Господство рождённое в крови

"Твой взгляд входит под кожу. Не постепенно — сразу, насквозь. Будто кто-то разжимает мне грудную клетку и держит открытой специально для тебя. В воздухе нечем дышать, когда ты смотришь. И дышать не хочется. Хочется только стоять и чувствовать, как этот жар течёт по венам, тяжёлый, густой, багровый до черноты в сердцевине. Иногда хочется отвернуться. Правда. Но я не отворачиваюсь. Я тону в крови твоего взгляда, обращённого на меня. Это не метафора. Я чувствую её вкус на языке — густой, солёный, медный. Она заливает лёгкие, и каждый вдох становится тяжелее, но я не хочу всплывать. Я хочу опуститься на дно, где пульсирует сам источник этого багрянного марева. Когда ты смотришь в упор — колени подкашиваются. Я падаю. Не встаю на них — падаю, разбивая их о пол, и эта боль такая правильная, такая нужная. Внизу, у самого пола, я чувствую всё острее. Как этот жар растекается по позвоночнику, опускается ниже, скручивает внутренности тугим, горячим узлом. И я не стыжусь этого. Это — тоже поклонение. Каждая клетка, которая откликается на тебя, каждые из вздохов, которые слышны все чаще, каждый звук, который я не могу сдержать — всё это моя молитва. Нечистая. Еретическая. Единственно возможная. Твои глаза не просто смотрят. Они льются в меня. Алые, густые, как жертвенное вино из чаши. Они наполняют меня до краёв. Посмотри. Посмотри. Посмотри. Я шепчу это в такт ударам собственной крови, которая бьётся где-то в горле, в висках. Я хочу, чтобы твой взгляд разрезал меня на части. Я хочу, чтобы от меня осталось только это желание никогда не быть целым без тебя. Иногда я ловлю себя на мысли, что хочу умереть от острых копий твоего взгляда. Чтобы в последний момент видеть только их — эти два алых рубина, которые держат меня крепче моей веры. Чтобы моя кровь смешалась с цветом твоих глаз. Я не прошу у тебя ничего. Не прошу прикосновений, не прошу слов. Только смотри. Смотри, пока я не растворюсь в этом алом целиком. Смотри, пока от меня не останется только пульс, бьющийся в такт хлопкам твоих ресниц. Это ненормально. Я знаю. Но когда ты смотришь на меня, нормальное перестаёт существовать. Есть только твои глаза. Только этот жар. Только я — весь раскрытый, беззащитный, упоённый от того, как мне больно, и горящий изнутри так, что это граничит с агонией. Смотри на меня. Не останавливайся. Я выдержу. Я выдержу всё, что ты захочешь мне дать. Даже если это будет только взгляд. Особенно если это будет взгляд. Потому что я начинаюсь там, где ты смотришь. И заканчиваюсь там, где твой взгляд обрывается. Я давно уже не знаю, что страшнее — гореть в твоём взгляде или не гореть вообще. Посмотри. Пожалуйста. Просто посмотри." Элиан проснулся от холода. Келья встретила его серым светом, пробивающимся сквозь маленькое окно под потолком, и запахом сырости. Он не выспался — кровать была жёсткой, подушка плоской, не говоря уже о том что он половину ночи прослонялся по церкви ищя сначала что перекусить, а после где его комната. Он сел, потёр затёкшие крылья. Надел рубашку с кружевными манжетами и воротом — тонкое белое кружево, которое защищало кожу от солнца, не перегревая. Без этого нельзя было выходить: даже утренний свет, пробивающийся сквозь узкие окна, оставлял на чувствительной коже красные пятна. В коридоре было пусто. Он пошёл на запах еды и звуки голосов. Трапезная оказалась большим залом с низким сводчатым потолком. Столы и скамьи — грубо сколоченные доски. Свет падал из узких окон, но его было мало. Наследники уже сидели. Элиан занял свободное место в углу. Танзанит, сидевший в углу с видом хозяина положения, откинулся на спинку скамьи, сложив вторую пару рук на груди. — Интересно, нас собираются кормить или мы должны вымаливать еду? Его голос был громким, насмешливым. Он чувствовал себя здесь лучше всех — и не скрывал этого. Сфалерит повернула к нему свою карнавальную маску, и в её голосе зазвенела