Impossible / Невозможное

Ты — паразитирующий псих, мерзкая тварь,

Терзаешь мое сердце. Ludo, Love Me Dead

      Две недели спустя дни Гермионы превратились в рутину.       Подъём. Пытки. Разговор. Пытки. Еда. Пытки. Сон.       Пытки не всегда были такими частыми, но Беллатрикс навещала её каждый день, без исключения. В какие-то дни она бывала более жестокой, чем обычно, не давая Гермионе передышки от боли. Именно эти дни Гермиона ненавидела, потому что ничто из того, что она говорила или делала, не могло убедить Беллатрикс не причинять ей вред. Наоборот, её мольбы только подстегивали Беллатрикс к ещё более жестокому издевательству над ней. Она смеялась, когда Гермиона кричала, получая огромное удовольствие от того, что одна превосходная ведьма ломает другую, столь же превосходную ведьму.       Гермиона вела счёт каждому прожитому дню, ориентируясь по утренним лучам солнца, и всякий раз, когда Беллатрикс не было рядом, практиковала Окклюменцию. Она очищала свой разум, концентрируясь на том, чтобы блокировать определённые мысли и держать эмоции под строгим контролем. В её жизни никто никогда не учил её, как лучше защищать своё сознание, но ей казалось, что она делает успехи. Последние несколько дней Беллатрикс ни разу не прокомментировала то, о чём Гермиона думала в её присутствии, — верный признак того, что навыки улучшались. Наверняка узнать, всё ли она делает правильно, Гермиона не могла: для этого Беллатрикс должна была попытаться пробиться в её разум силой, а не просто мимоходом заглядывать туда. Но Гермиона предполагала, что если у неё всё получится, Беллатрикс сразу поймает её на этом и, скорее всего, жестоко накажет за подобное неповиновение.       Единственным, что приносило Гермионе радость каждый день, был визит Лемми, которая неизменно приносила ей кусок хлеба. На скудность рациона пленнице было совершенно плевать (хотя спазмы от голода изрядно донимали её) — главным образом она просто радовалась возможности увидеть дружелюбное лицо. Порой Лемми задерживалась совсем ненадолго, и у Гермионы складывалось впечатление, что так происходило всякий раз, когда Беллатрикс находилась в особняке: судя по всему, эльфийка не хотела рисковать и попадаться на глаза.       В другие же дни она оставалась с Гермионой, скрашивая её одиночество своим присутствием и беседой. Во время каждого визита Лемми выполняла для неё простейшие бытовые задачи: например, чистила ведро в углу и распутывала колтуны в её волосах. Гермиона подозревала, что Беллатрикс точно не приказывала домовихе расчёсывать её, но формально, поскольку хозяйка не налагала на это прямого запрета, эльфийка пока ещё могла помогать Гермионе. Больше всего на свете Гермионе сейчас хотелось принять ванну или душ, но она прекрасно понимала: вздумай Лемми хоть как-то помыть её, Беллатрикс сразу догадается, что та делает для пленницы больше положенного, и тогда им обеим придётся столкнуться с суровыми последствиями. Из-за столь отчаянного желания отмыться ей пришлось пойти на крайние меры — зачерпывать воду прямо из своей миски для питья и пытаться очистить кожу как получалось. Метод был малоэффективным, но всё же это было лучше, чем ничего.       Гермиона наивно полагала, что со временем Беллатрикс смягчится по отношению к ней, что, возможно, она увидит: в Гермионе нет ничего ужасного или омерзительного. Она надеялась, что Беллатрикс сумеет закрыть глаза на её происхождение и понять, что текущая в её жилах кровь никак не влияет на то, какая она ведьма. Будучи неисправимой оптимисткой, Гермиона до сих пор терпеливо ждала момента, когда произойдёт перелом и Беллатрикс кардинально изменит своё отношение к ней, даже если её убеждения останутся прежними.       Однако она ошибалась.       