Ненавижу твой ритм

Дождливый октябрь размазывал неоновые вывески по асфальту спального района. В полуподвальном помещении бывшей автомойки, переоборудованной под репетиционную базу «Резонанс», пахло сыростью, перегретыми ламповыми усилителями и дешёвым растворимым кофе. Хван Йеджи сидела на потертом кожаном диване, лениво перебирая струны своей потрепанной вишневой электрогитары. Ее взгляд был устремлен в стену, обклеенную сорванными концертными афишами. Внешне она казалась воплощением абсолютного равнодушия: растрёпанные черные волосы, кожаная куртка со сбитыми заклепками, тяжёлые армейские ботинки и этот фирменный, ледяной прищур кошачьих глаз, который заставлял случайных людей обходить ее стороной. Йеджи была интровертом до мозга костей. Общество людей утомляло ее, разговоры ни о чем вызывали раздражение, а единственным способом коммуникации с миром оставалась музыка. Но на публике она носила маску циничной, грубой рок-звезды, которой плевать на чужие чувства. Она легко заводила интрижки на одну ночь с фанатками в туалетах клубов, бросала их на следующий день без тени сожаления и заслужила стойкую репутацию распутной бабницы. Но никто не знал, что за этой грубостью скрывалась глухая, выжженная изнутри ранимость – страх довериться кому-то и снова остаться преданной. И этот страх оправдался буквально полчаса назад. У противоположной стены, яростно пиная пустую жестяную банку из-под энергетика, мерила шагами комнату Чхве Джису, которую все звали Лиа. Лиа была голосом, разумом и, по сути, единственным взрослым в этом хаосе. Обычно собранная, элегантная и спокойная, сейчас она была вне себя от ярости. — Это просто финал, Йеджи. Жирная, окончательная точка, — Лиа резко остановилась, зачесав назад идеально уложенные волосы. — Она не просто ушла. Она заблокировала наши счета с предоплатой за аренду и забрала с собой половину коммутационных шнуров. Речь шла о Ким Винтер – их теперь уже бывшей барабанщице. Винтер обладала феноменальной техникой, но ее характер был абсолютно неуправляемым. Хронический алкоголизм, постоянные опоздания на концерты и, наконец, финальный аккорд: на вчерашнем закрытом прослушивании у крупного продюсера Винтер явилась в нетрезвом виде, устроила драку с охраной, перевернула ударную установку и прямо со сцены послала инвесторов прямым текстом. Группу с позором выставили за дверь, а Винтер, забрав общие деньги со стримингов, растворилась в ночном городе, оставив коллектив у разбитого корыта. — Мне плевать, — хрипло отозвалась Йеджи, не прерывая монотонный гитарный перебор. — Мы найдём другого драммера. Или запишем плейбек. — Плейбек?! На живых рок-фестивалях?! — Лиа горько усмехнулась. — Йеджи, очнись. От нас отказались два лейбла после вчерашнего шоу этой сумасшедшей. Нас считают токсичными. Если мы не найдем человека в ближайший месяц, группа прекратит существование. В этот момент массивная железная дверь подвала с грохотом распахнулась. На пороге, сияя как начищенный четвертак, появилась Шин Юна – самая младшая участница группы, клавишница и по совместительству вечный двигатель, который вообще не понятно как удерживал этот состав вместе. Юна была противоположностью Йеджи: взрывная, шумная, гиперактивная, вечно залипающая в гаджетах и знающая все обо всех в этом городе. За ее спиной скромно шла Ли Черен – тихий, техничный басист с мягким характером, которая выполняла роль громоотвода между эгоистичностью Йеджи и паникой Лии. — Всем привет! Чего такие кислые? Земля горит, а мы не танцуем? — Юна сбросила на пол огромный рюкзак, из которого тут же вывалился ворох проводов, пачка чипсов и глянцевый журнал. — Юна, не сейчас, — устало выдохнула Лиа. — Мы официально на дне. — Ой, да бросьте! Винтер была катастрофой, которая ждала своего часа, — Юна запрыгнула на край стола, бесцеремонно подвинув банку с окурками. — Туда ей и дорога. Я всегда говорила, что её ритм-секция слишком прямолинейна. А вот то, что я нашла сегодня… Девочки, держитесь за стулья. Йеджи даже не подняла головы, но