Навсегда

Кладбище, магазин, дом, двор. Список не пополняется всю неделю — Андрей избегает кофейни, набережной и других мест, в которых он бывал чуть чаще, чтобы это нельзя было квалифицировать как простую случайность. Он создаёт своего рода режим — что удивительно, с такими-то издержками профессии. Ночные будильники, обходы окрестностей, хоть какие-то занятия по дому — парень никогда особо не заботился о порядке, но оказалось, что коту очень нравится свежий воздух и не пыльные полки. А ещё, что у Ра шерсть светло рыжая, а не тёмная, как морковный торт. Дома стало заметно свежее, даже поуютнее, наверное. Особенно хорошо стало, когда парень снял все зеркала, кроме ванного — не потому что не хотел, а потому что оно было прикручено к дверце шкафчика над раковиной, и гораздо проще — да и безопаснее, чего уж греха таить — было просто его завесить и забыть как страшный сон. Но вся эта рутина не спасала. Андрей оглядывается по сторонам, стараясь выцепить хоть что-то — чужой силуэт, тихий шёпот, тёмное пятно под фонарём — пусто. Район настолько чистый, будто пустота обрела форму огромного сфинкса и прошлась по улочкам языком, стирая все ничейное, не нужное. Федорович тихо усмехается своей мысли — сам не знает, почему представляет пустоту именно сфинксом. Во всяком случае, на здорового Мейн Куна или ласкового дворового кота она не похожа. Сердце пропускает удар — хочется, конечно, чтобы это было по другим причинам, хотя те тоже для парня особо приятными не являются. Он прикрывает глаза, отделяя ещё две части себя как печенье орео — в прошлый раз разделил всего на две, и уже вспомнил, почему так делать не стоит. Живая, способная, пусть и для галочки, дышать, есть, пить и даже имитировать боль, если того требуется, мертвая — полусгнившая, развалившаяся на части, удерживаемая вместе одними только костями, с вываливающимися наружу органами и пустыми глазницами. А между ними, как связующее, скрепляющее то, что вместе находиться не должно априоре — свет. Белая фигура, издающая слабый, мигающий, подобно подъездой лампочке, свет, делает шаг, выходя за пределы их общего с другими частями дома. Внутренняя нить цепляется за что-то, и Андрей послушно отправляет себя туда, пока реальное тело опускается на лавку у ближайшего подъезда, ложась на неё, прямо как в гроб — ему, наверное, и пора бы. Да только нельзя. Свечение разглядывает окрестности, наматывая белую нить на руку. Душа не поддаётся — будто её кто-то держит. Парень разводит руки, ныряя в воздухе, плывёт в потоках ветра, вертя головой по сторонам. Чёрное пятно, едва различимое на фоне зелёных мусорных баков, старается отплыть, прячась в щель между сломанным столом и разодранным клетчатым креслом с выглядывающими наружу пружинами. Андрей отталкивается носком, разводит руками на манер брасса, хватая тёмную сущность в кольцо объятий. Тень вырывается, старается пройти сквозь, но Федорович отпускает нить, и та врезается в чужую грудь, проходясь волной вибрации в воздухе. Парень поднимает взгляд: слегка отросшая чёлка прикрывает брови, выразительные глаза рассматривают белое нечто, пришедшее, как может показаться, по его душу, тонкие губы, сжатые в линию, едва заметны — как будто на зубы натянули кожу. Андрей оглядывает чужое тело: на шее следы удушения то ли ремнем, то ли верёвкой, одежда разорванна местами, покрыта кровью. Парень подмечает протез, виднеющийся через дырки на рваных джинсах. Он не успел убежать? Или не боялся? Федорович закрывает чужие глаза ладонью, утягивая за собой в пустоту. Когти врезается в колени, пробивая кости. Парень рядом старается держаться за своего спасителя — его троит, он кричит беззвучно, и Андрей цепляется в чужие кисти, тянет на себя, стараясь придать ближе. Через уши в голову бьёт как иглами, пробивая насквозь с двух сторон, насаживая мозг как шашлык или люля кебаб. Ноги отталкиваются от пустоты, и она кусает пятки, раздирает икры в клочья, ползёт по телу к ягодицам, ковыряя тазовую кость. Парень от боли бьёт Андрея по животу — непроизвольно, не специально, явно не вкладывая в это никакого плохого значения. Пустота пользуется — вырывает чужое тело из ослабевших рук Федоровича, не давая возможности вновь уцепиться. Проводник кидается за сущностью, успеваю забрать только воспоминания — вырвать, цепляясь за них скорченными пальцами, когда испуганное лицо исцезает, как по щелчку — будто его и не было. Будто все, что Андрей пережил за последние пол часа: сущность за мусорными баками, попытки утихомирить мертвеца, очередные пытки пустоты — сон. Бред уставшего организма. Галюцинация, очередная мысль из прошлого — может, из того что было пару десятков лет назад. Может из событий двухсотлетней давности. Парня откидывает так, что он валится с лавочки. Голова трещит, в ушах повторяется размеренный звон колоколов, и он ежится от воспоминаний о церкви, в которой когда-то служил отец — до того, как Федорович её сжёг. Стоять он не может вовсе — ноги разодранные в хлам, пусть на них и не видно ни единой царапинки. Андрей опирается на бледные, слегка синеватые от холода руки, и ползёт, волоча за собой ноги как побитая собака. Мелкие камушки и кусочки разбитого стекла от бутылок врезаются в ладони, царапая и раздирая кожу, коленки бьются о бордюры и ступени, и он думает, что следующую квартиру обязательно возьмёт на первом этаже — угораздило же поселиться! Носом