Не было ни малейших признаков или намеков на то, что Беллатрикс осознала ошибочность своих взглядов в отношении Гермионы, и, если уж на то пошло, она казалась более решительной, чем когда-либо, в своём стремлении пытать её. Помимо огня и заклятий появились новые виды истязаний: Беллатрикс использовала воду (одним из самых жутких моментов стало то, как её голову вжимали в нечто, казавшееся бесконечным резервуаром с водой прямо в камере, из-за чего она чувствовала, что тонет) и иглы (если точнее — целое ложе из них). Единственным слабым утешением было то, что Беллатрикс никогда не оставляла шрамов на её коже, неизменно выкраивая время на исцеление самых серьёзных из причинённых увечий. Зачем она это делала, Гермиона не знала, но предполагала, что Беллатрикс просто нравилось видеть новые повреждения на чистой коже, предпочитая воочию наблюдать, какой сокрушительный эффект производят её заклинания.       Изнывая от скуки, Гермиона сидела, прислонившись к стене, и грезила о свободе — шла ровно четырнадцатая ночь с тех пор, как Беллатрикс впервые заперла её здесь, — когда черноволосая ведьма вошла в комнату.       — Добрый день, милая, — весело сказала она, и Гермиона с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Не было никакой необходимости провоцировать Беллатрикс, если та была в хорошем (хотя и совершенно безумном) настроении, и ей следовало просто наслаждаться им, пока могла.       — Добрый день, — формально ответила Гермиона, поднимая взгляд на Беллатрикс. В ней было что-то необычное, но Гермиона не могла понять, что именно.       — Как дела? — спросила Беллатрикс. — Все хорошо?       В некоторые дни Беллатрикс заставляла Гермиону проходить через нелепый процесс обмена любезностями, прежде чем начать пытки. Конечно, иногда она просто врывалась, обрушивая на Гермиону проклятия и яростно ругаясь из-за чего-то ужасного, что произошло, хотя никогда не говорила Гермионе, что именно её так злило. Гермиона предполагала, что такое случалось каждый раз, когда Ордену удавалось как-то помешать Волдеморту, и в подобные моменты позволяла себе легкий прилив надежды.       И всё же Гермиона понятия не имела, к чему все эти банальные расспросы, хотя и догадывалась, что это, должно быть, способ Беллатрикс усыпить её бдительность — заставить расслабиться перед очередным ударом. Про себя она считала это полнейшим абсурдом. До сих пор она ни разу не попалась на эту удочку и уж точно не попадётся впредь, так что Беллатрикс давно пора было просто бросить эту затею.       — Я порядке, — ответила Гермиона вежливым тоном, выдавая тот же заезженный ответ, что и много раз до этого. — А ты?       — Замечательно, спасибо, — сказала Беллатрикс с улыбкой.       Гермиона опешила: только сейчас она заметила перемену в её облике. Зубы Беллатрикс стали ослепительно белыми и идеально контрастировали с кроваво-красной губной помадой. Магическая работа с зубами значительно улучшила ее внешность и увеличила ее красоту в десять раз; теперь она очень напоминала свой портрет на гобелене многолетней давности, хотя, конечно, все еще выглядела изможденной и болезненной. Несомненно, сказывался стресс, который она сейчас испытывала, но все же она выглядела как женщина, которой ей суждено было быть, а не невменяемая Пожирательница Смерти.       Опустив взгляд, Гермиона осмотрела её с ног до головы. Ногти Беллатрикс стали короче и чище; они больше не напоминали когти, а выглядели вполне по-человечески, хотя и были накрашены чёрным лаком. В остальном образ Беллатрикс дополняли усыпанные металлическими заклепками сапоги, одежда полуночно-чёрного цвета, густая тушь на ресницах, обрамлявших шоколадно-карие глаза, буйные кудри цвета воронова крыла и выразительных скул.       В общем и целом, она выглядела прекрасно. Шикарно. Горячо.       — Ты… ты… — пробормотала Гермиона, а затем поняла, что не хочет произносить свои мысли вслух. Более того, она не хотела, чтобы Беллатрикс знала, о чём она думает, поэтому поспешно попыталась использовать Окклюменцию, насколько это было в её ограниченных возможностях. Ломая голову над тем, чем закончить предложение, кроме слов «красивая», «великолепная» или «горячая», она выпалила: — Послушала меня всё-таки.       