Навсегда

На первые попытки подняться и открыть глаза голова отвечает простреливающей болью — Федорович прогибается, тут же чувствуя всю прелесть больной спины. Позвонки хрустят в одном месте настолько резко, что ему кажется, что он их все таки сломал — хватается за поясницу, и сразу получает в плечевые суставы — те смещается как-то неестественно, но Андрей уже не решается двигаться. Аккуратно выпрямляет руки — логти скрипят, будто между костями песок. Та же история происходит и с коленями. Щёлкает каждым пальцем, чувствуя боль прошлого дня, хрустит шеей, запястьями и, кажется, чем-то под лопатками. Рядом назойливо вертится большое рыжее пятно, и приходится протереть глаза, чтобы увидеть своего любимца — вернее абсолютно не любимого кота, которого он взял исключительно из-за того, что тот сидел у него под дверью каждый день. Роговицу обжигает, будто в глаза он залил кислоты, парень пару раз моргает, кривит смешные рожицы, чтобы размять все мышцы лица, вертит языком — котенок Ра быстро подстраивается под чужой шершавый и сухой орган, с заметным удовольствием потираясь о него макушкой. Андрей фыркает и выплевывает чужую шерсть. Кот настойчиво продолжает ластиться, мурлыкая и ненавязчиво намекая хозяину, что он, конечно, самый лучший, но вот если пузико почешет и даст кусочек варёной курицы — будет прямо таки замечательно. — Идем, едунья. — парень поднимается на ноги, заранее наваливаясь руками на подлокотник — в обоих раздаётся отвратительный хруст, волна боли медленно сменяется чувством свободы — теперь то точно всем может двигать! Надо будет ещё зарядку сделать, и как новенький. По кафельной плитке плетется на кухню, неуклюже перебирая ещё не привыкшими к твёрдости ступнями, кот идёт следом, носом утыкаясь в худые икры, подгоняя поскорее дать ему чего нибудь сьедобного. Тянет за ручку, открывая холодильник — внутри идеальный порядок. Пустота. Выделенные под кошачий корм две полки, немного колбас и консерв на нижней — в основном тоже для кота — и два сморщенных огурца в ящиках. Не то, чтобы Андрею впринципе надо было есть — это просто было весело в определённые моменты, и занимало время. Да и надо же куда то деньги тратить. "Кстати о деньгах" — за всю ночь ему не приснилось ни одного сна. Даже самого маленького и коротенького! Даже на пару мгновений, а прошлым днем ему особо дела до чужих воспоминаний после смерти не было — забыл напоследок посмотреть. Федорович трет переносицу, доставая последний сырой пакетик корма для Ра — сухой тот ел мало, только если хозяина дома совсем нет. Но, судя потому что все три миски — с двумя видами кормов и водой — были вылизаны дочиста, а кот настойчиво мяукал и пытался наброситься на несчастный пакетик, если вовсе не залезть в холодильник, он мог сегодня и на этом прожить. Андрей укладывает еду на тарелку, кинув наверх таблетку. Кот морщится и пытается отпихнуть неприятный на вкус кружок в сторону, и парню приходится вдавить его в еду посильнее. — Мало ль, чего тебе не нравится. Это для профилактики. — тот мяукнул и все же начал есть, как будто понял его. Мысли продолжали крутиться в голове, то обвиняя, то оправлывая его. С одной стороны — он не может так просто забывать о таких важных вещах, если не хочет остаться без жилья, одежды, вкусного кофе и абсолютно не любимого кота. А с другой — он заработался, стараясь помочь всем, кроме себя. Он же тоже человек, имеет свойство уставать и забывать — и даже боль чувствовать может. Правда, при особых обстоятельствах. "Да и это были несчастный мелкий ребёнок и запутавшаяся в себе мать, ну что они вообще могли мне дать? " — вряд ли они умерли на каком нибудь хорошем пляже, чтобы можно было посмотреть, не завалялось ли там что. Они точно не закопаны где нибудь в лесу, чтобы он мог снять с трупов украшения — на могильнике тогда не сидели бы — сгустки обычно возле трупов своих крутятся. На кладбище они тоже наверное ничего не видели — куда уж там, они ещё довольно свежие были, раз уж он смог увидеть все их прошлое — пусть и без сильных подробностей. Свежие обычно ничего не знаю и не видят, больше зациклены на страхе, не понимании происходящего и желании выбраться. Даже жаль, что это им не поможет — если бы Андрей делал работу исключительно за деньги, они бы стали последними, кому он помог бы. Не то чтобы всю работу он делал чисто по доброте душевной, — надо же как то себя обеспечивать, — но