тычется в дверь, бьётся головой о деревянные узоры — бесполезно. Кто ему откроет? Кот? Хотелось бы иметь такое умное животное, да только он сам не гений, а надо соответствовать. Руками налегает на дверную ручку, силясь не сломать, опирается и, не имея возможности удерживать тело одной рукой, тычет в замочную скважину зажатыми в зубах ключи, вертя головой, лишь бы те издали заветный щелчок. В квартиру вваливается, припадая носом и губами к кафельной плитке — спасибо, что хоть на чистое. Ра мурлычет что-то на своём, лапами забирается Андрею на спину, массируя мышцы у плеч, как тесто. Хочется оказаться мягкой массой, улечься на противень и жариться в духовке до полного блаженства — правда, если бы Федорович был хлебом, он бы скорее был каким нибудь из тюрьмы, из которых ещё четки делают. На полу остаются кровавые следы его ладоней, пока он уже в лежачем состоянии, подтягивая свою тушу, движется к ванной, таща на себе довольного кота. Вода бьёт по затылку тяжёлыми каплями, скатывается с кончиков прядей по щекам, капает на пол душевой. Ра недовольно фырчит, бьёт лапой по тонкой хозяевской шее и кусает за загривок. Парень поднимает руку, пихая кота мокрой от крови ладонью — надо будет снова мыть, да и ладно. В голову насильно лезут мысли: гнилые, отвратительные, царапающие ту белую сущность внутри, ломающие запятнанные в крови руки. Не спас. Это была его работа. Его предназначение, можно сказать — он сам выбрал это путь, потому что хотел. Он каждый день перетаскивал на ту сторону людские души, прося взамен память о нахождении дорогих вещей — своебразный бартер. И за эту работу он тоже зарплату получил. Чужие воспоминания обволакивают, застилают глаза тёмной пеленой, рисуя картины, дёргая мышцы в правильных местах, давая полное погружение. Подмигивающие подьездные фонари, шуршащие и стрекот сверчков в неопрятных голых кустах — все навивало какую-то не добрую, тревожную атмосферу. Успевший разрядиться за недолгое время прогулки протез волочился по земле, хлюпая в особо глубоких лужах. Заворот дома, мусорные баки неподалёку от здания банка на неосвещенном участке земли, чуть поодаль от всех домов. Чужой силуэт у мусорки, почему то не вызывающий страха — как будто парень думал, что этот человек ему не навредит, как будто он был ему знаком. Хорошо знаком. Сосед, может, друг, родственник, знакомый. Короткое приветствие, закинутый в контейнер пакет, чужая рука на предплечии. Вскрик, зажатый рот и пальцы, сдавливающие горло. Жизни он лишился до того, как лишился чести — если так можно сказать. Противное, неправильное слово. Парень лишился не "чести", не "достоинства" он лишился права на свое же тело. На спокойную жизнь, учёбу, общение с другими. Разом на все. Мысли плывут дальше — к квартире, ценным вещам. Андрей старается вспомнить образ того мужчины у мусорки, но мысли плывут, образы мешаются, изображая даже не человека, а кляксу, детский рисунок страшного дяди со двора. Вспоминаются будни — походы в университет, зарядка протеза, общение с бабушками у подъезда, еженедельные походы в церковь по воскресеньям. Федоровича начинает подташнивать от нахлынувших уже его собственных воспоминаний. Покрытая большими каплями росы, в свете луны напоминающими жемчужины, трава слегка колыхалась от лёгкого ночного ветра. Церковь закрывала от мира своим высоким силуэтом, кресты на ней расчерчивали луну на четыре разные части. Факел в руке приятно потрескивал, колышась и обжигая теплом бледные щеки. Ступеньки под ногами скрипели, прогибаясь и треща, двери поддавались плохо — медленно, с грохотом, приходилось, держась за них, почти полночь падать на спину, пиная ногами хлипкие доски. Отец стоял в центре — ночная служба. В свете жировых свечей, с страдальческим взглядом, полным разочарования и вместе с этим мнимой надежды на благоразумие сына, в центре золотых икон он выглядел как один из святых — осталось только рамочку поставить, да и все. Федорович кинул факел на половицы — подальше от выхода. Лакированное дерево горело плохо, но хорошо дымилось — чёрные клубья поднимались вверх, к расписанным библейским сценам потолкам. Священник, наплевав на свою жизнь, бегал, снимая лики святых со стен — Андрей тоже побежал, пока была возможность. Поднимал тяжёлые рамы и швырял в стены, осколки подбирал и выцарапывал глаза рисункам, до которых мог дотянуться. Он слышал крики, чувствовал, как его хватают чьи-то руки — бил острым куском в лица, грудь, пах. И снова бежал. Из здания, с самого верха валил дым. Огонь пробирался по стенам, превращая священное здание в огромный котёл. Дышать уже было тяжело, и парень, выбежав за дверь, закусив губу от адской боли в руках, толкал дверь, закрывая последний выход — он знал, что обессиленные, раненные и задыхающиеся от едкого дыма богослужители не смогут её открыть. Он знал, что церковь без единой иконы восстановить не получится — и разбил все, что были на улице. А затем убежал — вернее, добежал до реки и потерял сознание, чудом не упав в гладь. От страха ли, или от усталости — не столь важно, ведь очнулся он уже другим. Другой личностью, сущностью, человеком — или все же не человеком? В масштабах его нынешней жизни это не имеет значения. Все, что получается выудить из памяти ценного — адрес квартиры, примерный адрес маньяка и понимание того, что все, что объединяет жертв — одиночество. Впринципе, здесь он с ними похож.