Беллатрикс изогнула бровь:       — Я тебя не слушала, грязнокровка. Я всего лишь приняла к сведению то, на что ты обратила моё внимание, и сама всё обдумала, — отрезала она резким тоном, но довольное выражение её лица немного утихомирило тревогу, которая уже начала закипать внутри Гермионы.       — Ну, ты хорошо выглядишь, — неуверенно сказала Гермиона.       — Хорошо? Просто хорошо? — недоверчиво произнесла Беллатрикс, на мгновение слегка озадаченная, но замешательство тут же исчезло.       — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — ответила Гермиона, надеясь, что в её голосе не было ни капли сарказма. Она старалась не поддаваться эмоциям, предпочитая оставаться как можно более бесстрастной и сосредоточившись на том, чтобы не думать о Беллатрикс. Теперь, когда любопытство Пожирательницы Смерти явно разгорелось, Гермиона подозревала, что та попытается считать её мысли с помощью своих навыков Легилименции.       — Я хочу, чтобы ты говорила правду, отребье. Расскажи мне, что ты думаешь на самом деле, — потребовала Беллатрикс.       Гермиона изо всех сил старалась изобразить недоумение по поводу приказа Беллатрикс, стараясь при этом сохранить ясность ума и не теряя бдительности.       — Но я уже это сделала.       Беллатрикс прошипела:       — Хватит этой глупой траты времени!       И тут это началось. На её разум была совершена прямая атака — Гермиона ощутила её всем существом. Она отчаянно пыталась не пустить Беллатрикс внутрь, не желая, чтобы та увидела её самые сокровенные мысли. Она изо всех сил сосредоточилась на защите своего сознания, следя за тем, чтобы наружу не просочилось ничего, связанного с Беллатрикс. С огромным трудом она заставила себя ни о чём не думать, полностью очищая разум от любых мало-мальски значимых образов, как и тренировалась часами напролёт последние пару недель       Гермиона справлялась отлично. Во всяком случае, поначалу. Она успешно блокировала Беллатрикс и отчётливо чувствовала, какая лавина раздражения исходит от зрелой ведьмы из-за невозможности выудить столь желанные сведения. Гермиона понимала, что за это её, скорее всего, подвергнут пыткам — так Беллатрикс попытается ослабить её ментальные щиты, — но оно того стоило. Быть может, в следующий раз или через раз Беллатрикс уже не будет так сильна, и со временем, спустя месяцы, Гермиона по-настоящему в совершенстве овладеет искусством Окклюменции.       Но затем барьер рухнул. Беллатрикс сумела получить доступ и теперь вовсю вторгалась в её самые сокровенные мысли: вот она в три года падает со своего самого первого велосипеда… вот открывает дверь профессору Макгонагалл, принёсшей приглашение в Хогвартс… вот танцует с Крамом на Святочном балу… вот впервые в жизни сталкивается лицом к лицу с Беллатрикс в Министерстве магии…       Перед ее глазами мелькали случайные вспышки, и она, завороженная, внимательно наблюдала за ними, пока не осознала, что, черт возьми, Беллатрикс тоже это видит! Снова сосредоточившись, понимая, что в любой момент будет раскрыто то, чего она не хотела, она приложила все свои силы, чтобы сопротивляться Беллатрикс. Мелькнуло воспоминание, где она смеётся над Роном и Гарри, играющими в волшебные шахматы, затем — как она сидит на уроке защиты от тёмных искусств. И вдруг всё прекратилось. Она обессиленно повалилась вперёд, тяжело дыша. Картинки исчезли, оставив после себя лишь ощущение дикого, изнуряющего утомления.       — Практикуешь Окклюменцию, надо же, — выдохнула Беллатрикс. Опустившись на пол, она села прямо напротив Гермионы, пристально изучая её.       — Да, — ответила Гермиона, не видя причин отрицать это. Ее ложь только еще больше разозлит Беллатрикс. Она чувствовала себя ослабленной после незначительного нападения, но все еще осознавала происходящее вокруг и была довольна тем, что ей удалось относительно хорошо защитить себя.       — Ты начала тренироваться только с тех пор, как попала сюда? — спросила Беллатрикс, и тон ее голоса ничего не выдавал.       — Да.       Зачем лгать? Она всё равно узнает.       Беллатрикс помолчала, а затем неохотно произнесла:       — Тогда ты хорошо себя показала, грязнокровка. Ты сообразительная, не так ли?       