Навсегда

Морозный ветер срывает кепки и плохо сидящие шапки, намекая, что пора быстрее менять излюбленные легкие пальто и ветровки на тёплые зимние пуховики, и одевать детей в большие балоньки на подтяжках. Он пробирается под одежду, то щекоча, то царапая своими холодными когтями, кусает за красные сопливые носы. То завывает в переулках, гоняя бродячих кошек пакетом из пятёрочки, то громко хохочет, стуча в окна, пугая оставленных дома больных детей. "Отвратительно" — думает Андрей, пряча подбородок и розовые от холода щеки за высокий ворот куртки — приближающаяся зима не щадит никого! Зуб на зуб не попадает, и проводнику кажется, что они сейчас посыпятся в мелкую зубную пыль. Он старательно думает о том, как зубная фея будет фасовать её по пакетам, о том, как он будет выглядеть совсем без зубов — ужас, да и только. В общем-то, парень старается думать обо всем, кроме новой жертвы. Девочка. Лет десять, третий класс. Две тоненькие косички из светлых жиденьких волос. Резинки с бантиками, огромный ярко розовый портфель с принцессой и мешок для обуви — фиолетовый, вроде как с конём. Она не просто знала. Она питала к этому человеку самую чистую детскую симпатию, радуясь каждой их встрече. И он это знал. Он сказал ей, что мама устала, и они приготовят ей подарок. Сказал, что хочет помириться с ней — все таки родственники, семья. Довёл до ларька, купил какой то детский журнал — название Андрей не вспомнил бы при всем желании — притащил к себе домой. Девочка Даша не боялась своего дядю. Её не смутили решётки на окнах, не испугал перегар. Этот человек катал её на плечах раньше — она просто не могла его бояться. И она зашла в его квартиру. Самым ужасным оказалось то, что, как парень узнал, детский мозг запомнил все слишком детально. Федопович окунулся в воспоминания с головой, и его черное сердце не могло себе позволить не разрыдаться там — под решетчатыми окнами первого этажа квартиры, в которой закончилась жизнь несчастного ребёнка. Тогда Андрей ненавидел всех. Маньяка — тварь, готовую лишить жизни ребёнка ради своего извращенного желания, готовую убивать забавы ради, не преследующую даже никакой цели. Родителей девочки — за невнимательность. У первой не было никого, у второго ближайшие родственники жили в другом городе, но эти то были рядом. Полицию — за бездействие. Он не увидел ни одного репортажа, ни одной чёртовой машины в их районе. Даже листовки с пропажей девочки клеили сами родители — за что им огромное спасибо, ибо вкрай замотавшийся Федорович просто не видел новой души. Больше всех Андрей ненавидел себя. И ненавидит сейчас. И будет, наверное, ещё очень-очень долго. За свою медлительность, за сентиментальность, за то, что пока он жалел себя и плакался в ванной — ещё один человек лишился жизни. Но жалеть себя можно долго — делу это не поможет. Парень знает дом, знает квартиру и даже лицо — от одного воспоминания об этом лице его бьёт дрожь. Все, что останавливаеь его сейчас — время. И боль. Такая резкая и сильная, что руки уже не могут подниматься. Такая обволакивающая, что вырваться из этого плена кажется невозможным. Он пойдёт туда ночью. Постучит, ударит, убьёт душу, а там и тело откинется — план, конечно, надёжный, как швейцарские часы. Возможно, он не выйдет оттуда. Но эта тварь тоже утро больше не увидит. — Привет. — Знакомый голос, сейчас звучаший как то гундяще, режет слух. Может все таки глюк? Андрей сейчас очень на это надеется. — Э... Прости, я тогда... Не вовремя короче получилось. Федор стоит рядом — куртка нараспашку, шапка набикрень. Весь такой из себя красивый, театрально расстрепанный — как будто сбежавший из кадров какого-нибудь романтичного фильма. По другому не скажешь — Игнатьев всегда красивый, это аксиома. Его не портит даже забинтованный нос и слегка опухшее лицо — стоп, а это что за приколы? — Кто тебя так? — говорить с ним сейчас — верх тупости. После того, как несколько недель избегал... Но парню важно отвлечься хоть на что-то, даже если это что-то — это бариста из кофейни, которого он всеми силами пытается забыть, и тут же упоминает всеми возможными словами, какие только скопились в его лексиконе за столько лет жизни. Федя глупо хлопает глазами, не находя, что ответить. Умеет же Андрей портить атмосферу! — Что меня так? Всмысле... Ты про нос? — парень краснеет, утыкаясь