Ненавижу твой ритм

Железная дверь репетиционной базы «Резонанс» открылась с тихим, почти извиняющимся скрежетом. Первой в полумрак подвала заглянула Шин Юна.  Ее лицо все еще было бледным, но в глазах уже читалось бешеное, неудержимое любопытство скаута, который почуял, что катастрофа отступила. За ее спиной стояли Лиа и Черен. Они двигались осторожно, словно боялись спугнуть ту хрупкую, звенящую тишину, которая установилась между Йеджи и Рюджин. Девушки застали картину, далекую от недавнего безумия: Йеджи сидела на краю невысокого подиума для ударных, лениво настраивая мензуру на своей гитаре. Рюджин сидела на стуле барабанщика, полностью погруженная в свой телефон, лениво выпуская ментоловый дым. Между ними физически ощущалась стена. Лиа сделала глубокий вдох, шагнула к сцене и достала из своей элегантной кожаной сумки плотную папку с распечатанными листами. Это был новый, полностью переписанный контракт группы ITZY. — Мы готовы зафиксировать тридцать пять процентов с чистой прибыли от каждого живого выступления за тобой, Рюджин, — голос Лии звучал ровно, профессионально, без тени недавней паники.  — Плюс фиксированная сумма на обслуживание твоей установки из общих стриминговых отчислений. Юна берет на себя пиар твоего сольного профиля как официального лица ритм-секции. Ты получаешь право вето на выбор концертных площадок, если они не соответствуют техническому райдеру. Рюджин даже не подняла головы от экрана. Ее пальцы методично листали ленту, полностью игнорируя присутствие вокалистки. — Мне похуй на ваши цифры, — сухо бросила Рюджин, сбивая пепел прямо на обод малого барабана.  — Я подпишу эту херню только по одной причине. Мой отец пообещал выкинуть мою домашнюю Roland на помойку, если я не найду официальную работу на этих выходных. Ваша контора сойдет за юридический щит. Но запомните: я вам не подружка. Я не буду ходить с вами на дешевое пиво, я не буду слушать ваше нытье про личную жизнь. Я приезжаю, отрабатываю свой сет на сто процентов и уезжаю. Вы для меня – коммерческий проект. Понятно? Юна открыла было рот, чтобы возмутиться, но Черен вовремя дернула ее за край толстовки, покачав головы. — Ладно, — спокойно согласилась Лиа, протягивая Рюджин ручку и листы контракта прямо на пластик малого барабана.  — Нам нужен твой звук, а не твоя вежливость. Распишись здесь и на обороте. Рюджин выхватила ручку, размашисто, со злостью черкнула свою подпись на трех экземплярах, швырнула ручку обратно в Лию и резко встала со стула.  Она подхватила свой армейский рюкзак, закинула его на одно плечо и пошла к выходу, не прощаясь ни с кем. Проходя мимо Йеджи, Рюджин даже не повернула головы. Ее взгляд скользнул сквозь гитаристку, словно та была сделана из прозрачного стекла. Та секундная уязвимость, тот момент, когда Рюджин рыдала, вцепившись в куртку Хван, и забивала свой личный номер в ее телефон, теперь казался Шин позорной, чудовищной ошибкой. Защитные механизмы тревожного расстройства девушки включились на полную мощность, превращая недавнее тепло в ледяную, яростную стену отчуждения. С этого дня жизнь группы превратилась в полигон для испытания нервной системы. Рюджин не просто вернулась к своей отстранённости – она возвела ее в абсолют, выстроив вокруг себя изощрённую, холодную систему безопасности. Она разделила свою жизнь на жесткие сектора. В календаре репетиции ITZY значились как «Техническая отработка объектов». Она приезжала ровно в 12:00. