Impossible / Невозможное

Я хочу, чтобы ты оказался на моем месте, Чтобы тоже почувствовал себя непривлекательным. Я всегда думала, что я красива,

Но что это значит для тебя? TLC, Unpretty

             Вскоре после этого Гермиону бросили в подземелье (или темницу, она не знала, как это назвать). Её поместили в довольно маленькое помещение с ржавыми металлическими прутьями, которое выглядело так, будто это была камера. Расстояние между прутьями было слишком маленьким, чтобы Гермиона могла даже подумать о побеге. Вдобавок ко всему, в камере не было абсолютно никакой мебели, а это означало, что ей придется спать на холодном, твердом, каменном полу. В углах была паутина, в стенах — дыры, а из вентиляционной системы высоко над головой дул сквозняк. Одних этих особенностей камеры было достаточно, чтобы Гермионе захотелось закричать, но когда она поняла, что в углу стоит ведро и для чего оно ей понадобится, она снова почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.       Теперь, когда с тела сняли заклятие, Гермиона прислонилась к стене, уткнувшись лицом в ладони.       — Этого не может быть, — прошептала она себе.       — Условия проживания не соответствуют твоим обычным стандартам? А я думала, отребье вроде тебя оценит их на «Превосходно», — лениво протянула Беллатрикс.       — Никто не должен жить в таких условиях. Даже ты и твои друзья, когда были в Азкабане, заслуживали большего, — парировала Гермиона. Она искренне верила в то, что говорила: никто не должен жить в нищете, независимо от того, что он совершил. Даже несмотря на то, что Беллатрикс была злодейкой. Даже несмотря на то, что она была Пожирательницей Смерти. Гермиона была, прежде всего, защитницей прав человека, как для магглов, так и для волшебников.       На мгновение Беллатрикс удивилась, а затем неуверенно произнесла:       — Ты же не это имела в виду.       — Именно это, — смело ответила Гермиона, хотя она дрожала до костей. — Я не верю в то, что можно так бесчеловечно обращаться с любым живым существом. Каждый заслуживает лучше, чем это.       Приподняв брови, Беллатрикс иронично заметила:       — К сожалению для тебя, я не разделяю твоих чувств, — она сделала несколько шагов назад к двери и добавила: — Если ты будешь вести себя как хорошая маленькая грязнокровка, то сможешь есть что-нибудь раз в день, и у тебя будет постоянный запас воды. Хотя, учитывая твою ванную комнату, я бы посоветовала тебе не пить слишком много, — она усмехнулась.       Гермиона молча смотрела на Беллатрикс, пытаясь осмыслить предоставленную ею информацию. По крайней мере, это развеяло последние остатки её надежды на то, что ведро предназначено не для туалета. Теперь ей оставалось лишь смириться с этим унижением.       Беллатрикс, наколдовав что-то похожее на собачью миску рядом с Гермионой, направила на нее свою палочку.       — Агуаменти! — и миска тут же наполнилась водой. — Она будет пополняться для тебя сама собой! — насмешливо объявила она.       — Спасибо, — неохотно сказала Гермиона. Она полагала, что должна быть благодарна за то, что в сложившихся обстоятельствах Беллатрикс хотя бы позаботилась о её базовых потребностях. Едва ли. И всё же нельзя было отрицать, что если бы она оказалась в присутствии самого Волдеморта, ей бы даже воды не дали. Да и от пыток сейчас была хоть какая-то передышка; будь здесь Волдеморт, она бы заходилась в крике от агонии с самой секунды своего прибытия и до этого самого момента.       Это несколько удивило её. В конце концов, Беллатрикс считалась самой преданной Волдеморту из всех Пожирателей Смерти, напомнила она себе. Раньше Гермионе всегда было легко в это поверить; все факты указывали на то, что Беллатрикс лезла из кожи вон, совершая преступление за преступлением ради своего страстного желания видеть, как её Повелитель правит магическим миром. Гермиона всегда принимала это за правду, но теперь она начала видеть дальше. За этим безумием скрывались тонкие признаки умной женщины (ведь вряд ли кто-то другой из Пожирателей Смерти оказался бы достаточно сообразительным, чтобы понять: что магглорождённые должны регулярно есть и пить, как и остальные волшебники и ведьмы…). И Гермиона ловила себя на мысли: воспитывайся Беллатрикс в другой среде, где мания чистокровия не играла роли, она, вероятно, не стала бы той психопаткой, что стоит перед ней сегодня. Возможно, это было всего лишь предположением, но именно такое мнение у неё стремительно сформировалось.       — Есть вопросы, моя маленькая грязнокровка? — с усмешкой спросила Беллатрикс.       Нет, беру свои слова обратно. Она — само воплощение безумия, — горько подумала Гермиона.       — Зачем я здесь? — спросила она вместо этого, не желая провоцировать спор.       Беллатрикс расхохоталась:       — Разве это не очевидно? Потому что я так хочу! Потому что Тёмный Лорд этого желает! Он верит, что Поттер придёт тебя искать… и когда это произойдёт, мы будем готовы!       Она не совсем верила Беллатрикс; должна была быть какая-то причина, по которой та не раскрывала правду. На данный момент Гермиона проигнорировала это и приняла её слова за чистую правду.       — Гарри не настолько глуп, — с вызовом бросила она.       — Вот и посмотрим, — сказала Беллатрикс, и на её губах появилась улыбка. — Тёмный Лорд всегда прав.       Больше всего Гермиону пугала мысль о том, что Волдеморт может захотеть лично допросить её о местонахождении Гарри. Беллатрикс сама по себе была сущим Адом, но в сочетании со своим Повелителем она воплощала для Гермионы величайший кошмар. О, она могла сколько угодно притворяться храброй, делать вид, будто всё это её не трогает, но это было реальностью. Всё это происходило наяву. Единственным спасением для неё было сделать так, чтобы Беллатрикс не догадалась, как сильно она на самом деле напугана, а потому высокомерно, с полным равнодушием она бросила:       — Полагаю, это значит, что он захочет спросить меня лично. И заодно швырнуть в меня парочку проклятий       За эту дерзость она получила пощёчину, но постаралась не слишком сильно вздрогнуть.       — Сомневаюсь, что он захочет тратить время на такую ​​мерзость, как ты, — выплюнула Беллатрикс, её тёмные глаза сверкнули. — Тёмный Лорд верит в меня… он знает, что если я обнаружу хоть что-то полезное, то сразу же передам ему. В конце концов, я более чем способна справиться сама.       Гермиона с трудом сдержала желание закатить глаза, глядя на безумство, исходящее от Беллатрикс. Вместо этого она сосредоточилась на себе, и эта мысль вызвала у неё новое беспокойство. Гигиена.       — Можно ли мне переодеться? Принять ванну?       — Хм. Я даже не подумала об этом. Мой ответ — нет. Ведь ты не сможешь очистить свою кровь, правда? — насмешливо сказала Беллатрикс. — Если от тебя начнёт воротить, тогда я разберусь с этим, но, скорее всего, просто сварю зелье, которое временно лишит меня обоняния. Ты будешь такой же грязной снаружи, как твоя кровь внутри.       Сердце Гермионы сжалось. Наверное, ей следовало этого ожидать — в конце концов, она находилась не в отеле, хотя и надеялась, что Беллатрикс хотя бы позаботится о её основных потребностях в перерывах между пытками, которым она её подвергала. Более того, несмотря на всю нелепость слов тёмной ведьмы, они причиняли боль. Она искренне ненавидела Гермиону за её происхождение, за то, что та родилась у магглов, а не у волшебников. В глазах Беллатрикс застыла такая ядовитая злоба, что Гермиона едва могла поверить, что человек способен носить в себе столько ненависти.       — Не все думают так, как ты, Беллатрикс, — тихо сказала Гермиона. Например, ее родители. Родители всегда любили её такой, какая она есть — от того, как она выглядела, до того, как себя вела. Они называли это безусловной любовью.       Беллатрикс прищурилась, глядя на нее с диким возмущением.       — Как ты смеешь обращаться ко мне по имени, паршивая дрянь! — еще одна пощечина, на этот раз сильнее. Ой-ёй.       Про себя Гермиона вздохнула. Казалось, что что бы она ни говорила, Беллатрикс даже не могла поговорить с ней цивилизованно. Она знала, что если бы Гарри и Рон были здесь, они бы сказали ей, что она идиотка, ожидая чего-то большего, но она надеялась, что Беллатрикс хотя бы не станет опускаться до мелких колкостей.       — Тогда как мне тебя называть? — вызывающе спросила она.       