забинтованным носом в складки шарфа. — Да я как то... Ну... Упал короче. — Смотрит вдаль — улицы пусты. Все сидят по домам, а кто все-таки выходит — редкостные идиоты, честно говоря — сразу прячется в одну из ближайших кафешек или пекарнь. Проводник кивает коротко, шагает дальше, и Федя как-то инстинктивно увязывается за ним — за это Федорович ему безумно благодарен, ибо поворачиваться и звать за собой парню не позволил бы сдравый смысл. И совсем немного гордость. — Я не хотел тебя тогда задеть, прости. У тебя, видимо, плохой день был... — Да нет. Просто хотел утром в магазин сбегать — корм коту купить, подскользнулся и измарался весь. Ну а там уже решил, что терять мне нечего, и пошёл взбодриться. — О, у тебя кот есть? — Федя услужливо обходит вопрос о том, с хера ли Андрей в тот раз так драпанул от него, будто смерть свою увидел — впрочем, к ней парень бы побежал со всех ног. Заглядывает в чужие глаза, и выглядит это весьма комично — ему приходится немного наклониться и развернуться боком так, что он становится похож на кривую греческую статую — не хватает только раздеть и белой краской обмазать. — Рыжий, Ра зовут. — Федорович старается поддерживать диалог, но выходит откровенно хреново — не умеет он с людьми разговоры вести, за столько лет не приходилось особо. Ну разве что при очередной смене документов, но это дело не хитрое. — Я его подобрал год назад, наверное... Не помню, честно говоря. Он был такой махонький, хорошенький... А сейчас располнел и стал важным букой по квартире ходить — Андрей сам не понимает, как так получается, но губы тянутся вверх — улыбка выглядит уж больно широкой, но искренней. — Я тоже хотел кота завести, но с моей работой следить за ним довольно тяжело... А ты кем, кстати, работаешь? А кем? Таким вопросом Федорович никогда особо не интересовался, честно говоря — а зря. Вот сейчас стоит, и сказать то нечего. Мысли бегают по стенкам головы, подкидывая хоть какие-то околоправлоподобные варианты. Работу в офисе отмести можно было сразу — это какая у него такая работа интересная, что он то почти весь день дома, то приходит часа в три ночи? Надо что то творческое. Что он за жизнь творческого делал? Дохуя. А что делал чуть лучше, чем нормально? — Художник. Ну, вернее, пока начинающий художник. — Парень улыбается, немного ежась от холода — но вроде как берут работы. — Ого, а можешь показать? — Федя улыбается, немного приближаячь обходя лавочку. — Да я обысно не храню фотки своих работ.... Да и рисую часто по одной — продам, потом за другую сажусь. Ну, ты понял — Федорович отводит взгляд и чихает. — Правду говоришь — смеется Игнатьев, прикрывая рот рукой — пальцы красные, ногти слегка отросли, и под них уже успела попасть грязь, но это не так страшно. — Ты не замерз? Я всмысле, может в кафе? — Не откажусь... — Зевает, смешно хмуря нос, и Федя заливается смехом, сгибаясь, как телефон-раскладушка. — А ты откуда идёшь? Вроде будний день, или не твоя смена? — А, да я от родителей... Решил прогуляться, а ты вот, тоже, видимо. Или ты кого-то ждал? — Смотрит встревоженно, прикусывая нижнюю губу. — Нет-нет. Я вообще почти ни с кем не общаюсь, так, кассирша из пятёрочки и бомж у подъезда — мой максимум — проводник прыскает тихо, и видит, как лицо парня меняется. Вместо тревоги появляется что-то между грустью, стыдом и облегчением. — Прости, не хотел. — Он ведёт Федоровича в какую-то пекарню, открывая перед ним дверь. Колокольчик над ней громко звенит, и добрая тётя с фартуком поверх свитера с елками улыбается, приветствуя их. — Здравствуйте. Чёрный и зеленый чай, пожалуйста. Андрей делает глубокий вдох, собирая аромат тёплой выпечки и, кажется, горячего шоколада. Выдох. Легкие, кажется, складываются, как крафтовые пакеты для фастфуда. Андрей стоит напротив чужой двери — деревянной, с кучей мелких узоров и вырезок, так что стучать по ней в какой-то степени опасно — можно сбить костяшки за пару ударов. Сразу видно, как здесь любят гостей, ещё и звонка нет. В подъезд он попал по чистой случайности — одна из жительниц подперла дверь маленькой деревяшкой — судя по всему, чтобы её гуляющий кот мог вернуться домой. Парень знает, потому что в их подъезде живет такая же бабушка — серый вредный котяра держит в страхе весь район, и даже хозяйке, кажется, достается от любимца — но любить его меньше она не может. План немного меняется. Вернее меняется предположительный итог. "Смерть" он себе позволить не может. Впрочем, он бы и так не умер, но находиться в постоянной агонии, понимая, что делают с твоим телом, и чувствовать, как его разделывают — или что там этот псих с ними делает — не самое приятное удовольствие. Но Андрей договорился на встречу с Федором. В субботу, в парке. Так что ему стоит вернуться живым и невредимым, а значит действовать надо быстро. В дверь стучит несколько раз негромко — не хочется шум поднимать, соседям мешать. Там — ни звука. Спит? Значит проснётся. Стук повторяется, проводник бьёт по той части, которая сулит раздроблением кости в меньшей степени. Слышится тихий мат и шлепанье тапочек по полу. Дверь открывает мужчина. На вид — лет сорок, может даже с хвостиком. Гладко выбритое лицо кажется каким-то растекшимся — и не в плане толстым, а именно растекшимся. Мимика не угадывается почти, оно все будто опущено вниз — даже кончики глаз. Федорович понимает, почему на нем тапочки — под ногами куча бычков от сигарет, лужи от алкоголя и может даже чего-то ещё. Запах стоит невыносимый — он недооценивал бедную деревянную дверь, сдерживавшую такого масштабный смрад. Гниль, перегар, пот и другие телесные жидкости бьют в нос так сильно, что Андрею хочется плакать —буквально. Глаза начинает щипать, и он прилагает все усилия, чтобы не закрыть их. Мужчина осматривает его, в глазах мелькает то ли насмешка, то ли желание — неособо скрытое. Парень вспоминает такой же взгляд на Дашеньке, и его дёргает. Белый силуэт отделяется сам. Второй Андрей не выпускает — в его неосязаемости он не уверен, а действовать надо наверняка. Мутное пятно проходит за спину маньяка, обнимая его за шею, и начинает медленно вытягивать душу — так, что пока даже не заметно. Просто чтобы можно было схватиться и потянуть, не выжидая. — Добрый вечер. А вы верите в бога? — Федорович складывает руки лодочкой, сгибая в локтях. Лицо делает максимально светлым, дружелюбным — немного даже по-дурачьи, но это сейчас не важно. — Ну верю. — Мерзкая улыбка появляется в ответ. Зубы жёлтые от сигарет, и перегар снова бьёт в лицо. — Вы проходите, проходите. Проводник делает шаг в квартиру, прикрывая за собой дверь. Мужчина кивает на кухню, и он послушно поворачивается спиной, давая возможность ударить — ложную, если быть честным. Как только слышится щелчок дверного замка, белая сущность вырывает душу из чужого тела, и оно падает, задевая Андрея — он опирается на косяк. В этой квартире и упасть толком некуда — везде грязь, да бычки. Доходит до кухни, рукавами сметает все со стола, скидывает скатерть, садится на обшитый измазанной в чем то тканью стул и проваливается. В пустоте чужая душа даже не мечется — не понимает просто, где. Андрей этим активно пользуется — сначала сжимая пальцы на чужой шее, пока не слышит что то вроде хруста. Бьёт по ногам, рукам, сам получает удар за ударом, сгибаясь от боли — пустота не вмешивается в это побоище. Как будто наблюдает за интересным шоу. Парень чувствует, как чужие зубы прокусывают его плечо — удивительно живучий этот дядя. Обычно от даже слабой боли тени кривятся в ужасе, пока не перейдут в новую жизнь, а этот ничего, живёт. Но это временно — Андрей тянет руку туда, где отчётливо виднеется лицо — пальцами открывает веко пошире, вырывая глаза. Пихает в чужую глотку, проталкивая поглубже. Может, он совсем тронулся умом. Это жёстоко — непозволительно жестоко для него. Такое может быть нормально для пустоты, но сейчас проводнику это не важно. Ничего, он терпел и этот потерпит. Руки отпускают хватку, отталкивая душу от себя. Она исчезает медленно — не смакующе, а скорее брезгливо. Не самое приятное блюдо для пустоты, но и на это Федорович плевать хотел. Кажется, уже на всех. Завернутые в рукава кофты пальцы поправляю тугой узел из детской скакалки на шее, нога пинает табуретку — та валится ближе к кровати и, кажется, пакету с первой. Записки от чужого имени уже написаны, о всех жертвах рассказано. Андрей даже извинения для матери Дашеньки припас — тяжело, конечно, писать чужим почерком, но что уж не сделаешь ради чужого и своего блага. Входную дверь слегка приоткрывает — чтобы запах просочился в подъезд, и люди зашли в гости. И поскорее уходит. Как же хочется домой.