Гермиона пожала плечами, стараясь скрыть удивление и слегка нелепую радость от такой похвалы.       — Можно и так сказать. Просто мне нравится учиться.       И это действительно было так. Она была от природы одарённой, она это признавала, но именно любовь к чтению, практике магии и изучению новых удивительных вещей делала её лучше большинства сверстников. Если бы она не вкладывала столько усилий в своё образование, она бы и наполовину не была так хороша, как сейчас.       Беллатрикс пристально разглядывала её, явно взвешивая, как поступить. Гермиона понятия не имела, что творится в чужой голове, но ведьма, похоже, сомневалась, стоит ли наказывать её. И всё же Гермионе было безумно интересно: осталась ли Беллатрикс под таким впечатлением от её попытки Окклюменции, что решила больше ничего не предпринимать, или же она разозлилась настолько, что вот-вот причинит ей боль? Не желая лишний раз провоцировать её, если верен второй вариант, Гермиона терпеливо и молча ждала, пока Беллатрикс наконец не заговорила.       — Честно говоря, я разрываюсь между двумя решениями. Вознаградить ли тебя за то, что ты оказалась достаточно умна и проявила себя достойным соперником, или проклинать до тех пор, пока ты не взмолишься о пощаде? — сказала Беллатрикс, подтверждая подозрения Гермионы.       Гермиона нервно улыбнулась.       — Мой ответ будет предвзятым.       — Мне кажется, тебе было легко с тех пор, как ты начала жить здесь, но ты вела себя хорошо, за исключением пары инцидентов в самом начале. Сложная дилемма, — задумалась Беллатрикс.       Покачав головой, Гермиона не смогла оставить без внимания замечание Беллатрикс.       — Я не понимаю, как можно называть «лёгкой» жизнь в ледяной камере, где тебе не дают помыться, кормят хлебом раз в день, заставляют ходить в туалет в ведро и спать на голом каменном полу. Ты пытаешь меня каждый божий день, издеваешься, оскорбляешь и непрерывно унижаешь. Это сущий Ад.       Беллатрикс рассмеялась.       — О, дорогая, ты даже не представляешь. Думаешь, тебе пришлось нелегко? А Родольфус держит своих грязнокровок прикованными к стене голыми и регулярно приглашает избранных на дикие оргии. Ты бы предпочла такой расклад?       Гермиона сердито посмотрела на нее. Ей было все равно, что скажет Беллатрикс; она не собиралась изображать благодарность, когда, честно говоря, сама мысль о том, что с ней хорошо обошлись, была странной шуткой. Ей, может, и не пришлось терпеть сексуальное насилие, но и весёлого здесь было мало.       — По крайней мере, твой муж не притворяется тем, кем не является, — спокойно сказала она.       — Что за намеки? — потребовала Беллатрикс, напрягаясь. Её поза служила Гермионе чётким предупреждением: сейчас самое время отступить и не давать ведьме повода превратить беседу в перепалку, ведь это закончится плохо только для самой Гермионы, но уж никак не для Беллатрикс.       — Это значит, что он не общается со своими пленниками вежливо и не заводит с ними случайных дружеских бесед, — прямо сказала Гермиона. — Им не нужно оценивать его настроение, когда оно мечется от радости к гневу и безумию, как это делаешь ты. Что видишь, то и получаешь; по крайней мере, у него есть стабильность, — ответила Гермиона, стараясь говорить максимально вежливо, хотя смысл её слов был очевиден. Ты — чокнутая стерва, Беллатрикс!       — Нахер стабильность — огрызнулась Беллатрикс. — Это ску-у-учно!       Не доверяя себе и не зная, сможет ли она спокойно ответить, Гермиона прикусила язык, чтобы не начать спорить. Почувствовав вкус крови, она вздрогнула и мысленно выругалась. Какая же ты идиотка, — подумала она. Ты и так достаточно страдаешь от нее, зачем тебе еще и себе причинять боль?       