Беллатрикс покачала головой, явно не поверив словам Гермионы. К счастью, она не стала нападать на неё.       — Ты могла бы звать меня Госпожа Беллатрикс, как мой домашний эльф. Но с другой стороны, я не хочу, чтобы твой рот вообще пачкал моё имя. Пожалуй, лучше всего тебе называть меня просто Госпожой или не называть вообще никак.       Гермиона обдумала этот приказ. Чёрта с два она станет называть её какой-то «Госпожой». Сука.       — Знаешь, в конце концов тебе нечего будет делать, — она изо всех сил старалась скрыть эмоции в голосе. — Ты сломаешь меня окончательно, и тебе самой станет скучно.       — Что ж, — усмехнулась Беллатрикс. — Когда удовольствие закончится, я, возможно, подумаю о том, чтобы убить тебя. Но до этого еще далеко… У меня очень богатое воображение и обширные знания заклинаний, с которыми я могу тебя познакомить.       — Ладно, — пожала плечами Гермиона, притворяясь равнодушной.       — Ладно, — повторила Беллатрикс, всё ещё с широкой улыбкой на лице, которая ясно давала понять, что Гермиона блефует, и что на самом деле она ужасно боится того, с чем ей предстоит столкнуться. — Да начнётся веселье!       Гермиона наблюдала, как Беллатрикс вышла из комнаты, всё ещё заливаясь безумным смехом, от которого Гермионе хотелось кричать во весь голос, лишь бы заглушить его. Она подумала, что, в общем-то, так даже лучше; по крайней мере, она отдохнет от пыток и издевательств, которыми наслаждается старшая ведьма. Неизвестно, когда Беллатрикс вернется, поэтому она воспользуется свободным от боли временем и попытается отдохнуть. Из этого Ада не выбраться, поэтому даже пытаться было бы бессмысленно.       И тут она осознала. Ощущение нарастающего ужаса, кошмарное предвкушение того, что должно произойти… вот что было самым ужасным.       Пытки уже начались.

***

      Март 1957 года       В шесть лет у Беллатрикс уже были густые кудрявые волосы. В сочетании с большими карими глазами она привлекала внимание практически каждого, кто её видел. У неё было прекрасное лицо, красивая, чистая улыбка, так говорила её мать. Отец иногда слышал от неё эти слова, но никогда с ними не соглашался. Беллатрикс была уверена в этом, потому что он втайне предпочитал её младшую сестру, Нарциссу. У Цисси были мягкие, как у младенца, белокурые волосы и улыбка, которая растапливала даже каменное сердце её отца. Беллатрикс никогда не могла добиться от него такой же реакции, даже когда улыбалась своей самой милой улыбкой.       Её мать, напротив, любила всех своих дочерей одинаково сильно. Каждая была по-своему особенной, говорила она, и Беллатрикс ей верила. Она ценила то, что Нарцисса была очаровательной, Андромеда — доброй, а Беллатрикс — храброй. У всех были свои отличия, но всех объединяла чистейшая кровь, текущая в их жилах.       В шесть лет у Беллатрикс не было четкого представления о статусе и чистоте. Она просто слышала слова, которыми её отец сыпал в разговорах с матерью, и тут же забывала о них, стоило беседе переключиться на другую тему. И именно поэтому, когда во время семейной поездки в Косой переулок к ней в магазине «Флориш и Блоттс» подошёл загорелый золотоволосый мальчик, стоявший напротив, она не увидела в этом ничего предосудительного       — У тебя очаровательная улыбка, — заявил он, заметив, что Беллатрикс смотрит на него.       — Спасибо, — улыбка Беллатрикс стала шире, на щеках появились ямочки. — Как тебя зовут?       — Томми Ларсон, — ответил он, улыбаясь в ответ. — А как тебя зовут?       — Белла… — начала Беллатрикс, прежде чем почувствовала, как её утаскивают прочь. А? Почему они не могли остаться и поговорить ещё немного?       — Что ты, по-твоему, делаешь? — прошипел ей отец на ухо. — Мы не водимся с такой грязью, как он!       — А почему, папа? — спросила Беллатрикс, растерянная и расстроенная, потому что её не только оттащили от мальчика, который, казалось, мог бы стать её другом, но и потому что папа схватил её за руку, и это было больно. Очень больно.       — Потому что в нём течёт дурная, паршивая кровь, а мы лучше него, Беллатрикс, — сообщил ей Сигнус. — И это всё, что тебе нужно знать.

