недоумении, о каком таком маггловском устройстве могла говорить Беллатрикс. — Она при тебе?       — Конечно нет, — нетерпеливо отрезала Беллатрикс. — Я применила Редукто и разнесла её в щепки сразу же, как только в неё провалилась. Разбомбила на мелкие кусочки… Но было чертовски больно!       Гермиона лихорадочно соображала, на что же такое могла наткнуться Беллатрикс. И тут её осенило. Более чем вероятно, что Беллатрикс угодила в капкан, предназначенный для поимки лесных зверей. Гермиона даже не знала, легальны ли они ещё, поэтому понятия не имела, где именно Беллатрикс устроила свою охоту. Решив не вдаваться в излишние подробности, она объяснила Пожирательнице Смерти:       — Думаю, ты наступила на то, что магглы используют для ловли животных. Если раны не слишком глубокие, ты можешь просто залечить их обычными исцеляющими чарами.       — Я так и планирую сделать, — огрызнулась Беллатрикс: явный признак того, что её взбесили чужие указания, как обрабатывать её раны. — А потом я выслежу магглов, которые это устроили, и познакомлю их с Круцио… Посмотрим, как им понравится!       Гермиона с отвращением посмотрела на неё. Как у неё только язык поворачивался говорить подобные вещи, особенно учитывая, что она сама регулярно и без всякой веской причины пытает Гермиону? Мысль о том, сколько ещё людей пострадало от рук Беллатрикс за эти годы, была чудовищной — особенно если вспомнить, через что она заставила их пройти и какие необратимые увечья нанесла. Когда в памяти всплывали эти жуткие факты, Гермиона отчётливо осознавала, с какой опасной Пожирательницей Смерти она столкнулась лицом к лицу и что отсюда она, скорее всего, живой не выберется. В один прекрасный день Беллатрикс неизбежно зайдёт слишком далеко, и тогда Гермиона либо навсегда останется узницей собственного разума, либо вовсе расстанется с жизнью.       — Точно так же всё было, когда ты пытала Лонгботтомов? — спросила она, прекрасно понимая, что намеренно провоцирует Беллатрикс, которой к тому же сейчас было физически больно.       В то же мгновение лицо Беллатрикс исказилось так, что Гермиона, как ни старалась, не смогла разгадать эту эмоцию. Там не было ни капли сожаления, ни раскаяния, ни даже прежнего издевательского веселья. Только ярость. Но это был не тот привычный раздражённый гнев, которого она ожидала, — в глазах Беллатрикс вспыхнула такая пугающая, первобытная свирепость, что Гермиона не на шутку испугалась и сразу перехотела злить её дальше.       — Не строй из себя ту, кто способен понять подобные вещи, — леденящим тоном отрезала она.       Откуда в ней это? — задалась вопросом Гермиона, совершенно не понимая причин такой реакции. В ней тут же разгорелось отчаянное желание докопаться до истины, и она решила аккуратно выудить из Беллатрикс ответы, не доводя её до состояния, когда та пустит в ход кулаки или палочку.       — Хорошо, я не понимаю, — согласилась Гермиона. — Так объясни мне.       — Ты просто непроходимая тупица, — усмехнулась Беллатрикс. Она провела с нажимом пальцем по щеке Гермионы, заставив ту вздрогнуть. — И в тебе тоже сидит эта пресловутая гриффиндорская глупость, которую я так глубоко презираю. Фу.       Гермиона судорожно вдыхала и выдыхала воздух — в этот миг она совсем не чувствовала себя храброй. Беллатрикс пугала её и в лучшие времена, но когда она становилась свидетельницей такой вот тихой, леденящей ярости, это было в сто крат хуже её безумных, визгливых припадков бешенства.       — Я просто хочу понять, что ты имеешь в виду, — нервно произнесла Гермиона.       Поначалу её вопрос был полностью проигнорирован. Беллатрикс принялась обрабатывать свои раны, сначала смывая кровь, а уже затем исцеляя саму плоть. Она делала это методично, её рука не дрожала, и, судя по всему, она была более чем способна сотворить первоклассное исцеляющее заклинание. В этом был смысл, как предположила Гермиона. Учитывая характер занятий, в которых она обычно принимала участие, ей просто необходимо было уметь заботиться о себе, иначе она вряд ли продержалась бы так долго в этой войне.       