Господство рождённое в крови

Элиан вышел в коридор и некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь к тишине. Мысли, от которых он хотел отмахнуться в келье, никуда не ушли. Он тряхнул головой и направился в сторону внутреннего сада. Требовалось проветрить голову, и он знал, что в это время дня там почти никого не бывает. Сад встретил его сырой прохладой. Небо оставалось пасмурным, трава была влажной после утреннего дождя, а статуя богини в центре отливала тёмным серебром. Капли ещё дрожали на листьях старого дуба. Элиан вдохнул глубоко и почувствовал, как напряжение в плечах немного отпускает. Он прошёл по дорожке к дальней скамье и уже собирался сесть, когда заметил, что она занята. Линель сидела, подобрав ноги. Её лазурное платье струилось по скамье, почти сливаясь с влажной зеленью сада, а рыжие волосы с белыми прядями были собраны в низкий пучок. Чешуя на руках и скулах поблёскивала в тусклом свете — оранжевая и белая, мелкая, перламутровая. В руках она держала пяльцы с натянутой тканью и вышивала. Игла двигалась медленно и размеренно, и во всём её облике было то особое спокойствие, которое Элиан редко встречал у других наследников. Услышав шаги, она подняла голову, и её белые глаза встретились с его красными. — Я думал, здесь никого нет, — сказал Элиан, останавливаясь в нескольких шагах от скамьи. — Я тоже так думала, — ответила Линель. — Присаживайтесь, если хотите. Скамья длинная. Элиан сел на другой конец, расправив крылья так, чтобы не задеть её. Некоторое время они молчали. Линель продолжала вышивать — игла двигалась ровно и беззвучно, и Элиан заметил, что она почти не смотрит на ткань. Капли дождя, ещё не высохшие на листьях дуба, мелко дрожали, и этот тихий влажный воздух казался частью её работы. — Странное место, — произнесла Линель наконец, не отрываясь от вышивки. — Не сама церковь — сад. В нём слишком тихо для такого окружения. — Я заметил это в первый же вечер, — ответил Элиан. — Здесь почти не слышно служб. Даже колокола звучат приглушённо. — Возможно, так и задумано. Она сделала ещё несколько стежков и, не поднимая глаз, заметила: — Вы всегда уходите первым. Элиан повернул голову. — Простите? — С общих собраний. После служб. С экскурсий. — Она говорила без осуждения, просто перечисляя с едва заметными любопытством. Игла в её пальцах не останавливалась. — Остальные задерживаются, обсуждают увиденное, спорят. А вы уходите сразу, как только появляется возможность. Элиан помолчал. Возразить было нечего. — Я не любитель долгих дискуссий, — сказал он. — Это заметно. Я тоже. В моём доме не принято говорить много. Поэтому я, наверное, и обратила на вас внимание. Элиан не нашёлся с ответом. Обычно на него обращали внимание исключительно из-за альбинизма. Отрешённость в этом списке никогда не значилась. Линель сделала последний стежок и замерла. А затем случилось то, чего Элиан не ожидал. Серебряные рыбы на тёмно-синей ткани дрогнули и ожили. Одна за другой они начали выплывать из вышивки, как из воды, оставляя за собой мерцающий влажный след. Они были полупрозрачными, сотканными из света и капель, и кружились в воздухе между скамьёй и дубом — медленно, плавно, будто действительно плыли по невидимому течению. Одна проплыла близко к лицу Элиана, и он почувствовал прохладное дуновение и слабый запах речной воды и мокрого дерева. — Не бойтесь, — тихо сказала Линель. — Они не причиняют вреда. Элиан протянул руку и коснулся ближайшей рыбы. В то же мгновение мир вокруг изменился — не исчез, а будто на него наложилось что-то ещё. Он услышал тихий женский смех, почувствовал на пальцах тепло нагретой солнцем ткани и увидел руки — старые, с набухшими венами, перебиравшие такие же серебряные