Вновь учитывая нынешнее поведение Беллатрикс, неудивительно, что временами Гермиона действительно не могла понять, что происходит у неё внутри. Казалось, Пожирательница Смерти получала удовольствие от причинения ей боли и страданий, но в то же время ей нравились их разговоры, и она относилась к Гермионе как к равной себе по уровню интеллекта. Она знала, что перед ней сидит выдающаяся ведьма, и открыто признавала это, что с точки зрения самой Гермионы было абсолютно неожиданно.       Тем не менее, она всё ещё оставалась худшим из всех кошмаров, с которыми Гермионе когда-либо приходилось сталкиваться. Ужасающая, жестокая, токсичная и подлая — вот лишь некоторые из множества оскорбительных прилагательных, которые Гермиона использовала, описывая Беллатрикс в относительной безопасности собственной головы. Насколько Гермиона могла судить, она не волновал никто, кроме неё самой и Волдеморта. В её глазах был опасный блеск, который, казалось, подавлял любые проявления эмоций, и Гермиона не знала, как ей сломать его, превратить во что-то хорошее. Кто здесь на самом деле отвратителен: я или ты? — злобно подумала Гермиона.       — Что, язык проглотила? — поинтересовалась Беллатрикс с едва уловимым сарказмом.       — Нет, просто я боюсь, что если открою рот, то скажу то, что тебе очень не понравится, — огрызнулась Гермиона.       Беллатрикс усмехнулась.       — Ты смелая для грязнокровки. Мне это нравится, — призналась она, покручивая палочку. — Вот что мы сделаем. Мы поиграем в игру. За каждые… скажем, пять секунд заклятия Круциатус, которые ты сможешь вытерпеть без единого крика, я буду давать тебе одну скромную награду.       Гермиона отчаянно замотала головой:       — Я не хочу в это играть.       — Как жаль, — отозвалась Беллатрикс с напускной печалью в голосе. — Потому что я — хочу. Круцио!       Несмотря на нежелание Гермионы играть и на полное отсутствие предупреждения, какой-то внутренний барьер в её сознании не позволил ей закричать. Она ощутила уже ставшую привычной агонию: внутри её словно сжигали, избивали, разрывали на части и лишали крови — и хотя физически на теле это не отражалось, она испытывала эти ощущения в полной мере. Тем не менее, учитывая, сколько раз за последние две недели ей уже приходилось терпеть это проклятие, она оказалась достаточно сильной, чтобы хотя бы попытаться принять этот вызов в надежде, что это принесёт ей пользу.       В то же мгновение, как Беллатрикс прекратила атаку, Гермиона бессильно повалилась на пол, услышав её голос:       — Одиннадцать секунд. Значит, с меня две награды! — радостно объявила она. — Скажу честно, я не ожидала, что ты справишься. А у тебя есть сила воли, крошка.       Гермиона проигнорировала её, пытаясь отдышаться.       — Жаль, что ты грязнокровка… нам бы очень пригодился кто-нибудь вроде тебя в команде, — сказала Беллатрикс с предельной серьезностью в голосе.       В тот момент Гермиона не могла даже ясно мыслить, поэтому проигнорировала это замечание и сосредоточилась на единственном действительно интересном для нее комментарии Беллатрикс. Тихо прохрипела она:       — Какая… какая награда?       — Ничего особенного, — задумчиво произнесла Беллатрикс. — Думаю, твоей первой наградой станет ванна. Но только не прямо сейчас, а, скажем… дня через три?       Медленно кивнув, Гермиона восприняла эту радостную новость. Без сомнения, Беллатрикс явно злоупотребляла своей властью и надеялась, что Гермиона поднимет шум, чтобы у неё появился ещё один повод помучить её и отнять у неё награду. Впрочем, ей и не нужен был повод, но, похоже, она была бы более склонна мучить Гермиону, если бы чувствовала, что та действительно этого заслуживает.       Гермиона, конечно, была благодарна за потенциальный подарок, но всё ещё не могла понять, почему Беллатрикс так добра к ней. Не в силах удержаться, она спросила:       — Зачем ты это делаешь? Может, у тебя есть какой-то скрытый мотив, который ты собираешься преподнести мне в последнюю минуту в качестве неприятного сюрприза?       — Вовсе нет, — сказала Беллатрикс, ухмыляясь. Гермиона снова сосредоточилась на её безупречных зубах, хотя на этот раз старалась не отвлекаться. — Так… какой же будет твоя вторая награда? Есть предложения?       