К тому времени как Беллатрикс закончила лечить лодыжку, на коже остались лишь бледные отметины. Гермиона знала, что со временем они исчезнут бесследно, и заворожённо наблюдала за тем, какими навыками обладала Пожирательница Смерти. Та уже спокойно вращала ступнёй, даже не морщась от боли, и по ней вообще нельзя было сказать, что травма её как-то беспокоит. На самом деле она выглядела абсолютно невозмутимой, будто всё это было самым обычным делом. Наверняка так и есть, — подумала Гермиона.       Наконец, Беллатрикс подняла голову, чтобы еще раз взглянуть на Гермиону. Она улыбнулась.       — Хочешь узнать правду о Фрэнке и Элис Лонгботтом? — она наклонилась ближе.       — Да, — ответила Гермиона, хотя её голос прозвучал совсем неуверенно. Хотела ли она знать? Нет. Да. Нет.       — О-о, но правда до того невзрачная, — прошипела Беллатрикс сквозь ослепительно белые зубы. — Мне бы хотелось сказать обратное, но меня там вообще не было до самого конца.       — Ч-что ты имеешь в виду? — запнулась Гермиона. Её глаза округлились, и она заставила себя не разрывать зрительный контакт с Беллатрикс. — Ты… ты их не пытала?       Беллатрикс покачала головой.       — Но тебя же заперли в Азкабане на четырнадцать лет! — воскликнула Гермиона. — И ты ведь ничего не отрицала!       — Я не отреклась от своего Повелителя, — поправила её Беллатрикс. — Я никогда прямо не заявляла, что это я устроила те пытки. Я узнала о них сразу после того, как всё произошло, и явилась на место. Я по-прежнему считаю, что пытать их ради информации было правильным решением, но сама я в этом не участвовала. Хотя я действительно пыталась разыскать своего Господина и искала его своими силами, да. Этого я отрицать не стану.       Гермиона ошеломлённо уставилась на неё. Беллатрикс села в Азкабан, будучи осуждённой за преступление, которого вообще не совершала? Это не укладывалось в голове. Зачем ей было так поступать, если она могла остаться на свободе и продолжить поиски Волдеморта?       — Я не понимаю, почему ты всё не отрицала… Ты ведь могла… могла попытаться найти Его, если бы не угодила в Азкабан, верно? Но ты просто позволила запереть себя под замок! — в ужасе воскликнула Гермиона.       — О, проснись, милая! Весь магический мир ополчился против горстки наших, а без могущества нашего Повелителя мы были никем. Мы перепробовали всё, что было в наших силах, чтобы вернуть его, но потерпели крах. Я была сломлена, признаю это. Но в то время я ни за что не позволила бы остальным увидеть мою слабость, поэтому я гордо выпрямилась и объявила всем, что Тёмный Лорд вернётся! Я не могла знать наверняка, правда ли это, но так оно и вышло, — ухмыльнулась Беллатрикс. — Я просто предпочла в это верить.       Гермиона продолжала смотреть на Беллатрикс, испытывая одновременно и сильное увлечение, и дикий ужас. Голова шла кругом. В её мыслях проносился миллион догадок, и она никак не могла разложить их по полочкам.       — Хочешь признаться в чём-нибудь ещё? — слабо спросила она, лишь наполовину в шутку.       — Ты что, надеешься, будто я сейчас внезапно присягну на верность Ордену и отрекусь от своих тёмных дел? — раздражённо поинтересовалась Беллатрикс. — Этого не случится.       Если бы только это было правдой, — подумала Гермиона. Иметь на своей стороне кого-то вроде Беллатрикс стало бы неоспоримым преимуществом. В дуэльном мастерстве она уступала разве что самому Волдеморту, и теперь, когда Дамблдор мёртв, её помощь оказалась бы неоценимой. Возможно, всего лишь возможно, такой шанс всё же существовал. Гермиона должна была позволить себе поверить в это, какой бы несбыточной ни казалась эта мысль. В конце концов, есть ли смысл вести заведомо проигранную войну, если лишить себя надежды? С тем же успехом она могла провести всё оставшееся время здесь, пытаясь принести хоть какую-то пользу, вместо того чтобы просто унывать из-за своего заточения и невозможности помочь Ордену.       — Не вздумай начинать видеть во мне человека, — предостерегла её Беллатрикс, словно прочитав мысли Гермионы. — Единственная причина, по которой я тебе всё это рассказываю, заключается в том, что тебе уже никогда не представится случай разболтать это твоим мелким дружкам.       — Я просто до сих пор не могу поверить в твои слова, — призналась Гермиона, пропустив последнее замечание мимо ушей. — Так ты мне скоро скажешь, что и Сириуса на самом деле убила не ты.       На какую-то неуловимую наносекунду Беллатрикс застыла, выглядя глубоко растерянной и встревоженной. Это был крошечный, едва заметный отблеск в её глазах, который Гермиона тем не менее успела перехватить. Этого было слишком мало, чтобы открыто уличить Беллатрикс (да и в любом случае она бы лишь рискнула навлечь на себя страшную боль), но вполне достаточно, чтобы Гермиона осталась абсолютно уверена в увиденном. Что это значило, она понятия не имела, но у неё вновь закралось подозрение, что Беллатрикс в очередной раз просто присвоила себе чужие заслуги.       Конечно, оставалась очевидная нестыковка: Гермиона ведь сама видела смерть Сириуса и собственными глазами наблюдала, как проклятие Беллатрикс угодило ему прямо в грудь, прежде чем его утянуло за занавес. Была ли это фальшивая Беллатрикс под оборотным зельем? Или же она находилась под заклятием Империус? Ни один вариант не казался логичным, и Гермиона понимала, что сейчас не время размышлять об этом — на случай, если Беллатрикс решит пробиться в её разум, как она уже делала раньше, когда ей хотелось узнать мысли пленницы.       — Довольно, — произнесла Беллатрикс, поднимаясь на ноги и избегая взгляда Гермионы. — Сама не верю, что говорю это… но сейчас не время для проклятий и боли. Я слишком устала, — она неосознанно дернула исцелённой лодыжкой, словно та всё ещё ныла вопреки лечащим чарам.       Испытав колоссальное облегчение, Гермиона вжалась в своё полотенце, плотнее укутываясь в ткань. Она чувствовала себя в нём ужасно, но понимала, что стоит быть благодарной хотя бы за то, что Беллатрикс вообще оставила ей хоть какое-то подобие одежды.— Хорошо, — — просто ответила она. Лучше было никак не реагировать, чтобы Беллатрикс не передумала и не осталась ради наказания. У неё ещё будет время для бесплодных попыток переманить её на сторону Ордена — завтра, послезавтра или через три дня. Впереди ведь вся жизнь в этих стенах, верно? Блестяще.       Беллатрикс вышла, и за ней снова запечаталась дверь камеры:       — До завтра, грязнокровка.       Она ушла.       — До завтра… — прошептала Гермиона в пустоту.

***

      Когда Лемми пришла в следующий раз, Гермиона с благодарностью приняла свой привычный паёк из хлеба и жадно проглотила его, запив водой из миски. Постоянный голод уже начинал сказываться на ней: чем больше веса она теряла, тем сильнее мёрзла, да и в целом чувствовала некую слабость, поскольку не получала необходимых для выживания питательных веществ. И хотя у неё не было возможности взглянуть на себя в зеркало, она догадывалась, что выглядит довольно жутко: всего за несколько коротких недель издевательств её ногти и волосы стали тусклыми и безжизненными. Учитывая всё это, она, скорее всего, напоминала ходячее пугало, но, словно этого было мало, ей было ещё и чертовски неудобно! Больше всего на свете ей сейчас хотелось просто укутаться в тёплое, уютное пуховое одеяло, и она отчаянно мечтала просто пролежать весь день в постели, ничего не делая.       Тепло. Безопасность. Счастье.       — С мисс всё в порядке? — подала голос Лемми. Она стояла рядом с Гермионой, которая сидела в углу своей камеры и, быстро закончив с едой, тупо смотрела прямо перед собой.       — Всё хорошо, — соврала Гермиона. Как она могла сказать правду? Не было абсолютно никакой возможности говорить неуважительные вещи о Беллатрикс её домашней эльфийке, ведь если Беллатрикс об этом узнает, Лемми, скорее всего, дорого поплатится. Она могла сама срываться на Беллатрикс — в конце концов, страдать из-за этого пришлось бы только ей, — но она ни за что не станет причиной боли и страданий другого существа. Ни в коем случае.       — Может ли Лемми что-нибудь сделать для мисс? — спросила Лемми.       — Ничего из того, что тебе позволено, — грустно ответила Гермиона.       Лемми бегло окинула её взглядом:       — Лемми могла бы спросить хозяйку Беллатрикс, не хочет ли она, чтобы вам было капельку лучше, и тогда, может быть, вам разрешили бы иметь здесь больше вещей, — предложила Лемми. — Например, нормальный туалет.       Даже не взглянув на теперь уже пустое ведро (благодаря Лемми), Гермиона покачала головой.       — Нет, Лемми. Она может рассердиться, и тогда у тебя будут проблемы. Не беспокойся обо мне, я сама о себе позабочусь.       — Но вы не должны этого делать, мисс! — пискнула Лемми.       Гермиона тепло улыбнулась эльфийке:       — Твоя хозяйка ненавидит меня, Лемми. Она считает, что у меня грязная, нечистая кровь и что я заслуживаю этих страданий.       Лемми промолчала, уставившись в пол и нервно кусая ногти.       — Знаю, тебе это может показаться странным, но ей нравится видеть мои мучения. Это делает её счастливой. Мерлин, да это, пожалуй, единственное, что вообще приносит ей искреннюю радость в последнее время, — произнесла Гермиона, отчасти разговаривая сама с собой. — Ну, не считая тех моментов, когда её Повелитель добивается успехов — от этого она наверняка просто катается по полу в экстазе.       — Лемми не думает, что хозяйка вас ненавидит, — внезапно выдала Лемми. — Она говорит, что считает вас умной и что ей нравится с вами беседовать.       Гермиона вытаращила глаза от такого откровения:       — Что?       В ту же секунду Лемми бросилась к решётке и принялась со всего размаху биться об неё головой. Уже наблюдавшая подобное поведение у Добби, Гермиона мгновенно вскочила и силой оттащила домашнюю эльфийку назад:       — Нет, Лемми!       — Лемми плохой домашний эльф! — завизжала та. — Хозяйка Белла велела ничего вам не говорить! Лемми забыла!       — Всё хорошо, — успокаивающе произнесла Гермиона. Она крепко держала Лемми, не желая, чтобы та вырвалась и снова начала причинять себе боль. — Не переживай, это просто случайность. Я ей ничего не скажу.       — Лемми — непослушный эльф, — простонала домовиха. — Лемми должна быть лучше.       — Ты потрясающий эльф! — подбодрила её Гермиона. И она говорила это совершенно искренне. Судя по тому, что она успела увидеть, Лемми отлично знала своё дело, а ещё была очень доброй и заботливой. Полная противоположность Кричеру (если уж Гермиона была до конца честна перед собой относительно его натуры). Это дарило Гермионе робкую надежду: раз уж Лемми умудрялась оставаться таким милым созданием, постоянно находясь рядом с Беллатрикс, то, возможно, если сама Беллатрикс проведёт достаточно времени в их обществе, какие-то из их хороших качеств со временем передадутся и Пожирательнице Смерти.       Ха, — подумала Гермиона. — Мечтать не вредно.       Она вздохнула. Беллатрикс, надо сказать, невероятно сбивала её с толку. Иногда она разговаривала с Гермионой как с настоящим человеком, а в другие моменты казалось, что сильнее ненавидеть пленницу просто физически невозможно. Если верить словам Лемми, на самом деле всё было совсем не так, но это ничуть не умаляло того факта, что Гермиона оставалась в полном недоумении. Как вообще возможно, чтобы Беллатрикс считала её умной? И что ещё важнее — неужели ей и впрямь нравилось с ней беседовать? Это не поддавалось никакой логике. Впрочем, сейчас для Гермионы вообще ничто не имело смысла: когда ты заперта в одиночной камере, а твоё единственное общество составляют ненавидящая тебя женщина и её домашний эльф, поневоле начнёшь сходить с ума от собственных мыслей.       — Такая добрая девушка, — покачала головой Лемми. — Такая заботливая.       