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Она заходила на базу в своих неизменных чёрных карго, массивно топая ботинками, молча кидала рюкзак в угол и садилась за установку. Девушка полностью перестала реагировать на любые попытки девочек завязать обычный человеческий разговор. — Рюджин-а, смотри, какую крутую пиццу мы заказали! С грибами и двойным сыром, как ты любишь, — Юна с улыбкой протягивала ей коробку во время перерыва. Рюджин даже не смотрела на нее. Она доставала из кармана свою пачку шоколадного Chapman, прикуривала и утыкалась в телефон, методично игнорируя протянутую еду, пока Юна, залившись краской обиды, не убирала коробку обратно. — Рюджин, у нас тут на следующей неделе фотосессия для афиши, нужно подобрать шмотки в одном стиле… — начинала Лиа. — Скинь техническое задание на почту, — обрывала Рюджин девушку ледяным, хриплым голосом, не вынимая сигареты изо рта.  — Мне плевать на шмотки. Напиши цвет и формат. Все. Не ори мне над ухом. Но больше всего эта ледяная стена била по Хван Йеджи. Рюджин начала целенаправленно и жестоко избегать своего лидера. Если Йеджи подходила к сцене, чтобы настроить микрофон или комбик, Рюджин тут же вставала и уходила в туалет или на улицу курить.  Если Йеджи начинала объяснять новую гитарную партию, Рюджин перебивала ее на первой же фразе:  «Я слышу квадрат. Мне не нужны твои лекции. Просто играй свой рифф, я подстроюсь». Она огрызалась на каждое слово Йеджи с особой грубостью. — Твой темп плывет во втором куплете, Шин, — спокойно замечала Йеджи после очередного прогона, включая свой привычный режим отстраненного лидера, хотя внутри все закипало от этой демонстративной наглости. — Мой темп идеален, Хван, — выплёвывала Рюджин, яростно крутя палочку между пальцев.  — Это твои старые пальцы не успевают за моей бочкой. Если ты не вывозишь этот ритм – найми репетитора или ищи другую дуру. Мне твое заносчивое мнение нахуй не сдалось. Поняла? Играй молча. Йеджи стискивала зубы так, что на скулах ходили желваки, ее кошачьи глаза сужались в две опасные щели. Она видела, что Рюджин делает это намеренно.  Барабанщица дико, панически боялась повторения той субботней слабости. Она строила эти системы ледяного игнора и грубости, чтобы защитить свой изломанный внутренний мир от Хван Йеджи. Она мстила Йеджи за то, что та увидела ее слёзы, удушье, изнанку гордости. Личный номер Йеджи, который Рюджин сама же забила в свой телефон под именем «Рю», оставался мёртвым.  Рюджин ни разу не позвонила. Ни разу не написала. Она продолжала вести свой успешный ТикТок, выкладывая глянцевые ролики с веселой инди-улыбкой, собирая сотни тысяч лайков, а на репетициях ITZY превращалась в токсичный, кусачий автомат, который шел на конфликт при любой попытке сближения.  Она выстроила идеальную систему отчуждения, из-за которой репетиции группы напоминали работу в ядерном реакторе перед взрывом. **** В среду, на исходе третьей недели этого системного ада, репетиционная база «Резонанс» напоминала полигон для испытания баллистического оружия. В помещении было душно, пахло гарью от перегретого старого лампового предусилителя Fender и едким, приторным дымом шоколадного Chapman, который Шин Рюджин выкуривала по полпачки за двухчасовой сешн. Атмосфера была настолько токсичной, что Лиа к исходу второго часа просто сидела на потертом кожаном диване, закрыв лицо руками и монотонно раскачиваясь из стороны в сторону. Юна, чья гиперактивность обычно склеивала любые трещины в коллективе, забилась за свои стойки клавишных и молча, со злостью швыряла пустые пластиковые стаканчики в угол комнаты. Черен с бледным, осунувшимся лицом настраивала свой пятиструнный бас в четвертый раз за тридцать минут, хотя инструмент звучал идеально.  