***

      Вскоре после этого (хотя Гермиона не смогла бы сказать, прошли минуты или часы) от её прежнего спокойствия не осталось и следа: она наваливалась всем весом на решётку в тщетной попытке выбить прутья. Насколько она могла судить, единственный выход вёл именно через эту решётку — вентиляция располагалась слишком высоко, чтобы до неё дотянуться, а на полу не было и намёка на какой-либо люк. Окружённая задней и двумя боковыми стенами, Гермиона имела лишь один вариант — каким-то образом переломить металлические стержни. Разумная её часть прекрасно понимала, что ей никогда не хватит сил выбраться из камеры, но бурлившие внутри страх и отчаяние не позволяли сдаться прямо сейчас.       Бороться до последнего вздоха, — приказала она себе.       Другим вариантом было проверить, не похудеет ли она настолько из-за недостатка питания, что сможет проскользнуть между прутьев камеры, но всегда существовала вероятность, что Беллатрикс окажется достаточно умной, чтобы предвидеть это и соответствующим образом переделать камеру. Либо Гермиона всё равно не пролезет между прутьями, даже если потеряет максимально возможный для человека вес. Она предполагала, что при такой потере веса, скорее всего, просто умрёт и избавится от дальнейших страданий. Но Беллатрикс, вероятно, вмешается до того, как это случится, хотя бы для того, чтобы сохранить свою игрушку в живых для будущих развлечений.       Даже если бы она выбралась из камеры, куда ей бежать? В углу виднелось крошечное высоко расположенное окошко, но она ни за что не смогла бы в него протиснуться, даже если бы каким-то чудом сумела туда забраться. От этого полного отсутствия выбора ей хотелось кричать до хрипоты, несмотря на то, что никто её не услышит. Она сдержалась, ведь если бы Беллатрикс услышала, она бы очень разозлилась и наказала её, но это не мешало ей испытывать сильное желание шуметь как можно громче, хотя бы для того, чтобы выплеснуть свой гнев.       — Так-так-так, — Гермиона внутренне содрогнулась, услышав голос Беллатрикс. Она повернулась лицом к входу в подземелье и увидела Пожирательницу Смерти, которая стояла, прислонившись одной рукой к стене. — Кто-то плохо себя ведет, не так ли?       — Пожалуйста, просто отпусти меня, — пыталась вразумить Гермиона своего похитителя. — Я… я перестану бороться против вас и просто… вернусь к своей обычной маггловской жизни, ещё до того, как попала в волшебный мир. Обещаю, я больше не буду вмешиваться. Обещаю, — пробормотала Гермиона.       И она действительно говорила искренне. Этот кошмар начался из-за борьбы и войн, а у неё просто не осталось сил. Она безумно скучала по родителям, скучала по тем временам, когда ложилась спать по ночам и чувствовала себя в безопасности. Она уже так много сделала для помощи Ордену в борьбе с Волдемортом, и сейчас сделать шаг назад и вернуться к счастливой, обычной жизни подростка-маггла было бы не так уж плохо, не правда ли? Гарри и Рон, скорее всего, попытались бы её переубедить, твердили бы, что смогут её защитить, но ведь она может просто отказаться и сбежать, верно?       Беллатрикс рассмеялась.       — О, неужели?       — Да. Да, пожалуйста, просто отпусти меня, — умоляла Гермиона. — Я больше этого не вынесу.       — Но ведь ещё и дня не прошло! — с притворной удивлением заявила Беллатрикс. — Нам ещё столько всего предстоит пережить вместе!       Гермиона отчаянно замотала головой.       — Нет? Ну, это просто невежливо с твоей стороны, — вздохнула Беллатрикс. — А я тут из кожи вон лезу, трачу на тебя своё время, чтобы ты, не дай бог, не заскучала в одиночестве.       — И зачем мне твоя компания? — спросила Гермиона, прежде чем успела себя остановить. Гнев, вскипевший в глубине её пустого желудка, вытеснил страх из-за того, что Беллатрикс насмехается над ее мольбами. — Не похоже, чтобы ты до сих пор хорошо со мной обращалась. Ты ненавидишь моё происхождение, ты ненавидишь мои убеждения и ты ненавидишь выбор, который я сделала в жизни. Думаю, мы обе знаем: всё, чем ты сейчас занимаешься, — это получаешь удовольствие от того, что превращаешь мою жизнь в сущий ад. Ты как волшебная версия Елизаветы Батори.       — Это ещё кто? — выплюнула Беллатрикс. — Маггл, я полагаю?       — Безумный магл, — пояснила Гермиона, и то, как она внезапно начала сыпать фактами, напомнило ей школьные уроки в Хогвартсе, где она единственная всегда знала ответ. — Она тоже любила пытать людей.       Беллатрикс усмехнулась.       — Готова поспорить, она делала это не так изящно, как я.       Гермиона прикусила язык, не желая говорить ничего, что могло бы подтолкнуть Беллатрикс к дальнейшим действиям. В своё время она много читала о Елизавете Батори, зависая в интернете на родительском компьютере дома, и узнала обо всех тех чудовищных методах, которые графиня применяла к своим жертвам. Беллатрикс и сама по себе была сущим кошмаром, так что подбрасывать ей идеи точно не следовало. Избиения… ожоги… укусы… и это были далеко не самые страшные способы истязаний. Однако на данный момент это были единственные варианты пыток, о которых Гермиона позволяла себе думать. Конечно, не было никакой гарантии, что Беллатрикс соизволит скопировать маггла, но Гермиона не была готова рисковать. Вместо этого она молчала, ожидая, пока Беллатрикс заговорит первой.       Выражение лица Пожирательницы Смерти стало суровым от отсутствия ответа со стороны Гермионы, и на её лице больше не осталось и следа веселья. Её настроение снова резко ухудшилось.       — Ты думаешь, хуже уже быть не может? Ты понятия не имеешь, на что я способна.       — Думаю, да, — возразила Гермиона. — И мы обе знаем: единственная причина, по которой ты не пытаешь меня непрерывно, заключается в том, что тебе нужно сохранить мой рассудок. Ты хочешь, чтобы я полностью осознавала происходящее. Пытки каждую секунду бодрствования просто вогнали бы меня в какое-то кататоническое состояние или разрушили мой разум настолько, что тебе самой стало бы неинтересно мучить умную девочку-маггла, ведь ты останешься с болтающей чепуху дурочкой.       — Ты имеешь в виду что-то вроде Лонгботтомов? — невинно спросила Беллатрикс, крутя палочку в руках. Она посмотрела на Гермиону так, словно хотела сказать: Ну же, говори что хочешь, и будь готова к последствиям.       Гермиона не разочаровала.       — Ты чудовище, — яростно выплюнула она, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Ты злобная, мерзкая, отвратительная тварь, которая…       — Силенцио! — закричала Беллатрикс.       В тот же миг Гермиона поняла, что больше не может оскорблять Беллатрикс. Разозлившись из-за того, что не может продолжать свою тираду и ругань, Гермиона подняла средний палец вверх прямо перед лицом Беллатрикс, предельно ясно выразив свои чувства без единого слова. По-детски, но, по крайней мере, она донесла свою мысль.       — Ай-яй-яй, — протянула Беллатрикс, и её голос буквально сочился сарказмом. — Похоже, кого-то нужно поучить хорошим манерам.       Приготовившись к заклинанию Круциатус, Гермиона закрыла глаза и стала ждать. По крайней мере, Беллатрикс не услышит её криков, пока будет действовать заклинание немоты. Она ждала. И ждала. Когда через несколько секунд боль так и не пришла, Гермиона выдохнула, почти с облегчением. Может, Беллатрикс просто собирается снова разразиться тирадой о том, какая у неё отвратительная кровь.       