много не требовал, и помочь мог даже без оплаты, если видел, что ситуация тяжёлая была. Болезни, убийства (исключая те, что совершено были в пьяном угаре или чем-то подобном), несчастные случаи — все шло через Федоровича, оставляя свой след на внутренней стороне — открываясь гнойниками, порезами и внутренними разрывами — и все это болело адски, пока проходило одно — приходило ещё десять. Иногда Андрей забирался на свою изнанку — рассматривал изувеченное до неузнаваемости тело, с медленно зарастающими и тут же раскрывающимися ранами — потом блевал. Сколько бы столетий не жил на свете, но никогда не мог привыкнуть. Не к виду увечий, нет — к пониманию того, что тело, на котором они оставлены — твоё. И каждый волдырь, каждый участок изуродованной кожи — тоже твой. Иногда мозг забывал о том, как парень выглядит в реальности — вот, что был страшно. Когда утром он просыпался и видел в отражении зеркала кусок мяса, когда физически не мог выйти на улицу. Когда за долгое время в нем наконец в полной мере проявлялся страх. На все это он всегда был готов ради людей. Почти ради всех. Простить готов был любого — наркоман, пьяница, в некоторых случаях даже убийцы были перетянуты на ту сторону. Но были те, кто подписывал билет в один конец. Они и сами понимали свою судьбу — забивались кучами в углы, прятались за деревьями, перекрывали могильные кресты с именами — будто сейчас их имя что то значило. Были и на голову тронутые — они кидались прямо на Федоровича, искренне веря, что он им поможет. И он действительно тащил их на ту сторону — протаскивал добрую половину пути к выходу, после чего отпускал — тёмная сущность старалась уцепиться за руки, но цепляться было нечем — души у такого сброда давно прогнили, и на той стороне осталось лишь жалкое подобие на тело. Пустота таких не любила — пожирала медленно и с неохотой, как маленький ребёнок рассольник. Парень лишь глаза закатывал — она бы и так их забрала, так чего выкобениваться? Ра забирается на стол, лбом трётся о сжатые вместе ладони хозяина, мурчит что-то на своём, кошачьем. Из головы сами собой вылетают мысли о прошлом, будущем, о деньгах и о бариста из кафе. Он обхватывает мордочку кота, почесывая длинными пальцами в районе шеи и за ушками. Животное блаженно прикрывает глаза и начинает мурчать ещё сильнее. — Ну чего ты, вибРАтор? — хочется сказать что то ласковое, но он закусывает губу. Нельзя. Это все путь к привязанности — ему нельзя. Коты даже меньше людей живут — он не переживёт его смерть. Так будет лучше, — надо тебя помыть, а то совсем какой то облезлый стал. Ра кусает большой палец Андрея, и тот все же отпускает кота — вернее откидывает на другую часть стола от греха подальше. Так и не ставит чайник на плиту, только быстро и весьма халтурно дохрустывает своими косточками и плетется в коридор, подхватывая с тумбы пачку белого золота. Курить хочется адски. Даже обидно немного, что у него забрали столько всего, но оставили возможность быть зависимым и пиздострадать по каким то людям. Белое золото отдаёт горечью — прямо как уже давно не нужное бессмертие. Парень тушит окурок о подоконник, выдыхая последние ядовитые пары в окно — холод кусает за оголенные плечи, но Андрей ничего не чувствует. Упирается логтями в пластик окна, рассматривает жизнь там, за пределами серой клетки — люди спешат на работу, первоклашки с родителями весело скачут в школу, таща за собой рюкзаки наперевес — они мелькают яркими сине-розовыми огоньками счастья среди черной безжизненной толпы. Взгляд невольно цепляется за другое — тёмный сгусток крутится у кустов соседнего дома. Проходит сквозь голые ветки, тянется в разные стороны — то к людям, то от них — он этого раньше не замечал. Видимо новенький. В голову лезут предположения о том, как же этот человек попал наизнанку — раз уж новый, значит это место смерти. Труп бы здесь не закопали. "Наверное, пьяница какой упал и в луже захлебнулся" — Андрей прогоняет эти мысли. За столько лет жизни пора было перестать мыслить стереотипами. Но лучше было бы, если бы это был просто какой то пятница. Парень заходит обратно в квартиру, мельком оглядывает прихожую, надевая утепленную ветровку — он уже понял, что погода стремительно ухудшается, а от простуды даже такие как он не застрахованы. Ступни засовывает куда придётся — равнодушно-печально вздыхает, прикидывая, насколько плохо будет новеньким белым