нити. Запахло сушёными травами и воском. Всё это длилось секунду, может, две. Потом рыба уплыла дальше, и ощущения исчезли, оставив только эхо. — Кто это? — спросил Элиан. Его почти не удивило увиденное. Он слышал о способностях Ларимар. — Моя прабабушка. — Линель проводила рыбу взглядом. — Это ваше воспоминание? — Нет. Элиан перевёл взгляд с кружащихся рыб на Линель. — Тогда откуда оно? Она помолчала. Рыбы сделали ещё один круг, огибая скамью. Одна из них коснулась хвостом её плеча и рассыпалась мелкими каплями. — Это память моей матери. Я храню её как свою. — Зачем? — Потому что иначе она исчезнет. — Линель смотрела на рыб, и в её лице неожиданно легко читалась тоска. — Мы храним воспоминания тех, кого потеряли. Так они продолжают жить в наших сердцах. Обычно благодаря этому мы можем смириться, но иногда это превращается в ожидание встречи. Звучит странно, не так ли? Ждать того кого точно никогда больше не увидишь. Элиан молчал. Перед внутренним взором встала старая библиотека, обгоревшая книга, пальцы на потрёпанной обложке. «Я перечитывал её много раз, когда ждал». Мориэль не хранил память. Он никогда не видел того, кого ждал, но ни разу не перестал верить. Это не было похоже на вышивку Линель — и в то же время было тем же самым. Хранить. Не отпускать. Помнить. Он встряхнул головой, отгоняя мысль, которая казалась слишком личной для этого разговора. Рыбы сделали последний круг и одна за другой вернулись на ткань. Они ложились на стежки, вплавляясь обратно, и через несколько мгновений перед Линель снова лежала просто вышивка — неподвижная, искусная, с влажным блеском на серебряных нитях. Линель отложила пяльцы на колени и посмотрела на Элиана. Что-то в её взгляде изменилось — она словно заметила то, чего не замечала раньше. — Вы кого-то ждёте? — спросила она. Элиан открыл рот, чтобы сказать «нет», и закрыл его. Он действительно ждал. Это отличалось от того, на что намекала Линель. Он никогда никого не терял и уж точно плохо понимал философию Ларимар. Однако он пришёл сюда не просто проветрить голову — он пришёл, потому что надеялся, что знакомые шаги раздадутся в коридоре и знакомое сердцебиение приблизится к двери. Он не признавался себе в этом, но это было ожиданием. Он ничего не ответил. Линель выждала несколько секунд, потом кивнула, словно молчание было достаточным ответом. Она не стала спрашивать и за это Элиан был ей благодарен. — Уже темнеет, — сказала она, поднимаясь со скамьи. — Скоро вечерняя служба. Вы идёте? — Да. Через несколько минут. Она поправила волосы, аккуратно сложила вышивку и пошла по дорожке к дверям. Её лазурное платье почти сливалось с сумерками, и через несколько шагов она исчезла в тени колоннады. Элиан остался сидеть, глядя на статую богини. Он думал о Линель. О её рыбах, которые хранили память об ушедших. О её матери, которая помнила прабабушку и передала эту память дочери. О том, как она сказала: «Если перестанем хранить — они исчезнут». Он думал о Мориэле. О книге, которую тот хранил пятнадцать лет. О словах «я ждал вашего появления», что так и не прозвучали. О том, как тот смотрел на него в библиотеке. Он думал о том, что Линель спросила: «Вы кого-то ждёте?» — и о том, что не смог ответить «нет». Эта мысль не пугала его. Она была новой и непривычной, но в ней не было угрозы. Скорее — вопрос, на который он пока не знал ответа. Почему он вообще продолжает о нём думать? С чего вдруг он начал ждать встреч? И что именно изменилось в тот момент, когда Мориэль показал ему обгоревшую книгу? Он поднялся со скамьи и одёрнул ткань воротника, прилипшего к влажной коже. Вечерняя служба. Завтрашний день. И где-то между ними — вопросы, которые он ещё не готов был задать вслух.