Вскоре она поняла, что не может дышать, до такой степени, что даже не способна сделать ни малейшего вдоха. В панике она резко открыла глаза и схватилась за горло, отчаянно пытаясь выдавить из себя хоть слово.       — Инкарцерус — очень полезное заклинание, не правда ли? Особенно если использовать его на горле, — небрежно протянула Беллатрикс.       Гермиона попыталась ответить, умоляя Беллатрикс дать ей снова дышать, но ее усилия, хотя и были замечены, оказались тщетными.       — Извини, совсем тебя не слышу, — громко произнесла Беллатрикс, с напускным видом приложив ладонь к уху и жестом показывая Гермионе говорить громче.       Почувствовав головокружение, Гермиона оставила попытки заговорить. Вместо этого она упала на колени, прислонившись головой к решётке. Пытки уже ломали её, а ведь с момента её пленения прошло всего несколько часов. Как она сможет выносить это день за днем? Её разум был затуманен, она чувствовала, как тепло внутри нее начинает угасать, озноб пробегал по телу с каждой секундой без кислорода. Гермиона понятия не имела, как долго Беллатрикс собирается это продолжать, но она предполагала, что даже если это скоро закончится, что-то другое, причиняющее ей боль и страдания, вскоре заменит это.       — Хочешь, чтобы я остановилась? — спросила Беллатрикс, безумно ухмыляясь.       Не в силах сосредоточиться на лице Беллатрикс, Гермиона яростно кивала головой в надежде, что Беллатрикс поймет ее без слов. Насыщение кислородом — настолько естественный для человека процесс, что обычно она даже не задумывалась о дыхании, но теперь, когда его так жестоко лишили, она начинала осознавать, насколько оно жизненно важно для выживания. Хуже всего было то, что Беллатрикс знала: лишив её воздуха, она вызовет панику — вполне оправданную, разумную реакцию в столь чудовищных обстоятельствах.       Когда Гермиона продолжала жестами указывать Беллатрикс, что ей действительно, очень, абсолютно необходимо дышать, Беллатрикс вздохнула.       — Ну, кто я такая, чтобы отказывать в такой настойчивой просьбе… — и в то же мгновение все путы, сжимавшие Гермиону, исчезли.       Жадно глотая воздух, Гермиона рухнула, сильно ударившись лбом о бетонный пол, но почти не заметила этой боли из-за накативших волн дурноты. Её вырвало, но поскольку желудок уже был пуст, а пить она до сих пор не решалась из страха, что придётся пользоваться ведром в углу, из неё ничего не вышло. Она просто лежала, содрогаясь от рвотных позывов, словно всё ещё задыхалась.       — Ах, бедняжка, — нежно проворковала Беллатрикс. — Я сейчас зайду и проверю, всё ли с тобой в порядке.       Спустя пару секунд спазмы прекратились. Гермиона словно приросла к месту: она не могла даже пошевелиться, пока Беллатрикс заходила в её клетку, не отрывая от неё своих тёмных, бездушных глаз. Её потемневшие губы были плотно сжаты, а на лице не отражалось ни единой эмоции, когда она опустилась на колени рядом с Гермионой, приближаясь почти вплотную к своей пленнице.       — Знаешь, если бы ты не была так груба со мной, мне, возможно, не пришлось бы преподавать тебе урок. Я спустилась только для того, чтобы мы могли немного поболтать по-девичьи! — воскликнула Беллатрикс, упрекая Гермиону в своей этой психопатически-дружелюбной манере.       — Почему… почему… — Гермиона все еще с трудом могла говорить, несмотря на отсутствие каких-либо ограничивающих ее чар. — …ты хотела со мной поговорить?       