Господство рождённое в крови

"Я никогда не видел ничего настолько белого. Не седого. Не бледного. Белого. Они падают. Постоянно — на плечи, на стул, на каменный пол. И каждый раз, когда прядь срывается, у меня внутри всё обрывается. Потому что это святыня. А святыню нельзя уронить. Её нельзя топтать ногами, к ней нельзя прикасаться грязными пальцами. А я — весь грязный. Весь. Он не понимает. Элиан просто встряхивает головой, и белое плывя по воздуху, оседает на чёрном камне. А я смотрю на этот белый пепел и думаю: если сейчас подойду и подниму — это грех? Или грех — оставить здесь, на сквозняке, как сор? Один волос. Один упавший волос. Я бы спрятал его в нательный крест. Носил бы на груди, чтобы белизна билась прямо в сердце. Чтобы дышать стало так же трудно, как когда он смотрит на меня в упор. Но я не смею. Я даже не смею встать с колен, когда он проходит мимо, потому что мои мысли не ясны. Мои мысли — это его волосы, намотанные на пальцы. Бесконечные, белые, скользкие. Однажды ночью я проснулся от того, что моя рука уже тянулась. Или это все же был сон. Он был рядом — нет, не рядом, я не имею права так говорить. Он спал на стуле в ризнице, прядь упала на подлокотник. Я сидел напротив и смотрел, как шевелятся эти нити от его дыхания. Мои пальцы замерли в дюйме. Они помнят холод подсвечников. Тяжесть Евангелия. А эту тяжесть — почти ничего, почти воздух — не помнят. Я не коснулся. Я убрал руку и прокусил губу до крови, чтобы запомнить: есть граница. И эта граница — белая. Но когда-нибудь. Когда-нибудь я наклонюсь и поцелую одну прядь. Не подниму. Не украду. Просто прижмусь губами там, где она лежит. Чтобы белое стало влажным от моего дыхания. Чтобы я мог умереть с этим вкусом — соли и света, которого я недостоин." Стеклянная мышь стояла на подоконнике, и утренний свет дробился в её крыльях, разбрасывая по стене радужные пятна. Элиан, уже одетый, сидел на краю кровати и смотрел на фигурку. Он проснулся рано, но выходить не спешил — день ожидался свободным, без обычной череды служб и показных экскурсий. Отсутствие наместника спутало программу, и Киприан ещё накануне объявил, что запланированные встречи переносятся. Наследники оказались предоставлены сами себе, и Элиан с самого утра ждал, что тишину коридора за дверью нарушат знакомые шаги. Он помнил, что Мориэль обещал показать старую библиотеку. Несколько дней назад это приглашение звучало скорее настораживающе, но теперь, после подарка и усталости от показательных прогулок, любопытство перевешивало. Элиан поднялся, бросил последний взгляд на мышь и вышел в коридор. Утренняя молитва прошла как обычно, и он выдержал её с тем же терпением, с каким выдерживал все предыдущие. Мориэль стоял у дальней стены — бледный, с тёмными кругами под глазами, но прямой и собранный. Элиан отметил про себя, что выглядит он хуже, чем в прошлый раз, однако причин этому не знал и строить догадки не стал. После службы он намеренно задержался у выхода, и Мориэль подошёл сам — быстрым, но сдержанным шагом, как человек, который не хочет показаться навязчивым. — Господин Элиан, — произнёс он. Элиан повернулся. Возможно чуть резче чем стоило бы. — Господин Мориэль. Я хотел поблагодарить вас за подарок, — сказал он ровно. — Это довольно тонкая работа. Мориэль на мгновение опустил глаза. Его пальцы чуть сжали ткань рясы, но голос остался спокойным. — Я рад, что вам понравилось. Если вы не передумали насчёт прогулки, сегодняшний день свободен, и я мог бы показать вам старую библиотеку. — Не передумал, — ответил Элиан. Мориэль коротко кивнул и повёл его в восточное крыло. Они шли через коридоры, которые становились всё уже и темнее, и Элиан ловил себя на мысли, что эта часть церкви совсем не похожа на парадные залы. Здесь не было росписей и витражей, не было отполированных плит и ладана. Камень под ногами был шершавым, факелы горели реже, и воздух пах пылью и старым деревом. Мориэль шагал впереди, и Элиан заметил, как изменилась его походка — исчезла обычная скованность, движения стали увереннее и легче. Он ориентировался в этих переходах без малейших колебаний. Тяжёлая дубовая дверь отворилась с низким скрипом, и Элиан вошёл в библиотеку следом за Мориэлем. Высокие стеллажи уходили в сумрак под потолком, узкое окно пропускало косой столб света, в котором плавали пылинки. Пахло старой бумагой, сухим деревом и временем — запах, который Элиан знал с детства по библиотеке собственного дома. Посреди зала стоял массивный стол с разложенными на нём книгами, и весь беспорядок выглядел не заброшенным, а обжитым. Мориэль прошёл к дальнему стеллажу, и Элиан увидел, как его спина распрямилась, а плечи опустились. Он провёл пальцами по корешкам и заговорил — негромко, но совсем не так, как говорил на службах или в коридорах. Его голос приобрёл глубину и живость, он перебирал книги с той бережностью, с какой перебирают