Черён заинтересованно придвинулась ближе. ***** Каждая из них пришла в тот сырой подвал со своим багажом разочарований. Жизнь до группы была для них безуспешной чередой попыток вписаться в мир, который упорно выталкивал их обратно. Ли Черён  была гордостью консерватории. Ее идеальная осанка, тонкие пальцы и безупречный слух обеспечивали ей место в первом ряду национального симфонического оркестра. Профессора пророчили ей блестящую классическую карьеру, но никто не знал, что Черен задыхалась в душных залах, пахнущих старым паркетом. Каждую ночь она возвращалась в свою крошечную съёмную комнату, запирала дверь на засов, снимала с настенного крепления массивный пятиструнный бас и врубала в наушниках тяжелые риффы. Классическая виолончель давала ей технику, но рок-музыка давала ей свежий воздух. Она скрывала свое увлечение от родителей и преподавателей, живя двойной жизнью. Днем она была тихой, послушной студенткой, а ночью – техничным монстром, стирающим пальцы в кровь о толстые металлические струны. Она дико боялась вылететь из академии, но еще больше она боялась прожить всю жизнь, играя чужие столетние произведения. Чхве Лиа  росла в совершенно другом мире. Престижный лингвистический факультет, дорогие шмотки, обеспеченные родители, которые уже распланировали ее жизнь на двадцать лет вперед: теплое место в международной корпорации, брак по расчету. Лиа обладала редким, глубоким джазовым вокалом, но для ее семьи это было не более чем «милым хобби для званых ужинов». Она ненавидела лицемерие своего окружения. На третьем курсе Лиа начала тайно сбегать из дома по выходным, переодеваясь в туалетах метро из брендовых блузок в безразмерные худи, и уходила в самые яркие караоке-бары и полуподвальные клубы центра. Там, под визг дешевых колонок и запах пережаренного фритюра, она выпускала наружу свой настоящий голос – сырой, мощный, с хрипотцой, которая заставляла замолкать даже самых пьяных посетителей. Она искала выход для своей внутренней свободы, понимая, что золотая клетка ее жизни вот-вот может захлопнуться. Шин Юна  была слишком громкой для этого мира. Из школы ее хотели исключить трижды – за гиперактивность, срыв уроков и «неподобающий внешний вид». Юна не могла усидеть на месте больше пяти минут. Она перепробовала все: танцы, спорт, ведение блогов, пока отец не подарил ей старый, полусломанный синтезатор Korg. Юна не знала нот, но обладала не плохой интуицией. Она часами залипала в спальне, совмещая жирные электронные биты с агрессивными клавишными проигрышами. Соцсети стали ее родным домом. Она знала наизусть все тренды, всех локальных музыкантов, все сплетни и скандалы тусовки. Ей катастрофически не хватало масштаба – она хотела создать что-то огромное, вирусное, что взорвет этот серый городок. Ей нужны были люди, которые смогут направить ее безумную энергию в правильное русло. А над всем этим хаосом возвышалась фигура Хван Йеджи. До создания группы Йеджи уже была легендой андеграунда, но легендой не в самом хорошем ключе. Ее выгоняли из коллективов не из-за плохой игры – играла она гениально, – а из-за ее абсолютного похуизма ко всему происходящему, что не касалось чистого звука. Йеджи жила в режиме жесткого эмоционального анабиоза. Она могла прийти на репетицию, не здороваясь ни с кем, отыграть свой сет с идеальной точностью, повернуться и уйти, проигнорировав вопросы группы о планах на концерт. Ее отстраненность пугала. Она смотрела на людей как на пустое место, сквозь них, словно ее сознание находилось где-то глубоко в гитарном грифе. Ее выходки в тусовке обсуждали с диким энтузиазмом. Йеджи была циничной, холодной бабницей. Она пользовалась своей хищной, андрогинной привлекательностью на полную катушку. Ей ничего не стоило прямо посреди концерта, в перерыве между песнями, сойти со сцены, подойти к барной стойке, забрать оттуда симпатичную фанатку и уйти с ней в туалет на глазах у изумленного зала. Ей было плевать, что группа в этот момент ждет ее на сцене, чтобы продолжить сет. Она возвращалась