Музыкальный резонанс между ними был феноменальным, но человеческий сектор группы превратился в выжженную черную пустыню. — Твоя сильная доля в переходе на коду – это лажа, Шин, — Йеджи произнесла это абсолютно ровным, безэмоциональным тоном. Она стояла по центру комнаты, опустив вишневый Stratocaster на бедро и лениво наматывая на палец длинный провод от педалборда. На лице Хван застыла фирменная, ледяная маска, но костяшки пальцев левой руки, судорожно сжимающие гриф, побелели до такой степени, что сквозь кожу проступили синие вены.  Месяц. Три недели ежедневного, изощренного, холодного унижения со стороны девятнадцатилетней девчонки за установкой довели лидера ITZY до точки критического кипения. Рюджин, сидевшая за барабанами в своей безразмерной черной толстовке с накинутым на голову капюшоном, медленно подняла голову. Ее синие короткие пряди прилипли к мокрому от пота лбу. Она крутанула правую палочку между пальцев с такой скоростью, что та превратилась в размытую полосу, и с силой опустила ее на обод малого барабана. Звук получился хлёстким, как выстрел в закрытом пространстве. — Слышь, Хван, ты свои уши допотопные давно чистила? — Рюджин выплюнула это с мерзкой, издевательской ухмылкой, не вынимая сигарету изо рта.  — Мой рисунок идеален. Если твои ленивые пальцы не успевают переставить аккорд на шестнадцатую долю – это твоя личная импотенция, а не моя лажа. Не надо на меня свои косяки вешать. Ты без меня этот трек до конца доиграть не можешь, у тебя дыхалка совковая сбивается. Так что завали свое ебало и просто пили свой рифф молча. Мне твои дедсадовские лекции нахуй не сдались. — Шин Рюджин, закрой рот! — не выдержала Лиа, резко вскакивая с дивана.  Ее аристократическое спокойствие лопнуло.  — Ты переходишь все границы! Мы терпим твой паршивый характер три недели, но ты разговариваешь с лидером группы! — Да мне поебать, кто она там у вас! — Рюджин резко встала со стула, швырнув палочки прямо в пластик тома.  Железо жалобно звякнуло.  — Лидер подвальных шлюх? Отличный титул, Хван! Я подписала вашу всратую бумажку только ради того, чтобы мой ебанутый папаша от меня отъебался. Вы для меня — мусор, я вам это в первый день сказала. Время 14:00. Мои два часа отработки закончены. Катитесь к черту. Она бесцеремонно пнула ногой свой армейский рюкзак, подхватила его за лямку и размашистым, агрессивным шагом пошла к выходу из подвала, обдав девочек волной холодного, шоколадного дыма. Железная дверь со скрипом и грохотом захлопнулась за спиной, выбив из косяка очередную порцию серой штукатурки. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Юна тихо шмыгнула носом, а Черен медленно опустила гриф баса на пол. Йеджи стояла неподвижно. Она медленно достала изо рта сигарету, затушила ее о железный корпус своего стека Marshall и спокойно, без единой эмоции произнесла: — На сегодня все. Разбирайте стафф. Никто не знал, что внутри Хван Йеджи в этот момент включился таймер обратного отсчета до неконтролируемого взрыва. **** Четверг. Три часа ночи. За окном съёмной квартиры Хван Йеджи стояла глухая, ледяная темнота, разбавляемая лишь грязными неоновыми отсветами вывески круглосуточного круглосуточного магазина на противоположной стороне улицы. Дождь прекратился, оставив после себя густой, удушливый туман, который заползал в комнату сквозь приоткрытую форточку. Йеджи сидела на полу посреди пустой комнаты, прислонившись спиной к батарее. На ней были только черные спортивные штаны и растянутая футболка со стёртым логотипом Nirvana. Перед ней на паркете стояла пустая бутылка из-под дешевого бурбона и пепельница, доверху забитая окурками с ментоловым фильтром. В руке она сжимала свой старый личный телефон – тот самый аппарат, на который Рюджин три недели назад сама, дрожащими от паники пальцами, забила свой секретный номер. Месяц системного игнора. Месяц ледяной стены.  