Отвлеки ее. Не дай ей заскучать и снова тебя мучить, подумала она.       — Ну, я думала, мы могли бы познакомиться поближе, — ответила Беллатрикс, и если бы Гермиона не знала, что Пожирательница Смерти — законченная психопатка, она могла бы ей поверить, настолько серьёзным был её ответ. Логически рассуждая, Гермиона предположила, что, возможно, Пожирательница Смерти действительно хотела поговорить с ней по-настоящему, хотя бы ради того, чтобы выведать какую-нибудь полезную информацию об Ордене Феникса или о друзьях и соратниках Гермионы, которые объединились против Волдеморта.       — Зачем ты… это делаешь? — спросила Гермиона, втайне надеясь, что попытка отвлечь Беллатрикс подобным вопросом не обернётся для неё новым проклятием.       Беллатрикс равнодушно посмотрела на неё.       — Потому что могу.       — Должна… должна быть причина, — сказала Гермиона, начиная понемногу приходить в себя. — Ты же знаешь, что даже сейчас… если бы мы поменялись местами, я… я бы пальцем тебя не тронула.       И она говорила искренне. Несмотря на всё, через что Беллатрикс уже заставила её пройти, несмотря на все ужасные, полные ненависти преступления, совершённые той во имя своего Повелителя, Гермиона всё равно не могла заставить себя отплатить Беллатрикс той же монетой. Подобно Дамблдору, она старалась видеть хорошее абсолютно в каждом, и за исключением самого Волдеморта (но тот едва ли оставался человеком, а потому в её глазах не шёл в счёт), она была уверена: в любой душе есть то, что достойно понимания и уважения.       — Да, пожалуй, ты бы не тронула, — согласилась Белла, опустив голову. — Но именно поэтому ты здесь — слабая и жалкая.       — Значит, ты намекаешь, что моя забота о людях делает меня слабой? — риторически спросила Гермиона. — Я бы предпочла быть собой, чем тобой, даже сейчас. Я способна чувствовать то, чего Волдеморт никогда не сможет познать — любовь.       Гермиона почувствовала резкую, жгучую боль на левой щеке: Беллатрикс снова влепила ей пощёчину.       — Ты смеешь произносить имя Темного Лорда? — прошептала она яростно. — Грязная маленькая шлюха, с чего ты взяла, что имеешь право…       — Тогда как мне его называть? — вмешалась Гермиона. — Если я скажу «Тот-Кого-Нельзя-Называть» или «Сами-Знаете-Кто», ты станешь издеваться, что я слишком труслива, чтобы произнести его имя. А «Тёмным Лордом» его называют только такие, как ты.       Беллатрикс изогнула бровь, ее глаза все еще горели огнем, но былая ярость утихла.       — А что не так с последним?       Взгляд, которым она одарила Гермиону, был ясен: скажи сейчас что-нибудь не то, грязнокровка, и я запытаю тебя до безумия. Гермиона почти слышала эти слова в собственной голове.       — Я ему не поклоняюсь, — заявила Гермиона, стараясь не показаться грубой, понимая, что обсуждает с Беллатрикс очень щекотливую тему. — Если бы я ему поклонялась, то не сидела бы здесь взаперти, не так ли? К тому же с чего бы ему хотеть, чтобы такое ничтожество, как я, посвящало ему свою жизнь?       Беллатрикс молчала, не отвечая ничем. На этот раз она потеряла дар речи, впервые Гермиона увидела её такой человечной. В её тёмно-карих глазах больше не было животного взгляда, а появилось выражение глубокой задумчивости, словно она действительно впитывала то, что говорила Гермиона, и обдумывала всё перед ответом. Не было ни единого шанса, что она согласится хоть с чем-то из того, что Гермиона думала или говорила о Волдеморте, но она могла хотя бы прислушаться к голосу разума и понять саму суть её слов. Скорее всего, она всё равно потом сделает ей больно просто ради забавы, но, как Гермиона уже начинала понимать, в этом и была вся Беллатрикс.       — У тебя могло бы быть всё, о чём ты когда-либо мечтала, — продолжила Гермиона, сама не понимая, откуда берутся эти слова и зачем она так сильно рискует. Стоило ей произнести хоть одно малейшее, крошечное слово, которое не понравилось бы Беллатрикс, и она горько пожалела бы об этом — в этом не было никаких сомнений. — У тебя могли бы быть власть, богатство, успех… а если бы ты перестала вечно выглядеть столь безумной, к тебе вернулась бы твоя прежняя красота. Тебе не обязательно превращаться в ангела, нужно просто поступить правильно. Если бы ты только решилась… ты смогла бы вернуть свою жизнь.       — И с чего ты взяла, глупая девчонка, будто мне нужно хоть что-то из того, что ты сейчас перечислила? — отрезала Беллатрикс.       — Возможно, я и не смогу применить к тебе Окклюменцию, но я всё же могу предположить, почему ты сделала такой выбор в отношении… в отношении Него, — сказала Гермиона тише. — Ты живёшь в мире фантазий и навязчивых идей, которые никогда не сбудутся, и, может быть, однажды… может быть, ты изменишься.       — Моя верность Тёмному Лорду непоколебима! — страстно заявила Беллатрикс.       — Скорее всего, — согласилась Гермиона. — Но всегда есть шанс. Я буду продолжать надеяться на тебя.       Поднявшись на ноги, Беллатрикс ничего на это не ответила. Она лишь развернулась и вышла из клетки, вновь запечатав её за собой с помощью магии.       — Ты не… Он, Беллатрикс, — решительно произнесла Гермиона.       Она верила, что за образом этой черноволосой ведьмы скрывается гораздо большее, и, хотя понятия не имела, почему ей в голову пришла такая мысль, всё же решила попытаться переубедить Беллатрикс. В конце концов, терять ей было нечего.       Гермиона давно поняла, что Беллатрикс питает к Волдеморту неестественные чувства. Она не решалась назвать это любовью, ведь любовь не обязательно заставляет человека делать тот выбор, который сделала Беллатрикс — по крайней мере, не без взаимности. А насколько знала Гермиона, Беллатрикс не получила от своей преданности Волдеморту ничего, кроме более чем четырнадцати лет в Азкабане. Всё это выглядело так, словно ей промыли мозги идеалами и убеждениями Волдеморта, а окружение лишь поощряло её думать подобным образом — возможно, ещё с самого детства.       Тем не менее Гермиона не питала иллюзий насчёт того, что Беллатрикс сумеет разглядеть возможности, которые открылись бы перед ней, решись она ими воспользоваться. Беллатрикс так давно встала на путь зла, что Гермиона сомневалась, способна ли та вообще осознать, каково это — быть обычным, нормальным человеком, не говоря уже о том, чтобы стать доброй и отзывчивой. К тому же сам факт того, что Беллатрикс до мозга костей была слизеринкой, практически гарантировал: она и дальше будет делать в жизни эгоистичный выбор, совершенно не считаясь с окружающими. Как бы Гермионе ни хотелось это изменить, ей хватало ума понять: возможно, в целом мире нет ничего — ни человека, ни вещи, ни заклинания, ни чего-либо ещё, — что было бы способно перевернуть мировоззрение Беллатрикс.       Проигнорировав последние слова Гермионы, Беллатрикс ушла в полном молчании. Она шла настолько тихо, что Гермиона даже не услышала её шагов, когда та поднималась по лестнице. На какую-то долю секунды Гермионе показалось, что ей, возможно, удалось выбить Беллатрикс из колеи — запутать её тем фактом, что она, магглорождённая девчонка, говорила с ней так мягко и выразила надежду на её исцеление.       Впервые с момента своего похищения Гермиона позволила себе улыбнуться.