через пятнадцать минут, застеивая ширинку, с абсолютно каменным лицом, брала гитару и продолжала играть с той же мертвенной точностью. Она меняла девушек как медиаторы – легко, безжалостно, не запоминая имен. Если очередная пассия пыталась утром поговорить с ней «об отношениях» или написать ей что-то милое, Йеджи просто молча блокировала ее везде, даже не потрудившись объяснить причины. «Люди — это просто расходный материал для снятия напряжения», – эта фраза Йеджи стала крылатой в рок-кулуарах. Она вела себя грубо, резко прерывала чужие разговоры, могла открыто высмеять вокалиста прямо во время выступления, если тот сфальшивил. За этой броней эгоизма скрывался страх привязаться к кому-то, страх стать уязвимой. Музыка была ее единственной зоной безопасности, и горе было тому, кто пытался разрушить эту стену. **** Это случилось на закрытом фестивале в престижном клубе «In Rock». Юна через свои безумные связи смогла выбить для группы ITZY  пятнадцатиминутный сет перед тремя крупными продюсерами ведущих независимых лейблов. Это был их единственный шанс выбраться из подвалов на большую сцену. Проблемы начались еще за два часа до чека. Ким Винтер — гениальная ударница с техникой стаккато, от которой фанатели все локальные драммеры — не приехала на настройку звука. На звонки она не отвечала. Лиа в панике мерила шагами гримерку, Черен судорожно настраивала бас, Юна безостановочно обновляла геолокацию Винтер через общих знакомых. А Йеджи? Йеджи сидела в углу гримерки на убитом стуле. На ее коленях устроилась какая-то полуголая модель, которую она подцепила у входа. Девушка лениво наматывала прядь волос модели на палец, ее взгляд был абсолютно пустым, устремленным в потолок. — Йеджи, твою мать! — взорвалась Лиа, подлетая к ней. — Твой барабанщик пропал! Нас снимут с лайнапа через двадцать минут! Сделай хоть что-нибудь, у нее же есть твой резервный номер! Йеджи даже не повернула головы. Она медленно перевела взгляд на Лию, ее глаза были сонные, холодные. — Мне плевать, — тихо, но отчетливо произнесла Йеджи. — Если она не придёт — мы сыграем втроем. Если нас снимут — я пойду в бар. Не ори на меня, Чхве, ты портишь мне вечер. Модель на её коленях хихикнула, и Йеджи тут же грубо шлепнула ее по бедру: «Заткнись». Девушка мгновенно осеклась, испугавшись этого ледяного тона. Винтер явилась за пять минут до выхода. Дверь гримерки распахнулась от удара ноги. Ким Винтер была пьяна в хлам. От нее за версту разило дешевым коньяком и сигаретами, глаза были налиты кровью, а футболка была порвана на плече. Она еле держалась на ногах, но в руках сжимала свои тяжелые палочки Ahead. — Кто тут… кто тут заказывал ритм-секцию, сучки?! — проорала Винтер, врезаясь плечом в косяк. — Винтер, ты с ума сошла?! — Черён побледнела, отступая назад. — Продюсеры сидят в первом ряду VIP-зоны! От этого зависит наш контракт! — Да пошли они… эти продюсеры! — Винтер грязно выругалась, сплюнув прямо на ковролин. — Они ничего не понимают в настоящем звуке! Лиа попыталась перехватить её, забрать палочки, но Винтер с силой оттолкнула вокалистку. Лиа отлетела к стене, больно ударившись локтем. Юна пискнула, подбегая к Лие. Йеджи в этот момент медленно поднялась. Она аккуратно ссадила модель со своих колен, подошла к гитарному чехлу, достала инструмент и перекинула ремень через плечо. Она прошла мимо шатающейся Винтер, даже не взглянув на нее. Ее безразличность к ситуации была абсолютной. Ей было глубоко плевать, в каком состоянии барабанщица, главное – чтобы на сцене стоял инструмент. — Выходим, — бросила Йеджи через плечо. Когда они поднялись на сцену, зал был полон. В VIP-ложе сидели солидные мужчины в дорогих пиджаках с блокнотами. ITZY начали первый трек. Первые два такта прошли нормально, но на третьем Винтер полностью потеряла темп. Она начала отставать, сбивать Черен, смазывать удары. Звук превратился в кашу. Йеджи играла свою партию с каменным лицом, идеально ровно, словно не замечая, что сзади нее рушится музыкальная стена. Ее отстраненность была пугающей: вокруг творился ад, а она просто извлекала идеальные ноты, глядя куда-то поверх голов зрителей. На куплете Винтер окончательно потеряла контроль. Она промазала по малому барабану, палочка выскочила из ее руки и улетела в зал, попав прямо в лицо какому-то парню в первом ряду.  