улыбка. — О, не ной Сайлас. Ты же любишь испытывать судьбу. Поди и нажалуйся. Может тебя выпорят и ты наконец успокоишься. — Не посмеют, дорогая Соланж — недовольно пробурчал Сайлас щурясь обоими парами глаз и отвернулся в сторону. Дверь открылась, вошли служители с подносами. Каша, хлеб, вода. — Похоже порка отменяется, — констатировала Соланж, рассматривая еду с брезгливостью. Сайлас отодвинул тарелку и оглядел зал скучающим взглядом. Руки лениво перебирали цепочки на одеждах. — Какие интересные у тебя крылья – Судя по всему Сайлас терпеть не мог тишину. Элиан удивился когда подняв глаза увидел взгляд обращённый на него. – Я конечно слышал что Раухтопаз воспевают оды своему наследнику. Якобы он сама святость. Но не думал что это было в прямом смысле. В честь чего такой окрас? Элиан почувствовал, как напряглись крылья. — Альбинизм, — ответил коротко. – Ничего себе, — протянул на удивление очень добродушно Сфен. — Я думал, альбиносы только среди змей бывают. У меня есть одна такая. – Бывают везде, — сказала Ларимар сидящая напротив него. Кажется когда она представлялась в карете сказала что её имя Линель — Просто не всегда выживают. Соланж склонила голову набок, заинтересованно. — Бедняжки. Но выглядит эффектно. Как привидение. В этот момент дверь трапезной открылась, и вошёл послушник. Он вёл под руку старика в такой же серой рясе. Одна рука заканчивалась культей, лицо пересекал глубокий шрам, и он почти не видел, щурясь бельмом на глазу. Послушник аккуратно усадил его на скамью, пододвинул кружку с водой и кусок хлеба. Старик что-то прошептал, послушник кивнул и отошёл. Элиан узнал его. Тот самый парень из сада. Он встал у стены, сложив руки на груди, и смотрел на зал. В ночи он выглядел куда более устрашающим, однако другие послушники — те, что разносили еду, — все равно косились на него с уважением или с опаской. В этот момент их взгляды пересеклись. Один из разносчиков протянул руку к кувшину с вином, чтобы взять его и отнести гостям. Послушник перехватил его взгляд — и тот замер. Не то чтобы испуганно, скорее вопросительно. — Я сам, — сказал послушник тихо, но твёрдо. Он взял вино и направился к столу. — Кто это? — тихо спросил Еремеевит, следя за ним взглядом. Сайлас усмехнулся, не понижая голоса. — А, этот. Мориэль, кажется. Говорят, он единственный из верховных магов церкви, кто ещё в более-менее здравом уме. Остальные — совсем плохи. — Заткнись, Сайлас, — сказала Соланж с лёгкой усмешкой. — Не при всех же. — А что они сделают? — пожал плечами Сайлас. — Проклянут? — Не забывайте что мы здесь по политическим причинам. Не стоит ухудшать наши и без того не лучшие отношения с церковью. — ответила Линель. Сайлас открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент послушник — Мориэль — подошёл к столу. Он поставил Кувшин перед Элианом. Элиан поднял глаза. Тёмные волосы с зелёным отливом, глубокие тени под глазами, шрам на верхней губе слева. Пальцы Мориэля, сжимавшие край подноса, дрогнули. Он перевёл дыхание — едва заметно, но Элиан услышал. Персиковые глаза смотрели не отрываясь, и в них было что-то такое, от чего Элиану захотелось отвести взгляд первым. Но он не отвёл. — Вино, — сказал Мориэль. Он поставил поднос перед Элианом, но не сразу убрал руки. Мориэль смотрел ему в глаза и будто ждал чего-то. Элиану стало не по себе. — Благодарю, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Послушник вздрогнул, словно только очнулся, резко развернулся и пошёл к выходу. Но Элиан успел заметить, как тот сжал кулаки — сильно, до белых костяшек. Странный. Очень странный. — Интересный тип, — заметил Гелиодор, наблюдавший за этой сценой. — Не похож на обычного послушника. — Он и не обычный, — сказал Сайлас. — Я же говорю: один из их лучших магов. Элиан не слушал. Он смотрел на вино в свой чаше, и думал о том, почему этот человек казался ему таким манящим. Его пробирала дрожь от этого взгляда.