Ненавижу твой ритм

Когда в следующую субботу в двенадцать часов дня железная дверь «Резонанса» осталась закрытой, Хван Йеджи впервые в жизни почувствовала, как под ногами разверзлась пустота. Шин Рюджин не приехала. Она не приехала ни в час, ни в два. Она не ответила на СМС от Юны, сбросила звонок от Лии и стерла три длинных деловых письма от Черен, которые та отправляла на ее рабочую почту. Рюджин просто… исчезла, захлопнув за собой дверь своего изолятора так же резко, как и в первый раз. Та безумная, идеальная репетиция, где их музыкальные ДНК сплелись в один смертоносный узел, показалась девочкам коллективным бредом, сном, вызванным нехваткой кислорода в сыром подвале. Рюджин вернулась в свой ад. Тот субботний драйв, когда она выплеснула всю свою ярость в пластик малого барабана, оставил после себя лишь выжженную пустыню и чудовищный, парализующий откат. Ее тревожность вернулось с утроенной силой. Огромный родительский дом на этаж ниже продолжал содрогаться от ежевечерних скандалов отца и матери. Крики, звон бьющегося хрусталя и ядовитый шепот проникали сквозь три слоя звукоизоляции, заставляя Рюджин часами сидеть на полу в углу комнаты, поджав колени к груди. Она увеличила дозу анаприлина. Ее пальцы постоянно подрагивали, а в кармане карго теперь всегда лежали две дежурные пластинки транквилизаторов. Рюджин задыхалась. Ей было тошно от мысли, что она позволила себе слабость – позволила чужим людям, этой нищей подвальной банде ITZY, увидеть ее настоящую, уязвимую, потную, задыхающуюся от адреналина за установкой. — Пошли они все нахуй, — хрипло шептала Рюджин в темноту своей комнаты, затягиваясь очередной коричневой сигаретой Chapman со вкусом шоколада.  — Я не буду частью этого цирка. Я соло-музыкант. Я ни от кого не завишу. Она включила режим изоляции от всех, от своей боли. Если кто-то в университете пытался подойти к ней, чтобы спросить про пропущенные лекции, она смотрела сквозь них ледяным, мёртвым взглядом и проходила мимо, даже не замедляя шаг. Ее игнор стал осязаемым, как глухая стена. Она не отвечала на сообщения неделями. Месяцами. Диалоги с Юной, Лией и Черен висели в ее мессенджерах нечитанными, покрываясь виртуальной пылью. Но при этом ее виртуальная жизнь продолжала бурлить. Рюджин должна была поддерживать иллюзию своей безупречности. Почти каждые три дня она выкладывала в ТикТок новые пятнадцатисекундные ролики. На видео она была все той же дерзкой, уверенной в себе синеволосой звездой. Она крутила палочки на пальцах, лениво улыбалась в камеру под веселые инди-поп треки и технично стучала каверы на кастомной электронной установке Roland. Ее просмотры росли, фанаты в комментариях пускали слюни, называя Шин «идеальной рок-королевой». И никто из этих сотен тысяч людей не знал, что после того, как загоралась надпись «видео загружено», Рюджин швыряла телефон в кровать, сползала по стене на пол и судорожно разжёвывала горькую таблетку, пытаясь остановить бешеный стук сердца. ***** Группа ITZY медленно сходила с ума от этого молчания. Хуже всех было Йеджи. Ее щит безразличия был разнесен в щепки Шин Рюджин на той самой репетиции. Теперь, когда барабанщица устроила им месячный игнор, Йеджи чувствовала себя униженной, растоптанной и брошенной. Но самое страшное – внутри ее закрытого сознания каждую ночь всплывал один и тот же образ. Она видела, как Рюджин со злостью вбивает бочку, как ее рельефные плечи ходят под черной толстовкой, как синие волосы липнут к потному лбу. Йеджи часами залипала в ТикТоке, пересматривая новые видео Рюджин по кругу. Девушку это бесило до судорог. Она видела эту фальшивую, коммерческую полуулыбку барабанщицы на экране и хотела разбить телефон о стену. — Тварь… Какая же ты лицемерная тварь, Шин, — рычала Йеджи в пустой комнате, затягиваясь сигаретой.  — Сидишь там, кривляешься на камеру, пока мы тут базу караулим. Юна и Лиа не сдавались. Они заставляли Йеджи писать Рюджин снова и снова. Они создавали новые аккаунты, пытались пробиться через спам-фильтры. Юна писала сценарии сообщений, Лиа выстраивала финансовые планы, а Йеджи, наступая на горло собственной гордости, отправляла эти тексты на почту и в СМС Рюджин. Это была грязная, унизительная работа просителя, которую Йеджи ненавидела всей душой. Йеджи: «Шин. Мы перевели предоплату за тарелки на счет магазина. Они ждут тебя. Хватит страдать хуйнёй и прятаться. Твоё место здесь, за реальной установкой. Ответь мне». Йеджи: «Шин Рюджин, ты трусиха. Ты испугалась того, что произошло на базе. Ты поняла, что со мной твои интернет-фильтры не работают. Ты сыграла гениально, и ты это знаешь. Не зарывай свой талант в этот дешёвый ТикТок. Ответь». Рюджин видела эти сообщения. Текстовые уведомления всплывали на ее экране, пробивая защиту. Каждый раз, когда она читала строчки Йеджи, ее тревожность сменялась дикой, обжигающей злостью. Но вместе со злостью внутри нее, где-то глубоко в подкорке, начинало ворочаться другое, пугающее и навязчивое чувство. Желание вернуться. Это было похоже на зуд в ампутированной конечности. Рюджин садилась за свою дорогую, бесшумную электронную установку Roland, ударяла палочкой по резиновому пэду и чувствовала лишь мертвый, пластмассовый отскок. В наушниках звучал идеальный, стерильный студийный звук, но в нем не было жизни. Не было той сырой, грязной, удушающей энергетики подвала. Не было жирного, качающего баса Черен, который вибрировал в полу. И, самое главное, не было этого сумасшедшего, агрессивного овердрайва гитары Йеджи, который резал воздух как бритва. Рюджин ловила себя на том, что во время съёмок новых роликов она мысленно подстраивает свой ритм под риффы Йеджи. Она помнила каждую секунду их совместной игры. Музыкальный резонанс, который они создали в ту субботу, сидел в её голове как вирус. Она ненавидела Йеджи за то, что та лишила её покоя, лишила безопасного бункера одиночества.  Хван Йеджи прописалась в ее мыслях, заставляя Рюджин чувствовать себя неполноценной без этой грязной, подвальной гитары. **** Прошел ровно тридцать один день. Снова суббота. Рюджин сидела в своей комнате. Снизу доносились приглушенные звуки очередного семейного ужина, который уже через полчаса должен был перерасти в грандиозный скандал – отец снова начал говорить своим холодным, приказным тоном. Тревога Рюджин нарастала, пальцы леденели, сигареты казались горькими как полынь. На столе завибрировал телефон. На экране высветилось очередное СМС с незнакомого номера, но Рюджин уже наизусть знала этот рваный, агрессивный стиль изложения. От: Хван Йеджи «Это последнее, что я тебе пишу, Шин. Контракт аннулирован. Деньги из магазина мы забрали. Юна нашла другую ударницу из консерватории, знакомую Черен. Она играет чище тебя и не устраивает истерик. Сегодня в шесть вечера у нас первый закрытый прогон с ней. Я просто хотела сказать, что ты оказалась обычной интернет-пустышкой. Ты испугалась реальной сцены и свалила поджимать хвост к своим подписчикам. Живи в своём фальшивом мире, Шин Рюджин. Ты никто для настоящей музыки. Прощай». Рюджин дочитала сообщение, и внутри нее словно что-то с треском лопнуло. Лавина адреналина, копившаяся весь этот месяц, прорвала плотину тревожного расстройства. Ее эго, ее профессиональная гордость барабанщицы, музыкальная сущность были оскорблены так изощрённо и грубо, что она потеряла контроль над собой. Другая ударница?! Чище играет?! Интернет-пустышка?! Рюджин вскочила с кресла, опрокинув банку с пеплом. Ее лицо горело, глаза налились кровью. Она схватила телефон окровавленными от содранных заусенцев пальцами и яростно, со всей силы застучала по экрану. Она больше не собиралась молчать. Она собиралась уничтожить Хван Йеджи её же оружием – нефильтрованной грубостью. Рюджин (17:12): «Слышь, Хван Йеджи, ты совсем берега попутала со своей подвальной сектой?! Какая, нахуй, ударница из консерватории?! Эта вялая лабушка, которая будет стучать вам академические четверти под твой кривой овердрайв?! Да вы без меня – просто три калеки и караоке-клуб! Ты месяц заваливала мою почту своими нищенскими подачками, умоляла меня вернуться, строила из себя сталкершу конченую, а теперь решила дешёвый шантаж включить?!» Рюджин (17:14): «Да мне похуй на твой контракт и на твои вонючие тарелки! Я за этот месяц заработала на стримах больше, чем твоя группа соберет за всю свою жалкую жизнь по провинциальным ДК! Твой подвал на автомойке пахнет бомжами и тухлятиной, а ты сама – заносчивая, сухостоящая сука со сломанным стилем, которая умеет только шлюх в туалетах клеить! Ты думала, я испугалась?! Да