Ненавижу твой ритм

Пятничный полдень разрезал душный, застоявшийся воздух над промзоной резкими, слепящими лучами июньского солнца. Накаленный асфальт вокруг репетиционной базы «Резонанс» пах старым моторным маслом и выхлопными газами от круглосуточно работающей по соседству автомойки. В самом подвале, укрытом от дневного зноя толстыми бетонными стенами, было прохладно, но атмосфера внутри напоминала камеру высокого давления. Лиа сидела на краю потертого кожаного дивана, подтянув одну ногу под себя. Ее тонкие пальцы методично, по кругу протирали экран планшета, на котором был открыт финальный вариант сет-листа для завтрашнего клубного фестиваля. Лиа выглядела собранной, но ее выдавали слишком частые, нервные глотки из термоса и то, как она вздрагивала каждый раз, когда за окном-бойницей с грохотом проезжал очередной грузовик. На ней были простые черные джинсы и легкая шёлковая блузка, полностью застёгнутая на все пуговицы – ее привычная броня делового лоска, за которой она прятала страх перед завтрашним выходом на сцену. После скандала с Винтер это было их первое официальное появление перед публикой. В противоположном углу Ли Черен монотонно, раз за разом проигрывала одну и ту же басовую фигуру. Звук ее пятиструнного баса, пущенный через глухой предусилитель в наушники, не доносился до комнаты, но по тому, как тяжело и сосредоточенно двигались её плечи, было понятно: она гоняет сложнейший переход во втором куплете «Dalla Dalla». Лоб девушки покрылся мелкой испариной, а кончики пальцев были густо измазаны тальком. Шин Юна устроилась прямо на полу, уперевшись спиной в стойку своего клавишного Korg. Вокруг нее, словно осколки взорвавшейся информационной бомбы, были разложены три смартфона. Она лихорадочно обновляла страницы местных рок-пабликов, отслеживая продажи билетов. — Продано восемьдесят процентов, — глухо, не поднимая головы, произнесла Юна.  Ее голос был лишен привычного визгливого восторга.  — Тусовка ждёт нашего провала. В комментариях под афишей до сих пор висят скрины с Винтер. Пишут, что мы снимемся с лайнапа прямо перед выходом. Лиа ничего не ответила, лишь крепче сжала термос. В этот момент Хван Йеджи, стоявшая у своего стека Marshall, медленно опустила вишнёвый Stratocaster на стойку. На ней была свободная чёрная майка со срезанными рукавами, открывающая бледные плечи и старые шрамы на костяшках. На ее лице, застывшем в привычной маске тотального похуизма, не дрогнул ни один мускул. Она лениво потянулась к карману куртки, брошенной на диван, достала пачку ментоловых сигарет и прикурила, сделав глубокую, затяжную затяжку. Внутренне Йеджи была собрана как часовой механизм. Ночной откровенный разговор по телефону, длившийся до шести утра, оставил в ее сознании глубокий, несмываемый след. Она знала, что заставила Шин Рюджин сорвать свои маски. Она слышала ее слёзы, хрип, признание в абсолютном одиночестве. Но Йеджи также была реалистом. Она знала законы интровертного выживания. Она понимала, что при дневном свете, на глазах у группы, Рюджин никогда не покажет своей уязвимости. Защитная система барабанщицы должна была вернуться, став ещё более жёсткой, агрессивной и колючей. Это была механика отката после эмоционального взрыва. Ровно в 12:00 тяжелая железная дверь базы со скрипом поддалась. В помещение вошла Шин Рюджин. Рюджин не влетела ураганом, как в прошлую субботу. Она вошла медленно, ленивой, покачивающейся и подчёркнуто тяжёлой походкой, которая мгновенно заставила Юну сжаться в своём углу. На барабанщице были безразмерные серые карго со множеством свисающих тканевых строп, массивная черная куртка-оверсайз, несмотря на июньский зной, и плотно натянутый на голову капюшон толстовки. На ее лице снова застыло выражение глухого, мертвенного и агрессивного безразличия. Тот небрежный пластырь на переносице сменился новым, наклеенным идеально ровно, словно по линейке. Глаза Шин, скрытые в тени капюшона, казались совершенно чёрными, сухими и лишёнными каких-либо человеческих эмоций. От нее за версту разило едким, сладковатым запахом шоколадного Chapman и ледяным холодом. Она бесцеремонно сбросила свой армейский рюкзак прямо на коврик у входа. Металлические пряжки глухо звякнули о бетон. — Привет, калеки, — голос прозвучал низко, хрипло, с явным и осознанным пренебрежением.  Она даже не посмотрела в сторону Лии и Черен, полностью проигнорировав их присутствие. Юна, сглотнув тяжелый ком, попыталась протянуть ей распечатку тайминга завтрашнего дня: — Рюджин, посмотри, пожалуйста, Лиа расписала чек… — Отъебись от меня, Шин, — ледяным, режущим тоном оборвала ее Рюджин, даже не повернув головы в сторону младшей.  Она выхватила лист из рук Юны, скомкала его в плотный шарик и точным, ленивым щелчком отправила в мусорное ведро у двери.  — Мне похуй на твой тайминг. Скинь время начала сета на почту. Я приеду, отстучу и уеду. Мне ваши девичьи посиделки и графики нахуй не сдались. Не ори мне под ухом, у меня голова раскалывается. Юна замерла, ее нижняя губа обиженно задрожала, а в глазах блеснули злые слёзы. Ночной разговор Йеджи и Рюджин оставался тайной для группы, и для Юны это было возвращением к прежнему кошмару токсичного игнора. Лиа резко выпрямилась на диване, ее лицо пошло бледными пятнами от возмущения. — Рюджин! Завтра наш первый концерт. Если ты собираешься продолжать этот цирк со своей грубостью и строить тут из себя пуп земли… — Рот закрой, овечка, — Рюджин развернулась к вокалистке, ухмылка девушки была настолько циничной и грязной, что Лиа против воли осеклась.  