старые письма. — Здесь хроники церкви. Некоторым больше трёхсот лет. Архивариусы переписывают их каждые несколько десятилетий и размещают в главной читальне, но оригиналы остаются тут. — Он перешёл к соседней полке. — А это тексты о Трансценсиях. Ранние версии. Я сравнивал их с теми, что читают наследникам, и в поздних копиях есть расхождения. Элиан подошёл ближе и всмотрелся в корешки. Кожа на многих была потёртой, края — обтрёпанными. Он не прикасался, но наклонился, чтобы прочитать выцветшие буквы. — Вы читали всё это? — спросил он. — Не всё. Но многое. — Мориэль говорил, не глядя на него, продолжая перебирать тома. — Я начал приходить сюда, когда мне было двенадцать. После ритуалов мне... нужно было чем-то занять мысли. Сначала я просто листал страницы, потом начал вчитываться. В этих книгах оказалось больше ответов, чем во всех проповедях. Элиан выпрямился и внимательно посмотрел на Мориэля. Тот стоял у стеллажа, и свет из окна падал на его лицо. Обычно жёсткое и замкнутое, сейчас оно казалось мягче из-за полной погружённости в то, что он говорил. Он рассказывал о книгах так, как рассказывают о старых друзьях: с теплотой и знанием множества мелких деталей, которые способен запомнить только тот, кто действительно любит. — А вот эта, — Мориэль перешёл к другому стеллажу и достал небольшой том в мягкой обложке, — о мёртвых языках. На этих языках говорили в странах, которые исчезли ещё до появления Трансценсий. Никто в церкви не считает это важным, но я думаю, что язык хранит память о людях, которые на нём говорили. Элиан слушал и чувствовал, как его первоначальная настороженность постепенно уступает место чему-то другому. Он ожидал увидеть фанатика, который в каждой книге ищет подтверждение своей веры, а видел человека, который просто любил знание. Это было неожиданно. Это было... человечно. Мориэль подвёл его к столу и положил перед ним книгу в обугленной обложке. Страницы были пожелтевшими и хрупкими, края — обгоревшими. Он коснулся её с той же бережностью, с какой касался стеклянных фигур. — Эту книгу я украл, когда мне было одиннадцать, — сказал он. — Её должны были сжечь вместе с другими еретическими текстами привезенными из-за границы, но я вытащил её из костра. Это книга об ангелах. Элиан смотрел на обложку и молчал. Мориэль говорил тихо, трепет пронизывающий его слова трогал сердце. Он словно забыл, что нужно подбирать слова. — Я читал её каждую ночь, пока не выучил наизусть. В ней написано, что ангелы приходят только к тем, чья вера искренна до конца. Я перечитывал эту книгу много раз, когда ждал... Он осёкся. Его пальцы замерли на обугленном краю обложки. Поднял глаза на Элиана и замолчал, словно только сейчас осознал, что сказал. Элиан выдержал его взгляд. В библиотеке стало очень тихо. Пылинки плясали в луче света, и где-то далеко, за стенами, слышался приглушённый звук колокола. — Сколько лет вы её читаете? — спросил он. — Пятнадцать. Элиан кивнул. Он не стал спрашивать, кого именно Мориэль ждал все эти годы. Ответ читался в том, как Мориэль смотрел на него, и Элиан не был уверен, что хочет услышать это вслух. Не сейчас. — Я не разбираюсь в теологии, — сказал он ровно. — И не могу судить о вашей вере. Но я вижу, что эти книги много для вас значат. Спасибо, что показали их мне. Мориэль ничего не ответил. Он стоял у стола, прижимая книгу к груди, и смотрел на Элиана всё с тем же прямым, неподвижным вниманием. Но теперь в этом внимании не было ни ожидания, ни требования. Просто присутствие. Элиан отвёл взгляд первым. — Мне пора возвращаться, — сказал он. — Если позволите, я бы хотел прийти сюда ещё раз. Когда будет время. — Я здесь почти каждый вечер, — ответил Мориэль. — Приходите, когда захотите. Элиан вышел в коридор и направился к восточному крылу. Шаги отдавались эхом от каменных стен. Он думал о том, что за последний час увидел Мориэля с новой стороны — не как странного послушника с тяжёлым взглядом, а как человека, который знает мёртвые языки, бережёт старые книги и говорит о них с той искренней теплотой, которой Элиан не ожидал. Это не отменяло странностей. Это не отменяло того, что Мориэль смотрел на него слишком прямо и говорил о предназначении. Но теперь к этим воспоминаниям добавилось ещё одно — тихий голос среди стеллажей, обгоревшая книга, слова о пятнадцати годах ожидания. В келье он сел на кровать и посмотрел на стеклянную мышь. Радужные блики всё ещё дрожали на стене. Он думал о том, что этот человек верит в ангелов и ждал встречи пятнадцать лет. И что он, Элиан, каким-то образом оказался в центре этой веры. Это не пугало — по крайней мере, не так, как раньше. Но оставляло осадок. Он лёг на спину и прикрыл глаза. Завтра будет новый день. Утренняя служба, проповедь, привычные лица. И, вероятно, Мориэль у даль ней стены. Элиан тряхнул головой, он не хотел оставаться один на один с этими мыслями.