Гермиона густо покраснела, почувствовав, как от этой похвалы внутри разливается приятное тепло. Комплимент был самым простым, но с учётом того, что она была заперта здесь вдали от семьи и друзей, он значил для неё бесконечно много. Она всегда изо всех сил старалась быть хорошим человеком и относиться к окружающим так, как хотела бы, чтобы относились к ней самой. И даже если она изредка оступалась, она никогда не причиняла никому непоправимого, вечного вреда. Более того, она обычно исправляла свои ошибки, а если и нет… (Мариэтта Эджком в конце концов заслужила те прыщи на лице…), то эти проступки уж точно не ломали людям жизни.       — Спасибо тебе, Лемми, — искренне поблагодарила она. — Это очень важно для меня, особенно учитывая… моё нынешнее положение.       Лемми никак не прокомментировала эти слова, и Гермиона догадалась, что та просто не имеет права — скованная законами эльфов, которые запрещали говорить что-либо против семьи, к которой она была привязана, а конкретно — против Беллатрикс. Гермиона не могла даже представить, каково это — когда тебе по закону запрещено иметь собственное мнение. Ей и так хватало того, что Волдеморт подмял под себя весь магический мир, а сама она томилась в плену у Беллатрикс, но прожить вот так всю оставшуюся жизнь было бы абсолютно невыносимо. Содрогнувшись, Гермиона постаралась не думать о том, как тяжело, должно быть, приходится Лемми, и о том, что, возможно, именно из этого теперь и будет состоять её собственное будущее. Пытки. Голод. Унижения.       — Вам холодно, мисс? — спросила Лемми.       — Да, — кивнула Гермиона, плотнее обхватывая себя руками. — Очень холодно.       Она никогда хорошо не переносила холод. С самого детства Гермиона отличалась хрупким телосложением, несмотря на рост в пять футов и шесть дюймов, из-за чего её нельзя было назвать миниатюрной. Постоянное недоедание привело к тому, что она ужасно похудела, и, как следствие, из-за отсутствия подкожного жира стала мёрзнуть ещё сильнее, чем в первые дни своего заточения. По ночам она обхватывала себя руками и отчаянно умоляла всех, кого только могла вспомнить, вытащить её отсюда, пусть даже никто и не мог её услышать. Она до крови вонзала ногти в собственные предплечья, сворачивалась калачиком и пыталась представить, будто лежит на раскалённом от жары пляже.       Ничего не помогало.       Лемми внимательно осмотрела её с ног до головы:       — Вы быть одета прямо как домашний эльф, мисс.       Ничуть не обидевшись на эти слова, Гермиона горько усмехнулась. Это было чистой правдой:       — Да, Лемми, так и есть. Ну разве я не привлекательна?       — Люди обычно так не одеваются, — Лемми покачала головой, словно обдумывая какую-то мысль. — У Лемми есть идея, мисс. Лемми никто этого не запрещал, и это быть всего один разок…       Гермиона удивлённо приподняла брови:       — Какая идея, Лемми?       Домовиха решительно посмотрела на Гермиону:       — Лемми не нарушает никакие запреты, Лемми думает, что так можно, — она подняла правую ручку, сделала резкий пасс вперед, и Гермиону мгновенно окутало блаженное, невероятное тепло.       — Что ты сделала? — простонала она, чувствуя себя просто потрясающе.       — Лемми наложила согревающие чары, — отозвалась Лемми, сияя от счастья при виде того, какое удовольствие доставила пленнице.       Гермиона, едва сдерживая слезы от радости, ответила улыбкой.       — С-спасибо тебе, — благодарно выдохнула она. Гермиона изо всех сил старалась не думать о том, что произойдёт, если об этом разузнает Беллатрикс, и какую цену им обеим придётся заплатить за поступок, совершённый без её прямого на то разрешения. Оставалось надеяться, что дело не дойдёт до того, что Пожирательница Смерти раскроет их секрет, но уверенным быть ни в чём нельзя. На всякий случай Гермиона решила всегда оставаться начеку — хотя бы для того, чтобы морально подготовиться к худшему.       — Это действует всего несколько часов, мисс, — предупредила Лемми.       Гермиона понимающе кивнула:       — Всё в порядке. Ты и так сделала более, чем достаточно. Спасибо тебе огромное!       Снова широко улыбнувшись, Лемми пискнула:       — Не за что, мисс, — и с громким хлопком исчезла из камеры.