Барабанщица сделала шаг вперед, засунув руки в глубокие карманы карго.  — Ты мне тут свои консерваторские правила не диктуй. Я подписала контракт? Подписала. Вашу всратую аренду отработала? Отработала. Мой грув завтра вытащит твою вялую задницу на сцене, так что сиди молча и пей свой чай. Вы для меня – пустое место. Инструменты для отметки в налоговой моего папаши. Не надо со мной разговаривать, мне противно слушать твое нытье. Черен молча поднялась, загораживая собой Лию, лицо было суровым, но пальцы на грифе баса дрожали от подступающего страха перед этой сумасшедшей девчонкой. Рюджин лишь презрительно хмыкнула, полностью проигнорировав девушку, и развернулась в сторону сцены. Она прошла мимо Йеджи. Ее взгляд скользнул по лидеру группы с абсолютным, кристальным равнодушием – точно так же, как она смотрела на серые бетонные стены подвала. Ни единого жеста, ни единого намёка на то, что несколько часов назад она рыдала в её трубку, слушая историю про украденную черную гитару. Ее броня из сухого льда была идеальной. Рюджин поднялась на подиум, бесцеремонно пнула ногой стул, регулируя его под себя, и с грохотом бросила свои стертые деревянные палочки на пластик малого барабана. Она уселась, достала из кармана пачку своего шоколадного Chapman, прикурила от дешёвой зажигалки и уставилась в экран смартфона, полностью отгородившись от комнаты. Йеджи лениво наблюдала за этим процессом сквозь пелену ментолового дыма. Ее кошачий прищур был сонным и спокойным. Внутренне она испытывала странное, извращённое удовлетворение. Рюджин могла огрызаться на Юну, могла посылать нахуй Лию, могла строить свои системы отчуждения перед всем миром, но Йеджи знала – код доступа к этому бункеру теперь лежал в ее кармане. Йеджи медленно подошла к краю сцены, взяла свой Fender Stratocaster и перекинула ремень через плечо. Из динамиков Marshall раздалось привычное, тяжёлое, хищное шипение овердрайва. — Играем весь сет-лист по порядку, без остановок, — сухо, деловым тоном лидера бросила Йеджи, не оборачиваясь к барабанщице.  — Темп сто сорок. Черен, держи сильную долю во втором треке, не плыви за бочкой. Юна – синт на максимум в коде. Начали. Рюджин выплюнула окурок прямо на подиум, раздавив его тяжёлой тракторной подошвой ботинка. Она перехватила палочки в руки, сделала молниеносное, привычно размытое движение левой рукой, прокрутив дерево между пальцев, и с силой ударила ими друг об друга четыре раза. Раз. Два. Три. Четыре. На счёт «четыре» подвал «Резонанса» содрогнулся. Это была поразительная, пугающая двойственность. Человеческая система Рюджин была наполнена ядом, грубостью и холодом, но ее музыкальная система работала с точностью швейцарского хронометра. Первый удар в бочку совпал с басовым акцентом Черен настолько безупречно, словно между ними не было этих трех недель ментальной войны. Рюджин молотила по тарелкам с яростной, первобытной отдачей, вбивая свой шоколадный дым и свою тревогу в каждую долю такта. Йеджи подхватила этот сумасшедший грув с первой же секунды. Ее гитарный рифф – рваный, грязный, тяжёлый – резал воздух подвала как бритва. Они играли без единого слова, без единого визуального контакта. Рюджин смотрела исключительно на свой хай-хэт, а Йеджи – поверх голов группы на грязное окно-бойницу.  Но их звук… их совместный звук был идеальным.  Это был тот самый резонанс, от которого у Лии у микрофона по коже бежали мурашки. Грязный овердрайв Йеджи и монолитная, сокрушительная бочка Рюджин склеились в одно идеальное целое, заставляя стены автомойки мелко вибрировать. Они отыграли весь сет за сорок минут – на одном дыхании, без единой паузы на воду или перекур. Это была чистая, механическая отработка объекта, лишённая каких-либо соплей или человеческого тепла. Когда прозвучал финальный, оглушительный аккорд, и Рюджин с визгом заглушила крэш руками, она не осталась сидеть за установкой ни на секунду. Она мгновенно положила палочки на малый барабан, поднялась, подхватила свой рюкзак и пошла к выходу. Проходя мимо Йеджи, Рюджин остановилась на долю секунды. Ее лицо под капюшоном оставалось каменным, сухим и злым. Она посмотрела Йеджи прямо в глаза – ледяным, колючим взглядом. — Завтра в семь вечера на площадке, Хван, — хрипло, сквозь зубы процедила Рюджин.  — Попробуй только опоздать или сфальшивить на своём соляке – я твою вишнёвую игрушку об твою же башку разобью. Мне твоя лажа завтра на фестивале не нужна. Поняла? Йеджи медленно затянулась новой ментоловой сигаретой, выпустив дым прямо в лицо барабанщице. Ее кошачьи глаза сузились в хищной, понимающей ухмылке. — Не опоздаю, Шин. Иди спать. Тебе полезно. Рюджин резко развернулась, толкнув железную дверь ногой, и вылетела на раскалённую полуденную улицу, оставив за собой лишь облако шоколадного дыма. Юна тихо выдохнула в своём углу, вытирая пот со лба. Лиа устало опустилась на диван, закрыв глаза. Стена отчуждения Шин Рюджин выдержала дневной свет, но Йеджи знала – завтра на сцене, под софитами клуба, эта маска из сухого льда начнет плавиться, превращая их войну в нечто совершенно новое.