Началась суматоха.  Винтер, вместо того чтобы взять запасную палочку, в ярости поднялась со стула. — Техник! Тварь! Где мой монитор?! Я ничего не слышу! — заорала она прямо в микрофон Черён. Музыка остановилась. Лиа замерла с открытым ртом. Юна судорожно нажала на клавишу, издав глухой, фальшивый звук. Один из продюсеров в VIP-ложе встал, брезгливо поморщился и сделал знак охране. К сцене тут же двинулись двое массивных секьюрити. И тут Винтер окончательно сорвало крышу. — Ах вы, корпоративные ублюдки! — взревела она. Она с силой пнула огромный бас-барабан. Установка Tama стоимостью в несколько тысяч долларов с грохотом повалилась вперед, увлекая за собой стойки с тарелками. Железо взвизгнуло, падая на сцену. Винтер схватила стойку от хай-хэта и швырнула ее в подошедшего охранника. Тяжелый металл рассек мужчине бровь, брызнула кровь. В зале поднялся крик. Охрана скрутила Винтер, повалив еп прямо на обломки барабанов. Она брыкалась, выла, харкала кровью и матом, уламывая всех вокруг. Продюсеры демонстративно покинули ложу. Полный крах. Лиа закрыла лицо руками, ее плечи дрожали от подступающих слез. Юна стояла бледная как смерть, понимая, что их репутации в индустрии настал конец. Черен судорожно собирала свой бас в чехол, боясь, что их сейчас арестуют вместе с барабанщицей. А что делала Йеджи? Пока вокруг ломались инструменты, текла кровь и рушились карьеры, Хван Йеджи спокойно подошла к своему усилителю. Она выключила тумблер питания. Медленно, без единой лишней эмоции, отсоединила кабель от гитары. Скрутила его аккуратными кольцами. Уложила гитару в жесткий кофр, застегнула все замки. Она перекинула кофр через плечо, повернулась к замершим в шоке Юне и Лие и спокойно сказала: — Концерта не будет. Я в бар. Она сошла со сцены, перешагнув через лужу крови из разбитой брови охранника, и растворилась в полумраке клуба. Ее не волновало, что будет с Винтер, что будет с группой, что будет с их будущим. Этот ледяной, железобетонный похуизм был ее главным щитом от боли этого мира. Ей было плевать на всё. До того самого дня, пока Юна не показала ей видео Шин Рюджин. **** Утро понедельника пахло дешевым освежителем воздуха с ароматом «Морской бриз», который ни черта не маскировал стойкий запах перегара, застарелого сигаретного дыма и сырости, въевшийся в стены квартиры Шин Юны. Это была съемная двухкомнатная хрущевка на верхнем этаже пятиэтажки, где вечно тёк потолок, а обои отклеивались от углов, обнажая серый, шершавый бетон. Юна всегда гордилась этим местом – она называла его «штаб-квартирой будущего величайшего рок-н-ролльного комьюнити страны». Сейчас это место больше напоминало морг для нерожденных амбиций. Юна сидела на полу посреди гостиной, поджав под себя ноги. На ней были растянутые домашние штаны с принтом в виде глупых утят и старая толстовка огромного размера. Ее обычно идеально уложенные, яркие волосы сейчас напоминали воронье гнездо, а под глазами залегли тяжелые, серо-фиолетовые тени. Вокруг нее, словно ритуальные артефакты, были разложены три смартфона, один старый планшет с треснувшим экраном и раскрытый ноутбук, вентилятор которого надрывно гудел, выдувая горячий воздух. На экране ноутбука была открыта страница локального музыкального форума «Underground Scene». Юна не обновляла страницу уже минут десять, но заголовок закреплённого треда по-прежнему горел кроваво-красным цветом:  «Шоукейс ITZY в клубе In Rock: Кровавый замес, разбитые барабаны и конец несостоявшейся легенды».  