кроссовкам. Возле прохода в комнату лежит открытый чемодан с парой тряпок — он не может точно вспомнить, что кидал в него вчера. Надо будет перебрать. И переосмыслить. На улице в лицо прилетает мокрый оранжевый листок. Парень, не сбавляя шага, брезгливо кривится, откидывая его подальше, стараясь взять за самый край. В ногах что-то хлюпает — мокрые пижамные штаны липнут к лодышкам и икрам — ему они чем-то напоминают деревенских слизняков, и от такого сравнения приятней не становится, а ноги начинают неметь от холода и влажности. Плюнув на все, идёт прямо сквозь площадку, меся подошвой размытую землю, грязь пачкает не только обувь — чистейшие белые шнурки, кромка штанин пижамы, каким то образом остаётся даже на коже. "Надо будет помыться " — лежать под кустами в грязи, ловя трип, ему не очень хочется, поэтому он принимает решение довести сгусток до своей ванной, а там сразу после работы и душ принять можно. Девушка. Лет 20, может даже меньше. Федоровичу становится плохо. Силуэт совсем чёткий — можно увидеть каждый волосок, различить родинки на теле, заглянуть в испуганные глубокие глаза, даже не напрягаясь. Совсем свежая. Он, кажется, даже видел её пару раз — брала салат в магазине. Он давал ей скидочную карту. Рядом стояли и курили у той кофейни — она держала что-то очень ярко пахнущее, может эспрессо. Андрея не пугала смерть, он не тревожился о судьбе умерших — они уже умерли, что с них взять? Если быть откровенно честными — он и о своей судьбе не тревожился. Жил себе, как получалось. Иногда хорошо, иногда плохо. Но за всю его долгую жизнь по состоянию впервые ударило. Впервые было страшно прикоснуться. Девушка его тоже узнает — непонятно только, хорошо это было или плохо. Она явно рада, что её кто-то видит — и, судя по лицу, прекрасно понимает, что с ней. Но настолько же сильно её это пугает. При всех трогать пустоту откровенно странно, и Федорович прикрывает глаза — внутренняя часть, словно часть слоёного теста, отходит от наружней, потянувшись навстречу, но ответить ей не хотят — чужие тонкие кисти быстро ускользают, прекрывая тело. Тогда парень наконец переводит взгляд с её лица — ребра выпирают на тонкой коже, еле прекрытые пуховиком и задранной до горла кофтой, на животе грязь, смешанная с чем то черным. Синяки. С левой стороны слабо проглядывается что-то - кажется, тоже запекгаяся кровь. Дальше не смотрит, противно. Осторожно тянется к ней, касаясь плеча. И правда свежая. Может, дня три. Перед глазами проносятся последние воспоминания: жёлтый пакет "магнит" ——упаковка пельменей по акции, несколько банок безалкогольного мохито, предпоследняя сигарета из пачки чампан ред, с лаконичным слоганом "инсульт", вечерняя прогулка до дома, кофе на последние по дороге. Чужая хватка на шее, вырванный из куртки замок. Запах земли, грязные пальцы на губах. Боль, чужое навалившееся тело, и совсем не скоро — быстрый удар чем то острым под левую лопатку. Андрея передернуло, и он отшатнулся. Внутри что то медленно поднимается — это уже не холодный интерес, даже не сочувствие. Хочется узнать — кто? Кто позволил себе получить удовольствие, отобрав чужую жизнь? Кто караулил, прячась в этих самых проклятых кустах? Чья жизнь будет оборванна не в срок? Федорович кое-как отрывает руки от земли. Пальцами оттягивает веки — зрачки бегают в разные стороны. Куртка промокла, тело задубело, и сил подняться нет от слова совсем. Девушку при переходе он чуть ли не целиком укутал своим телом, перенимая всю боль на себя, и был уверен, что следующим утром проснётся полу-мёртвым. Надломленная, эмоциональная, с ещё не остывшей внутренней оболочкой — для пустоты она была лакомым кусочком, которое Федорович принёс ей на блюдичке. Андрей понимал, что если не даст ей съесть хотя бы немного души — сущность в будущем будет панически бояться всех. Но так же он понимал, что пустота выхватит её из его рук, и сожрёт подчистую. Минут через десять он поднимается, смотрит по сторонам — прошло часа три, может больше. Рукой роется в листьях — пальцы цепляются за круглое колечко, ворошат. Под листьями лежат ключи от её квартиры. Парень кусает губу, снова отдаваясь воспоминаниям. Седьмой этаж, сорок восьмая квартира слева по коридору. У нее никого не было. Тела тоже не было. Андрей поднимается, опираясь на разукрашенную графитчиками стену дома. — Хочу кофе, — тянет он, потирая грязную щёку. "Хочу найти убийцу. "