Гермиона недоуменно смотрела на Беллатрикс. Она могла придумать только одну причину её доброты: усыпить бдительность перед тем, как нанести ещё один удар, сделав его ещё более болезненным. Беллатрикс была из тех Пожирателей Смерти, кто искренне любил причинять боль и вселять страх в других, поэтому вполне вероятно, что именно это стало мотивом её внезапной щедрости.       Решив пока подыграть ей — ведь нужно было извлечь хоть какую-то пользу из ситуации и получить то, что предлагают, — Гермиона ответила:       — Как насчёт кровати? Или нормального туалета? Или полноценной еды на регулярной основе? Или всего и сразу?       Беллатрикс усмехнулась.       — Какая ты жадная, — она наклонилась к Гермионе и тихо прошептала: — Я подумаю над этим и сообщу тебе своё решение.       Гермиона подавила дрожь, замаскировав её вздохом. Похоже, что ей просто придётся подождать и посмотреть, выполнит ли Беллатрикс своё обещание. А пока, если она будет паинькой, у Беллатрикс не будет причин отказывать в последний момент. Разве что та уже всё решила заранее и устроила это представление исключительно ради того, чтобы поиздеваться над Гермионой и лишний раз доказать, кто здесь главная. Как будто мне нужно напоминать, — с горечью подумала Гермиона.       — Ты не выглядишь особо счастливой, — заметила Беллатрикс, обратив внимание на выражение лица Гермионы.       — У меня сейчас не так много поводов для радости, — тихо ответила Гермиона. — Я скучаю по друзьям, скучаю по родителям и по своему коту. И я знаю, что, скорее всего, никогда больше их не увижу. Тебе не понять, каково это.       Сейчас она чувствовала лишь горькую обиду. Человеку вроде Беллатрикс, который в принципе не умел поддерживать нормальные человеческие отношения и дружбу, было бы попросту невозможно понять то, что она испытывала в этот момент. Она не просто скучала по всем, она чувствовала вину за то, что заставляла их волноваться, за то, что была им бесполезна, запертая в отвратительной маленькой камере по воле Беллатрикс Лестрейндж. Никакие слова не могли описать ту сильную боль, которую она постоянно испытывала внутри, боль, которая намного превосходила любые увечья и пытки, которым она подвергалась до сих пор. Как выразить это словами? Никак. Только тот, кто сам оказался в такой же ситуации, смог бы по-настоящему понять её.       — Что, прости?! Я отсидела четырнадцать лет в Азкабане! — взвизгнула Беллатрикс, и внезапный крик разнесся по комнате. — Мне приходилось сталкиваться с Дементорами каждую секунду каждого божьего дня! Они высасывали из меня остатки жизни! Пусть они и не забрали мою душу, но они забрали достаточно… А ты… ты торчишь здесь едва ли две недели и СМЕЕШЬ утверждать, будто я не знаю, каково это?!       — Но ты ведь ничего не чувствуешь по-настоящему, и у тебя нет друзей, — довольно осторожно, но ровным голосом заметила Гермиона. При этом её взгляд инстинктивно скользнул к шее Беллатрикс, где была вытатуирована цифра «93» — наглядное напоминание о её тюремном сроке в Азкабане. — С каких это пор любовь вообще имеет для тебя значение?       — Я… — Беллатрикс осеклась.       К удивлению Гермионы, она словно потеряла дар речи. Как и во время их прошлого разговора, когда Гермиона только прибыла и вызвала похожую реакцию, Беллатрикс сейчас выглядела уязвимой. Гермиона почувствовала, что у неё появился крошечный шанс достучаться до неё. Она подозревала, что рано или поздно наступит момент, когда Беллатрикс запытает её за подобные откровения, а потому надеялась: если она не будет давить слишком сильно, то сможет избежать наказания.       — Я не собираюсь говорить с тобой о твоём Повелителе, — быстро добавила Гермиона, пытаясь умиротворить зрелую ведьму. — Я не нарушаю правила. Я знаю, что эта тема не подлежит обсуждению. Я просто имела в виду… Наверное, я полагала, что если ты никого не любишь, то и скучать по людям не можешь. Если я ошиблась, то прости       Беллатрикс наблюдала, выражение ее лица было нечитаемым. Она под себя ноги.       — Тёмный Лорд не допускает таких отвлекающих факторов, как любовь. Не тогда, когда предстоит проделать столько работы.       Гермиона попыталась скрыть шок от того, что Беллатрикс раскрыла такой факт, полагая, что это будет использовано против неё. Вместо этого она мягко возразила:       — Но… то, что ты сейчас находишься здесь и пытаешь меня… это ведь не приближает тебя к завершению твоей работы. Это и есть отвлекающий фактор, разве нет? Так что, если бы меня здесь не было, у тебя появилось бы время на…       — А, понятно, — перебила Беллатрикс. — Это твоя жалкая попытка заставить меня отпустить твою паршивую шкуру, верно?       — Нет! — возразила Гермиона, не желая, чтобы Беллатрикс снова рассердилась. Она всегда была в ярости, в такой страшной, ужасающей ярости. — Но твоя сестра… ну, она же не запирает людей, правда? Свободное время она проводит с мужем и сыном.       — Моя семья тоже не обсуждается, — вкрадчиво произнесла Беллатрикс. — Знаешь, я начинаю задумываться, не наложить ли мне постоянное заклятие немоты на твой прелестный ротик… Такой ты бы нравилась мне гораздо больше.       Гермиона надеялась, что не покраснела от этого странного комплимента, но предположила, что жар, исходящий от её щёк, говорил об обратном. Сглотнув, она заставила себя снова извиниться, выдав лишь одно-единственное слово:       — Прости.       Беллатрикс ухмыльнулась, и Гермиона застыла в догадках, поняла ли черноволосая ведьма истинную причину ее смущения? Она отчаянно надеялась, что нет. Узнай Беллатрикс правду, её жизнь, без сомнения, превратилась бы в ещё более кошмарный ад. К тому же Гермиона и сама до конца не понимала, почему обычное, пусть и лестное замечание в её адрес вызвало такую бурную реакцию. С каких это пор её вообще волнует, что о ней думает Беллатрикс? Должно быть, она просто сходит с ума после столь долгого заточения, но пока Беллатрикс не оставит её в покое, разобраться в себе не получится.       — Видишь, это не так уж и сложно, правда, любовь моя? — прошептала Беллатрикс. Гермиона не могла не заметить этого ласкового обращения, но заставила себя не разрывать зрительный контакт. Ей безумно не хотелось, чтобы Беллатрикс увидела её страх, пусть даже Легилименцию так было применить гораздо проще. — Будь умницей и делай то, что я говорю. Уверена, тогда мы прекрасно поладим, если не считать пары-тройки проклятий, — она нежно провела большим пальцем по щеке Гермионы, после чего поднялась на ноги и направилась к выходу, выглядя куда более спокойной, чем несколько минут назад.       Сердце Гермионы бешено колотилось, она смотрела, как Беллатрикс уходит. Дерьмо, — прошептала она. Вот дерьмо.

***

      Ноябрь 1964 года       Защита от тёмных искусств стала любимым предметом Беллатрикс с самого первого дня, как она переступила порог Хогвартса в прошлом году. Она демонстрировала врождённый талант, намного превосходящий способности её одноклассников, и они часто поражались её умению полностью понимать заклинание еще до того, как успевали правильно его произнести. Ее сокурсники-слизеринцы открыто восхищались ею, в то время как гриффиндорцы либо бросали на нее завистливые взгляды, либо полностью игнорировали её.       Всё изменилось, когда Себастьян Франклин решил обсудить Беллатрикс на выходе из кабинета — сразу после урока, посвящённого желейным сглазам, в исполнении которых юная черноволосая ведьма мгновенно преуспела. Более того, любые попытки наложить сглаз на саму Беллатрикс потерпели полный крах, что, судя по всему, взбесило Себастьяна ещё сильнее.       — Ладно бы она сама без труда сыпала сглазами… Но то, что она умудряется защититься от любой попытки получить сдачи, — это ещё хуже. С ней определённо что-то не так, — поделился Себастьян со своей подругой Мелоди Лунстар.       — Знаю, — согласилась Мелоди. — С того момента, как я познакомилась с Блэк, я помню, как она смотрела на людей. Казалось, она способна на всё.       