Снизу висел видеоролик — те самые сорок секунд, которые кто-то из зрителей успел снять на телефон из первого ряда. На видео Ким Винтер с диким воем пинает бочку, стойка хай-хэта летит прямо в голову охраннику, а на переднем плане Хван Йеджи с абсолютно каменным, мертвенным лицом отключает кабель от своего Marshall, разворачивается и уходит, словно ее это вообще не касается. — Это не может быть правдой, — прошептала Юна сухими, потрескавшимися губами. Ее голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Это просто… какой-то дурной сон. Сейчас я проснусь. Она потянулась к телефону, чтобы в сотый раз обновить статистику их официального паблика. За последние сорок восемь часов от них отписалось больше трех тысяч человек. Но это было полбеды. В личные сообщения группы непрерывным потоком лился хейт. «Сборище неадекватных малолеток. Надеюсь, вашу барабанщицу посадят». «Йеджи — заносчивая тварь. Видели, как она ушла? Ей вообще насрать на свою группу и на людей. Рок-звезда недоделанная». «Слышал, клуб выставил им счет на три миллиона вон за сломанное оборудование и компенсацию охраннику. Удачи выплатить это с ваших подвальных концертов, нищенки». Юну затрясло. Это был не просто срыв – это была лавина, которая хоронила под собой все, что она строила последние полтора года. Она ведь была той, кто собирал этот состав по кусочкам. Она верила, что они – особенные. Она видела, как Лиа заново учится дышать на сцене, как Черен находит себя в тяжелых риффах. И теперь все это было уничтожено из-за одной пьяной выходки и безразличия их лидера. Дверь в квартиру тихо скрипнула. В прихожую вошла Ли Черен. Она выглядела бледной, серой, словно тень самой себя. Ее пальцы, обычно такие чуткие и аккуратные, судорожно сжимали лямку рюкзака. Она не сняла обувь, просто прошла в комнату и села на край дивана, уставившись в пол. — Лиа звонила, — тихо сказала Черен. Ее голос дрожал. — Ее родители узнали. Кто-то переслал отцу это видео из клуба. Юна резко подняла голову. В глазах девушки вспыхнул панический страх. — И что? Что он сказал? — Забрал у нее ключи от машины. Заблокировал карты. Сказал, что если она еще раз приблизится к этой «подвальной банде проституток и наркоманов», он отчислит ее из университета и отправит учиться в монастырскую школу в провинцию. Лиа заперлась в своей комнате. Она плачет, Юна. Она даже говорить нормально не может. Юна замерла. Внутри нее словно что-то с треском лопнуло. Весь тот хрупкий оптимизм, который она пыталась удерживать в себе все выходные, превратился в пыль. — А Йеджи? — голос Юны сорвался на писк. — Йеджи ты звонила?! — Звонила, — Черён горько усмехнулась.  — Телефон отключен. Или она внесла нас всех в чёрный список. Я ходила к ней на съемную квартиру час назад. Там закрыто. Соседка сказала, что Йеджи ушла вчера вечером с какой-то рыжей девицей из тату-салона и до сих пор не возвращалась. Ей плевать, Юна. Ей на все насрать. Это слово — насрать — подействовало на Юну как детонатор. Она резко вскочила на ноги, опрокинув банку со старым холодным кофе, который тут же растекся темной грязной лужей по ковролину. Юна даже не заметила этого. Она схватила со стола один из телефонов и со всей силы швырнула его в стену. Пластиковый корпус с треском разлетелся на куски, экран покрылся мелкой паутиной трещин. — Да как она может?! — закричала Юна. Её лицо мгновенно стало багровым, из глаз брызнули горячие, злые слёзы. — Как она может так поступать?! Мы же… мы же доверились ей! Я за ней на край света шла! Я умоляла ее играть с нами! Я выбивала эти гребаные площадки, я сутками лизала задницы этим ублюдкам-арт-директорам, чтобы нам дали пятнадцать минут! Пятнадцать минут, Черён! Черён сжалась на диване, испуганно глядя на младшую. Она никогда не видела Юну такой. Юна всегда была солнцем группы – весёлой, неунывающей, готовой перевести любую проблему в шутку. Сейчас перед ней стоял сломленный, разъярённый ребенок, у которого отобрали единственную мечту. — Юна, успокойся, пожалуйста… — попыталась вставить Черен, но ее голос потонул в новом приступе крика. — Не хочу я успокаиваться! — Юна подлетела к ноутбуку и с силой захлопнула крышку, так что пластик жалобно хрустнул.  — Из-за этой сумасшедшей Винтер нас теперь считают отбросами! Нам закрыт вход в любой клуб города! Но Винтер хотя бы была пьяна, у нее мозги отключились! А Йеджи?! Что с Йеджи?! Она стояла там, Черен! Она видела, как эту Ким крутят на полу, видела, как у Лии случилась паническая атака за кулисами! И она просто… собрала гитарку и пошла трахать очередную шлюху в бар! Юна заметалась по комнате, хватаясь за голову. Ее ногти впивались в кожу головы, спутывая волосы еще сильнее. Истерика нарастала как снежный ком, переходя в настоящую, неконтролируемую панику. — У нас долг за аренду базы! — кричала Юна, ее голос сорвался на хриплый лающий сип. — Хозяин «Резонанса» сказал, что если до пятницы мы не отдадим деньги, он продаст наши комбики и твой бас с молотка! Откуда у нас три миллиона вон, Черен?! Откуда?! Мой отец убьет меня, если узнает, что я в это ввязалась! У меня больше ничего нет! Группа – это все, что у меня было! Все! Она упала на колени прямо в лужу разлитого кофе, не обращая внимания на то, как темная жидкость пропитывает ее домашние штаны. Она закрыла лицо руками и зарыдала – громко, навзрыд, с надрывом, от которого у Черен сжалось сердце. Это были слезы абсолютного бессилия. Юна раскачивалась из стороны в сторону, ее плечи судорожно вздрагивали. Черен медленно сползла с дивана, подошла к ней и осторожно обняла со спины, прижимаясь щекой к ее мокрому плечу. — Мы что-нибудь придумаем, Юна… Мы что-нибудь решим. Не плачь, пожалуйста. — Ничего мы не придумаем, — всхлипывала Юна, утыкаясь носом в колени. — Всё кончено. Мы трупы. Нас стёрли. Пока Юна задыхалась от слез в своей хрущевке, Хван Йеджи находилась в совершенно другой реальности. Для нее время словно остановилось. Вторник, три часа ночи. Полутемный, прокуренный бар «Neon Devil» на цокольном этаже старого промышленного здания. Здесь всегда пахло дешевым пивом, хлоркой и мужским потом. На сцене какая-то местная банда лениво пилила скучный блюз, в который никто не вслушивался. Йеджи сидела за самым дальним столиком в углу, где не горела даже неоновая лампа. На ней была всё та же кожаная куртка со сбитыми заклепками. Перед ней стояла наполовину пустая бутылка виски и два тяжелых стакана с растаявшим льдом. Рядом с ней, вплотную прижавшись к её плечу, сидела та самая рыжеволосая девушка из тату-салона, о которой говорила соседка. Ее звали Мина, или как-то так – Йеджи не потрудилась запомнить. Мина что-то увлеченно щебетала, перебирая пальцами по тонкому запястью Йеджи, на котором красовался след от гитарного ремня. Она заглядывала Йеджи в глаза, пыталась поцеловать ее в шею, но натыкалась на непробиваемую стену. Йеджи смотрела сквозь нее. Ее взгляд был прикован к янтарной жидкости в стакане. Внутри девушки была звенящая, мертвенная пустота. Тот самый похуизм, который ее подруги по группе считали предательством, на самом деле был единственной формой выживания. Когда мир вокруг нее рушился, когда люди начинали кричать, плакать или сходить с ума, Йеджи просто… выключала тумблер внутри своей головы. Она уходила на такую глубину своего сознания, куда ни один человеческий голос не мог докричаться. Она знала, что группа уничтожена. Знала, что Лиа сейчас заперта дома под замком своего деспотичного отца. Знала, что Юна, скорее всего, бьется в истерике. Но если бы она позволила себе впустить эти мысли внутрь, если бы она позволила себе почувствовать хоть каплю жалости или вины — эта волна просто раздавила бы ее. Она уже проходила это два года назад, когда ее первая группа распалась из-за наркотиков вокалиста, который украл первую дорогую гитару и сдох в подворотне от передоза. Тогда Йеджи выла от боли неделю. Больше она такой ошибки не совершит. Люди — это хаос. Люди — это боль. Музыка — это математика и чистый звук. Все остальное — белый шум. — Эй, Хван… ты меня вообще слышишь? — Мина надула губы, слегка потянув Йеджи за воротник куртки.  — Ты весь вечер как замороженная. Может, поедем ко мне? У меня есть отличное вино. Йеджи медленно перевела на нее взгляд. Ее кошачьи глаза в полумраке бара казались совершенно черными. В них не было ни капли страсти, ни капли интереса – только холодный, расчетливый цинизм бабницы, которая берет то, что ей предлагают, просто чтобы занять время. — Поехали, — коротко бросила Йеджи. Ее голос был хриплым от сигарет. Она поднялась, бросила на стол несколько мятых купюр, даже не считая, и пошла к выходу, не дожидаясь девушки. Ей было плевать, идет та за ней или нет. Ей было плевать на то, что завтра среда, и это день, когда у них должна была быть главная репетиция недели. **** Репетиционная база «Резонанс» встретила Черен и Юну зловещей тишиной. Обычно по средам отсюда на всю улицу доносился гул баса и грохот ударных. Сегодня здесь было тихо, как на кладбище. Юна пришла первой. Она настояла на том, что они должны прийти. Ее глаза были опухшими, она постоянно шмыгала носом, но в движениях появилась какая-то лихорадочная, болезненная решимость. Она притащила с собой веник, совок и несколько больших мусорных пакетов. Когда Черен открыла железную дверь ключом, который ей чудом удалось сохранить, перед ними предстала картина их собственного апокалипсиса. Ударная установка Ким Винтер по-прежнему лежала на боку. Пластик на малом барабане был пробит – видимо, кто-то наступил на него тяжелым ботинком во время драки. Повсюду валялись осколки пивных бутылок, обрывки проводов и сорванные плакаты. Юна молча прошла в центр комнаты, опустилась на корточки и начала собирать осколки стекла голыми руками. — Юна, осторожно, порежешься, — тихо сказала Черен, подбегая к ней и пытаясь забрать крупный кусок бутылочного горлышка. — Плевать, — огрызнулась Юна, но ее голос тут же сорвался.  — Я уберу здесь все. Я отмою этот гребаный пол. Мы не закроемся. Я не позволю этой суке Винтер и этой эгоистке Йеджи уничтожить то, что принадлежит нам. Она собирала стекло с такой яростью, словно пыталась стереть из памяти события субботы. Один из осколков полоснул ее по указательному пальцу. Выступила темная, густая кровь. Юна даже не поморщилась – она просто вытерла палец о свои джинсы, оставив на ткани бурый след, и продолжила собирать мусор. Черен вздохнула и начала поднимать стойки тарелок. Инструменты были повреждены, но не безнадежно. Всё можно было починить, если бы у них были деньги. И если бы у них был лидер. В районе четырех часов дня дверь базы снова скрипнула. Юна резко обернулась, ожидая увидеть хозяина студии с требованием освободить помещение. Но на пороге стояла Лиа. Она выглядела ужасно. Никакого макияжа, бледная кожа, огромные синяки под глазами. На ней было простое черное пальто, застегнутое до самого подбородка. Она вошла медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. — Лиа! — Юна бросила веник и подбежала к ней, крепко обнимая за талию.  — Ты как?! Как ты выбралась?! — Сбежала через окно в ванной, пока отец был на работе, — слабо улыбнулась Лиа, хотя эта улыбка больше напоминала судорогу. Она обняла Юну в ответ, а затем посмотрела на Черен.  — Мой телефон все еще у него. Я пришла сказать… я не уйду из группы. Мне плевать на его деньги. Если он отчислит меня – пусть. Я найду работу. Буду мыть полы, разносить кофе, но я не брошу музыку. Черен подошла к ним, и они замерли втроем посреди разгромленной студии – три сломленные, но не сдавшиеся девушки, которые отчаянно цеплялись друг за друга в этом шторме. — Но где Йеджи? — спросила Лиа, оглядывая пустую комнату.  — Она… она так и не выходила на связь? Юна стиснула зубы, ее лицо снова исказилось от гнева. — Ее нет. И не будет. Она стерла нас из своей жизни, Лиа. Для нее мы были просто временным развлечением. Она сейчас развлекается с какой-то девкой и в ус не дует, пока мы тут кровью умываемся. **** Четверг стал днем, когда поведение Йеджи пересекло все возможные границы профессиональной этики. В полдень Юна, Лиа и Черен сидели на ступеньках у входа на репетиционную базу. Они ждали хозяина, чтобы умолять его о отсрочке платежа. В этот момент к зданию подкатило старое, поцарапанное такси. Задняя дверь открылась, и из машины вышла