Рюджин выстроила идеальную, сука, швейцарскую систему отчуждения. Она сделала всё, чтобы стереть ту субботу, когда она задыхалась на полу подвала, вцепившись в куртку Йеджи и слушая стук ее сердца. Она мстила Йеджи за свою минутную слабость, за свои слезы, за свой изломанный внутренний мир. И делала это с такой изощренной, наглой жестокостью, что у Йеджи внутри выгорели последние остатки хваленого похуизма. Йеджи крутила телефон в руке, чувствуя, как алкоголь в крови мешается с чистым, концентрированным бешенством. Ей было тошно. Тошно от этой тишины, тошно от этой квартиры, но больше всего – от этой синеволосой твари, которая лишила ее покоя. Шин Рюджин прописалась в голове девушки как навязчивая идея, как неизлечимая болезнь. Каждую ночь Йеджи видела перед глазами еп потные плечи, синие волосы и этот дикий, первобытный ритм бочки. — Ну всё, мелкая дрянь… Хватит играть в прятки, — хрипло процедила Йеджи в темноту комнаты. Ее палец с силой вдавил кнопку вызова на контакте «Рю». Телефон зажужжал, посылая длинные, леденящие гудки сквозь ночную пустоту города. Йеджи прижала трубку к уху, ее зубы сжались так, что заболели челюсти. Она была уверена, что Рюджин либо сбросит, либо телефон отключен.  Гудок… второй… третий… четвертый.  На пятом гудке на том конце провода раздался тяжелый, щелкающий звук снятия блокировки. В трубке повисла тишина, нарушаемая лишь далеким, прерывистым, странным сипом. — Какого хуя тебе надо, Хван? — голос Рюджин прозвучал настолько низко, хрипло и безжизненно, что Йеджи на секунду осеклась. В этом голосе не было привычного репетиционного пафоса или издевательской ухмылки. Это был голос человека, находящегося на самом дне своего личного ада. На заднем фоне Йеджи отчетливо услышала глухие, приглушенные стенами крики – мужской яростный бас и истеричный, прерывающийся плач женщины. Снизу в доме Шин снова шел грандиозный ночной скандал. — Мне надо, чтобы ты свой рот закрыла и выслушала меня, Шин Рюджин! — Йеджи сорвалась на глухой, яростный рык, ее сдержанность полетела к чертям.  — Ты думала, ты самая умная, да?! Выстроила тут свои ебаные системы, игноришь нас три недели, строишь из себя ледяную королеву на репетициях! Огрызаешься на каждое мое слово, поливаешь девочек говном! Ты думала, я буду это терпеть?! — Пошла ты нахуй, Хван! — Рюджин в трубке сорвалась на хриплый, лающий крик, и Йеджи услышала, как на том конце провода чиркнула зажигалка – барабанщица судорожно затягивалась своим шоколадным Chapman.  — Время три часа ночи! Ты пьяная в хлам мне звонишь?! Мне похуй на твои истерики! Мне похуй на твою группу! Я подписала ваш ебаный контракт, я приезжаю и стучу ваш всратый темп! Какого хуя ты еще от меня хочешь, сталкерша конченая?! — Я хочу, чтобы ты перестала быть лицемерной сукой! — заорала Йеджи, вскакивая на ноги и пиная пустую бутылку бурбона, которая с грохотом покатилась по паркету.  — Ты в ТикТоке своем глянцевом улыбаешься, крутишь свои палочки для дебилов, строишь из себя идеальную рок-звезду! А на репетициях превращаешься в закомплексованную, кусачую тварь! Ты мстишь мне, да?! Мстишь за то, что я видела, как ты на полу валялась и сопли утирала в прошлую субботу?! За то, что ты в мою куртку вцепилась, потому что дышать, блять, не могла со своей паничкой?! В трубке на секунду повисла оглушительная, мертвая тишина. Было слышно только, как Рюджин судорожно, со свистом втягивает дым. На заднем плане в ее доме что-то с грохотом разбилось — видимо, отец швырнул очередной хрустальный бокал в стену. — Заткнись… Заткнись, тварь… — голос Рюджин задрожал, сорвавшись на глухой, опасный шепот, в котором мешались слезы и бешеная ярость.  — Не смей… не смей открывать свой рот про ту субботу. Ты ничего не знаешь. Ты никто для меня. Ты просто случайный свидетель моего позора. Я ненавижу тебя за то, что ты там стояла. Ненавижу твой Marshall, твой Stratocaster и твой ебаный замороженный вид! — Да мне насрать, ненавидишь ты меня или нет! — Йеджи мерила комнату шагами, лицо Хван горело, а сердце колотилось в груди как бешеный метроном на двести ударов.  — Ты думаешь, ты одна такая изломанная?! Думашь, у тебя одной жизнь — дерьмо?! Ты мне сегодня на репетиции про моих девок в туалетах орала? Про мой похуизм?! Так слушай сюда, Шин Рюджин, слушай внимательно, блять! Я включаю этот похуизм, потому что если я его выключу хотя бы на секунду – я этот мир вокруг себя сожгу нахуй! Я трахаю этих случайных шлюх в барах, потому что мне нужно заглушить этот ебаный визг в ушах! Чтобы не помнить, как моя первая банда меня кинула, украла мою первую гитару и оставила подыхать в долгах! Мы все тут израненные, Шин! Лиа из дома сбежала от своего деспота, Черен консерваторию на кон поставила, Юна сутками не спит ради этого состава! А ты пришла сюда, выстроила свои ебаные стены и думаешь, что ты выше всех?! Да ты обычная, трусливая эгоистка! — Да пошла ты нахуй, Хван Йеджи! — Рюджин закричала в трубку так, что динамик телефона захрипел от перегрузки.  — Ты понятия не имеешь, что у меня сейчас за дверью происходит! Мой отец прямо сейчас орет, что выкинет мои барабаны на помойку! Он сука, он уничтожает мою жизнь каждый день! Моя мать плачет на кухне, а я сижу в этом ебаном углу, жру анаприлин пачками и задыхаюсь! У меня нет никого, поняла ты?! Ни одного человека! Я выстроила эти стены, потому что если я их сломаю – меня раздавит к чертовой матери! И я не буду открываться тебе, заносчивая ты сука! Ты увидела мою слабость и теперь тыкаешь мне этим в морду при каждом удобном случае?! — Да не тыкаю я тебе этим, дура ты синеволосая! — Йеджи остановилась у окна, тяжело дыша и упираясь лбом в холодное стекло.  Голос девушки внезапно упал, потеряв агрессивный крик, но обретя страшную, уязвимую глубину.  — Я звоню тебе, потому что я больше не могу играть этот спектакль на репетициях. Твой грязный, бешеный ритм… твоя бочка… она сидит у меня в голове три недели. Я засыпаю и слышу твой удар. Мы создали идеальный резонанс в ту субботу, ты это сама знаешь, твоя музыкальная сущность это помнит! Мы подходим друг другу как ключ к замку, Шин. И меня бесит, меня уничтожает то, что ты после этого строишь эту ледяную стену. Ты боишься меня. Боишься, потому что знаешь – я единственная, кто может пробить твою броню. Рюджин в трубке тяжело, прерывисто дышала. Звуки скандала на нижнем этаже дома постепенно затихали – видимо, отец ушел в свой кабинет, оставив мать рыдать на полу. На мансарде Шин Рюджин осталась только тишина, шоколадный дым и этот хриплый, уставший голос Хван Йеджи в динамике. — Ты… ты пьяная, Хван, — тихо, со всхлипом произнесла Рюджин.  Агрессия испарилась, оставив после себя лишь серую, звенящую тревожную пустоту.  — Завтра ты проснешься и снова наденешь свою маску. Снова будешь смотреть на меня как на пустое место. Зачем ты это делаешь? Зачем ломаешь мою систему? Мне так проще. Мне так безопасно. — Не включу, Шин, — Йеджи закрыла глаза, чувствуя, как алкоголь окончательно выветривается из головы, уступая место тяжелой, трезвой решимости.  — Моя система сгорела в ту секунду, когда ты села за установку. Я дала тебе свой личный номер не для того, чтобы ты его в ЧС кидала. Если тебе сейчас хреново… если ты задыхаешься от криков своего папаши… не жри свои таблетки. Просто слушай меня. Слушай мой голос. Йеджи медленно опустилась обратно на пол, вытянув ноги. Она прижала телефон плотнее к уху. — Слышишь меня, Рю? — тихо позвала она, впервые назвав ее тем самым коротким именем из контактов. — Слышу, — едва слышно отозвалась Рюджин на другом конце города, затягиваясь последней сигаретой.  