Беллатрикс задумалась над этим. Может, она и впрямь способна на всё. С тех пор как она послушалась родителей и начала ценить чистоту текущей в её жилах крови — доказывая, что заставит семью гордиться собой, и общаясь исключительно с «правильными» волшебниками и ведьмами, — жизнь пошла на лад. Отец больше не кричал на неё так часто, а мать теперь вела с ней настоящие, взрослые беседы. Это было приятно. Она чувствовала, что впервые в жизни по-настоящему близка со своей семьёй, и ни за что не позволила бы ничему встать у неё на пути. Уж точно не паре заносчивых гриффиндорцев, которые возомнили, будто могут шептаться у неё за спиной. В это же время в прошлом году ей было бы больно это слышать, но теперь она была выше этого, позволив гневу вырваться наружу из каждой клеточки её тела.       — Скорее всего, так и есть. Артур рассказывал мне, что её семейка — повёрнутые на чистоте крови маньяки… Они ненавидят таких магглорождённых, как я, и думают, что они чем-то лучше.       Почти вплотную приблизившись к сплетничающей парочке со спины, Беллатрикс прошипела им на ухо:       — А может, так оно и есть.       Вздрогнув от неожиданности, они резко развернулись. Себастьян выхватил волшебную палочку (Мелоди тут же последовала его примеру) и наставил её прямо на Беллатрикс:       — Только попробуй что-нибудь сделать, Блэк.       Беллатрикс рассмеялась и небрежно, ничуть не торопясь, достала собственную палочку.       — В таком случае советую вам впредь следить за языком, — лениво протянула она. — Знаете, на уроке мы отрабатывали только «желейные пальцы» и «желейные ноги». До «желейных мозгов» мы не дошли, потому что это сглаз куда более опасный, но мне прямо-таки не терпится испробовать его на практике. Кто из вас двоих хочет стать моим подопытным?       Вокруг них начали останавливаться другие студенты, образуя плотное кольцо и наблюдая за спорящими. Большинство провожали Беллатрикс испуганными взглядами, а на Мелоди и Себастьяна смотрели с чистым ужасом — видимо, из-за того, что те продолжали нарываться и злить её ещё сильнее.       — Ты и пальцем не тронешь Мелоди, ах ты, отвратительная мелкая…       — СИЛЕНЦИО! — взревела Беллатрикс и несколько раз взмахнула палочкой. Себастьян тут же замолчал, и тогда заклинания, которые Беллатрикс мысленно добавила к своему словесному заклинанию, подействовали, и Себастьян начал дико танцевать с пустым выражением лица.       — Ты… что ты наделала? — крикнула Мелоди, выглядя испуганной.       — Мне казалось, это очевидно, — сухо заметила Беллатрикс.       — Но ты же не…       — …не произнесла заклинание вслух? — перебила её Беллатрикс. — Всё потому, что я применила невербальную магию, — она мысленно поблагодарила отца за то, что тот вбил в неё основы этого мастерства, и за то, что его уроки впервые принесли свои плоды.       На лице Мелоди застыл дикий ужас, который разделяли и многие из собравшихся вокруг студентов. Невербальные заклинания были сложнейшим трюком даже на уровне Ж.А.Б.А., а то, что их успешно применила второкурсница, было чем-то неслыханным.       — Знаешь… я уже проучила твоего дружка-грязнокровку за его грубость, но теперь пришёл твой черёд, — объявила Беллатрикс. — Пожалуй, на этот раз мы выберем что-нибудь новенькое.       Она подумала пару секунд, а затем, не желая рисковать быть атакованной первой, направила свою палочку в сторону Мелоди, подумав про себя:       — «Импедимента!»       Это сработало гораздо лучше, чем она ожидала, и Мелоди подбросило на три метра в воздух к стене напротив. Она упала на пол, застонав, а Себастьян с растерянным видом подбежал к ней.       Беллатрикс повернулась к толпе вокруг себя. Среди испуганных лиц рейвенклоуцев и хаффлпаффцев виднелись несколько ухмыляющихся слизеринцев. Заметив пару гриффиндорцев, имена которых она не знала, Беллатрикс обратилась к ним:       — Я оставлю вас разбираться с ними. В конце концов, вы, гриффиндорцы, можете всё, верно?       Она смерила их тяжёлым взглядом, бросая вызов любому, кто посмеет пойти против неё. Натолкнувшись на гробовое молчание, она отвернулась от толпы и направилась на следующий урок с выражением полного триумфа на лице.