Навсегда

Тонкая кухонная тюль с вензелями мало скрывает помещение, и свет пробивается через каждую щель стрелой, а через ткань — мягким свечением. На кухне привычно тихо и немного прохладно от открытого окна — под самым потолком птицы вьют гнезда и, улетая из них, мелькают за стеклом, разбавляя настоявшуюся тишину. Андрей сидит за столом. Тапки на пару размеров больше болтаются на холодных ступнях, нос то и дело утыкается в сгиб локтя, а глаза с жалостью и отвращением посматривают на ненавистные бутерброды с плавленным сыром. Ну что за редкостная дрянь? Впрочем, утром он считает отвратительным абсолютно все на этой планете, а вставать приходится, ибо Фёдор Дмитриевич возражений не терпит и желает приучить всех жителей квартиры к образу жизни жаворонка (возможно даже тараканов и всяких мошек ). Горячий чай согревает пальцы, но пить парень пока не спешит, холодным вкуснее. Игнатьев мотается из стороны в сторону, кружась вокруг порядком уставшего от всего этого кота. Жарит яичницу с мелко порезанными сосисками и кусочками помидоров, ищет перец, который при очередной перестановке был запрятан в самые закрома. Они с Андреем вели своеобразную войну за обустройство, хотя, наверное, проводнику стоило рот закрыть и особо не наглеть — в чужой квартире все таки. Но он был стойко убежден, что хранить подсолнечное масло непосредственно у плиты — неправильно, и надо держать его в нижнем ящике с кастрюлями, или на крайняк в верхнем с другим, не рафинированным. Правда, после первого же случая, когда Федорович на этом масле пожарил себе гренки — понял, что здесь его мнение было слегка ошибочным и некорректным, ибо не дай бог с этой дрянью обычное масло перепутать. — Дюх, — Фёдор выкладывает на плоскую большую тарелку два жареных яйца, посыпая солью, — может с родителями моими все таки познакомишься? — тут же тушуется, пряча лицо в очередном ящике — Да твою мать! Андрей! — в два шага добирается до щуплого тела, хватая за плечи футболки, и трясёт слегка, сдерживая приступ смеха от своего же действа — Где доски, а? Признавайся, жалкий фриц! — Genug, genug!! — Кричит, отбиваясь от уже пробирающихся к подмышкам лап, толкается ногами и все равно улыбается по дурацки — верней не он, а лицо. Мышцы сами тянут уголки губ вверх, и не подчиниться им просто больно. Знает ли Андрей немецкий? Нет конечно. За столько лет ни разу там не был, и как то не планировал, если быть честным. Просто Федя всегда повторял эту дурацкую шутку с допросом, а Федоровичу было скучно и обидно, что он не может ничего ответить, поэтому он выучил два-три слова, и использовал при любом удобном и неудобно случае. — У микроволновки стоят, слепошара. — Ну их же теперь мы-ыть. — Федя растягивает слово притворно, будто ему и вправду втягость, дотягивается до одной из досок — уже пожившей жизнь, немного её пережившей и вот-вот готовой отставить свой пост. Промывает под водой, на всякий случай ещё протирая губкой. — Господи, ну там же чисто — Андрей фыркает, снова тянет руки к кружке с чаем, отпивая немного — напиток приятно горчит на языке и согревает внутрености, расходясь волной тепла от горла по телу. — Там ест кот! — Ну это же наш кот! — Спасибо, можешь его ещё в попу поцеловать, а я предпочту чистую посуду и приборы. — Достаёт из холодильника огурец, промывает быстро и нарезал дольками, посыпая солью — тоже к завтраку. — Ешь давай, завтрак — самый важный прием пищи. — И перегрузка на мой желудок... — Парень мычит, но в руки вставляют вилку, и он подцепляет один кусочек огурца — бутерброды стоят рядом, завистливо просматривая на эту избирательность не в их пользу. Ра трётся о ногу, мурлыкая что-то на своём. — Андрей, так это... Про родителей. Ну, просто, так или иначе хотелось бы, чтобы они знали, с кем я собираюсь провести остаток бренной жизни. — Шутит, стараясь разбавить атмосферу, а проводника внутри передергивает от одной мысли. Не о родителях, нет. Бог с ними. О том, что Фёдор не знает. Не догадывается даже, что никакого "навсегда" не будет. Не будет у них никакой совместной старости, не будет даже зрелой жизни вместе. Андрей придёт, поживет лет семь — и уйдёт. Как ни в чем не бывало. И из семи лет осталось сколько? Пять? Едва ли это можно сравнить с человеческой жизнью. Но по другому нельзя. Фёдору не надо знать о том, кто его парень. Ему не надо всю свою жизнь наблюдать, как он стареет, а Андрей остаётся таким же. Не надо неизбежно ждать своей смерти, бояться все забыть. Ему будет легче пережить эту утрату, дожить свою жизнь с кем-то другим. А потом Федорович придёт — заберёт его душу за собой, даст новую жизнь и снова будет ждать. Потом новый отсчет, расставание. Замкнутый круг. Господи, это какое-то извращение. Или нет? Сколько Андрею? Три сотни? Больше? И за все это время он даже не сумел разобраться со своей психикой. Что там с психикой — со своими обязанностями. А ведь все до боли просто. Он не должен привязываться к месту, к людям. Это ставит под угрозу работу, его жизнь, знания людей. Привязывать к себе человека насильно — эгоистично. Отвратительно и неправильно. Это не даёт ему право выбора, отбирает возможность уйти. Но, с другой стороны, Федорович ему ничего не запрещает. Пути открыты — хоть сейчас может выгнать с котом из дома и забыть как страшный сон. Фёдор сам выбрал эту участь, сам захотел быть вместе до конца. И в каком-то смысле он это действительно получит. Надо будет заранее готовить деньги на психолога парню. Страшно представить, что будет с его душой после таких издевательств.... — Я имею в виду, если тебе кажется, что ещё рано — я понимаю, я подожду. Но хотя бы чтобы вы знали друг друга в лицо. — А если они будут против? — Федорович насаживает на вилку кусочек помидора и яичницы. Не знает даже, какой ответ ждёт. В каком-то смысле хочется иметь эту власть, эту преданность, называемую любовью. " Я оставлю их ради тебя". Но в другом — он знает итог. И отрезать Фёдора от родни ради этого короткого срока — абсурд. — Значит придётся пересмотреть наш с ними контакт. — выдыхает, забирая у Андрея кружу с горячим чаем, ворует с тарелки один бутерброд — Я знаю, что они не бросят меня. Несмотря ни на что. — Даже несмотря на то, что ты так и не устроился в школу учителем? — шутит, но тут же приглаживаеи чужие волосы, показывая, что задеть вовсе не хотел. — Даже несмотря на то, что я завёл себе парня-художника с котом, на которых у мамы аллергия. Федорович улыбается довольно. В груди разливается какое-то густое тепло — уже не от чая. Он коротко целует Игнатьева в висок, мыча что-то про то, что они с ближайшее время зайдут к родителям Фёдора. Тот радостно кивает, продолжает что-то активно рассказывать, иногда махая руками, и Андрей честно старается слушать, но мысли, налипая друг на друга, смешиваются в какой-то однородный ком, и зацепиться за диалог уже не получается. Жалко ли ему? Наверное, немного. Бывало и хуже. Будет и хуже. Фёдор согласился — на какие именно условия не сказал, но механизм уже заработал. Мышеловка хлопнула, ловушка закрыта, и теперь он уже никуда не денется. А Андрею больше и не надо.