Хван Йеджи. Юна резко вскочила со ступенек, ее кулаки сжались до белизны. Лиа придержала ее за локоть, но сама смотрела на гитаристку взглядом, полным глубокой, разочарованной горечи. Йеджи выглядела так, словно ничего не произошло. На ней были те же шмотки, на шее виднелся свежий засос – багровое пятно, которое она даже не пыталась скрыть под воротником. Ее волосы были небрежно собраны в хвост, в зубах дымилась сигарета. Она шла к дверям базы ленивой, покачивающейся походкой, держа руки в карманах куртки. У нее даже не было с собой гитары. Она остановилась в двух шагах от девочек, выпустив струю дыма им прямо в лица. Ее взгляд скользнул по их уставшим, заплаканным лицам с абсолютным, леденящим равнодушием. — Привет, — коротко бросила она, словно они расстались вчера после отличной репетиции.  — База открыта? Мне нужно забрать свой педалборд и запасные струны. Юна не выдержала. Она сделала шаг вперед и со всей силы толкнула Йеджи в грудь. Толчок был слабым – Юна была истощена физически и морально, – но Йеджи все равно качнулась назад, ее брови удивлённо поползли вверх. — Твой педалборд?! — закричала Юна, ее голос сорвался на визг, эхо которого разнеслось по грязному переулку.  — Ты пришла сюда только за своими грёбаными педалями?! Хван Йеджи, ты вообще человек или у тебя вместо сердца кусок льда?! Йеджи медленно достала сигарету изо рта, стряхнула пепел прямо на ботинок Юны и посмотрела на неё сверху вниз. Ее лицо оставалось абсолютно спокойным, на нем не дрогнул ни один мускул. Это безразличие бесило сильнее любых оскорблений. — Юна, не ори, — тихо и холодно произнесла Йеджи.  — Твой крик ничего не изменит. Группы больше нет. Винтер под следствием, клуб выставил иск. Если вы хотите сидеть здесь и плакать — ваше право. Я реалист. Проект закрыт. Я забираю свои вещи и ухожу. — Реалист?! — Лиа поднялась со ступеньки, ее голос дрожал от сдерживаемой ярости.  — Ты не реалист, Йеджи. Ты трусиха и эгоистка. Мы доверились тебе. Юна отдала этой группе всю себя. Черен рискует вылететь из консерватории. Я… я из дома сбежала ради этого! А ты просто разворачиваешься и уходишь, когда стало тяжело? Ты хоть понимаешь, что ты нас предаёшь? Йеджи перевела взгляд на Лию. На секунду – всего на одну неуловимую секунду. В глубине ее кошачьих глаз мелькнула какая-то темная, болезненная тень. Но она тут же исчезла, сменившись привычной маской циничного безразличия. Йеджи слишком хорошо знала, что бывает, если проявить слабость. Если она сейчас начнет оправдываться, если обнимет их, если разделит их боль – она сломается. А Хван Йеджи не ломается. Она просто уходит. — Я никого не предавала, — отчеканила Йеджи, бросив окурок под ноги и раздавив его носком ботинка.  — Я обещала вам играть музыку. Музыки больше нет. Остальное – ваши личные проблемы. Пропустите меня на базу. Черен, которая все это время молчала, тихо встала перед дверью, загораживая проход. Ее мягкое лицо сейчас выглядело суровым и решительным. — Ты не войдёшь туда, Йеджи. Твои вещи внутри. Но ты заберешь их только тогда, когда мы решим вопрос с арендой. Ты обязана оплатить свою часть долга. Мы не будем платить за тебя, пока ты шляешься по барам и трахаешь девок. Йеджи посмотрела на Черен, затем на Юну, которая тяжело дышала, с трудом сдерживая новый приступ слез, и наконец на Лию. Она горько, едва заметно ухмыльнулась. — Ладно, — бросила Йеджи. — Оставляйте педали себе. Продайте их, если вам не хватает на жизнь. Мне плевать. Она развернулась на каблуках и пошла прочь по переулку, даже не обернувшись. Она уходила, оставляя за собой три разбитых сердца, разгромленную базу и полтора года общих надежд. Ее безразличие к ситуации казалось странным до безумия, монументальным и жестоким. Она не знала, что ровно через три дня Юна, листая ленту ТикТока в попытках отвлечься от депрессии, наткнется на видео Шин Рюджин. И этот вирусный, яростный ритм станет единственным, способным пробить железную броню Хван Йеджи и заставить еп вернуться в этот ад, чтобы начать все сначала.