Она сползла по стене своей мансарды прямо на пол, поджав колени к груди – точно так же, как сидела Йеджи на другом конце провода. Они молчали минуты три. Это было странное, интимное молчание двух злейших врагов, которые только что содрали друг с друга шкуры и обнажили сочащееся кровью мясо своих настоящих личностей. В трубке было слышно только их ровное, прерывистое дыхание и редкие щелчки зажигалки. — Расскажи мне… — тихо произнесла Рюджин, ее голос в ночной тишине казался совсем детским.  — Расскажи про свою первую гитару. Которую у тебя украли. Йеджи горько ухмыльнулась в темноту, перебирая пальцами по шрамам на правой руке. — Это был старый корейский кастомный Cort. Чёрный, с поцарапанным лаком на деке. Я его нашла на барахолке, когда мне было шестнадцать. Три месяца мыла полы в кофейне после школы, чтобы выкупить его у какого-то старого алкоголика. Он звучал грязно, фонил на синглах, но у него был такой сумасшедший, плотный сустейн… Я на нём свои первые риффы подобрала. Те самые, которые ты назвала «мусором из нулевых». Рюджин тихо, едва слышно фыркнула в трубку. Это был первый нормальный, человеческий звук, который она издала за эти три недели. — Твои риффы не мусор, Хван. Они… они гениальные. Грязные, сука, тяжелые, но гениальные. Я просто бесилась, что ты такая заносчивая. — Взаимно, Шин, — Йеджи улыбнулась уголком губ, чувствуя, как ледяной узел в её груди медленно, миллиметр за миллиметром, начинает таять.  — Твоя бочка – это лучшее, что я слышала в этой тусовке. Ты ведешь группу как танк. С тобой мой Stratocaster звучит так, словно мы можем этот город на куски разнести. — Можем, — согласилась Рюджин, выпуская шоколадный дым в окно комнаты.  — Если ты перестанешь тупить во втором куплете и подстроишься под мою шестнадцатую долю. — Подстроюсь, заноза ты синеволосая. Подстроюсь, — Йеджи тихо рассмеялась – низким, бархатным смехом, от которого у Рюджин на том конце провода по коже пробежали странные, непривычные мурашки. Они проговорили до самого рассвета. Без матов, без напускной грубости, без системного игнора. Они говорили обо всем: о дурацких трендах в ТикТоке, от которых Рюджин уже тошнило, о консерваторских заскоках Черен, о том, как Юна умудряется совмещать три смартфона и не сходить с ума, и о том, как Лиа тайно пьет дорогой коньяк из фляжки перед выходом на сцену. Это был разговор двух выживших, которые нашли друг друга на руинах общего апокалипсиса. Когда небо за окном Йеджи начало окрашиваться в нежно-розовые, рассветные тона, туман над городом начал рассеиваться. — Время шесть утра, Хван, — тихо сказала Рюджин, ее голос был сонным, мягким. Тревога полностью ушла, оставив после себя легкую, приятную усталость. Пальцы больше не дрожали.  — Мне пора поспать пару часов. У нас сегодня репетиция в двенадцать. — Приедешь? — спросила Йеджи, затаив дыхание. Ее маска была окончательно похоронена в этой комнате. — Приеду, — ответила Рюджин.  На ее губах в пустой комнате впервые за долгое время появилась настоящая, теплая и искренняя улыбка.  — Ровно в двенадцать. И попробуй только опоздать, Хван – я твой Marshall лично с подиума скину. — Не опоздаю, Рю. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Йеджи. В трубке раздались короткие гудки отбоя. Хван Йеджи медленно опустила телефон на пол, откинулась спиной на батарею и посмотрела на рассветное солнце, пробивающееся сквозь грязное стекло. Ее система отчуждения рухнула. Война между ними закончилась, уступив место чему-то совершенно новому, пугающему и прекрасному – началу их общей, настоящей истории.