я срать хотела на тебя и на твой Marshall!» Рюджин (17:15): «Вы нашли мне замену? Отлично! Играйте со своей консерваторской овечкой, сосите лапу и кусайте локти, когда будете пересматривать мои видео! Я приеду сегодня на вашу всратую базу ровно в шесть. Не ради тебя, Хван, и не ради твоего контракта. Я приеду, чтобы лично плюнуть в твою замороженную морду, забрать свой рюкзак, который я там оставила, и посмотреть, как твоя новая драммерша обосрется на первом же синкопированном переходе. Жди меня, заносчивая тварь. Война не закончилась». Рюджин швырнула телефон в карман карго, схватила со стола свои стёртые деревянные палочки, засунула их в задний карман джинс и вылетела из комнаты, с грохотом захлопнув дверь мансарды. Снизу, из кухни, отец что-то крикнул ей вслед, но Рюджин было уже абсолютно, тотально насрать. Шторм начался, и она летела прямиком в его эпицентр. Звук финального удара по крэшу не ушел в пустоту – он остался вибрировать в низких перекрытиях потолка бывшей автомойки, отдаваясь в железных стойках и обрывках коммутации на полу.  Гул затихающего гитарного фидбэка из стека Marshall медленно растворялся в сыром воздухе, сменяясь тяжёлым, хриплым человеческим дыханием. Все четыре участницы замерли на своих позициях, словно окаменевшие фигуры на поле боя.  Шин Юна стояла, мертвой хваткой вцепившись в пластиковый корпус своего Korg, ее глаза были огромными, а рот приоткрыт в немом шоке.  Лиа медленно опустила руку с микрофоном, ее плечи судорожно вздымались под плотным чёрным пальто.  Ли Черён тяжело опиралась на свой бас, чувствуя, как её пальцы, стёртые о толстую металлическую обмотку струн, мелко и непрерывно дрожат. Это был не просто сыгранный трек. Это был коллективный экзорцизм, в котором они выплюнули всю накопившуюся за этот месяц боль, нищету, страх и разочарование. Но страшнее всего было то, что происходило в самом центре этой звуковой воронки. Шин Рюджин сидела за установкой Tama, низко опустив голову. Синие короткие пряди волос, мокрые от пота, полностью закрывали ее лицо. Стертые деревянные палочки, которыми она только что уничтожала пластик томов, с глухим стуком вывалились из ее ослабевших пальцев и покатились по ободу малого барабана. Ее грудная клетка ходила ходуном, но этот ритм больше не имел отношения к музыке. Это был ритм удушья. Внутренний маятник ее тревожного расстройства, раскачанный до предела семейным скандалом, ночной бессонницей и дикой, яростной перепалкой с Йеджи, сорвался с петель. Тот огромный заряд адреналина, который удерживал её в вертикальном положении и заставлял молотить по железу с силой отбойного молотка, испарился в одну секунду, оставив после себя лишь выжженную, леденящую пустоту. Рюджин почувствовала, как комната резко перевернулась. Серые бетонные стены «Резонанса» сорвались со своих мест и начали стремительно сужаться, превращаясь в ту самую душную школьную кабинку туалета, в которой она задыхалась два года назад. Воздух в подвале мгновенно стал густым, горячим, пахнущим гарью и серой. Она попыталась сделать вдох, но ее гортань словно пережали невидимые, железные пальцы. Лёгкие горели так, словно в них залили расплавленный свинец. — Кхэ… — глухой, сиплый звук вырвался из её груди. Рюджин судорожно вцепилась руками в края стула барабанщика. Ее тело начала сотрясать крупная, неуправляемая, видимая глазом дрожь. Ногти впились в потёртый кожзаменитель так, что под ними лопалась кожа. В ушах нарастал жуткий, высокочастотный писк, который полностью заглушил все остальные звуки. Перед глазами поплыли тяжёлые, жирные чёрные пятна, размывая силуэты Юны и Лии. — Рюджин? — Юна сделала робкий шаг вперед, её гнев мгновенно испарился, уступив место испугу.  — Эй… ты чего? Всё нормально? Барабанщица не ответила. Она не могла. Она медленно сползла со стула, ее колени подкосились, и она тяжело рухнула прямо на бетонный пол, в грязную лужу от мокрых ботинок Йеджи. Рюджин забилась в угол между бас-бочкой и стойкой хай-хэта, обхватив голову руками. Ее пальцы судорожно впивались в синие волосы, выдирая пряди с корнем. Она раскачивалась из стороны в сторону, ее рот был широко открыт в беззвучном крике, а из глаз непрерывным потоком текли злые, горькие и абсолютно беспомощные слёзы. Это была изнанка её хвалёной гордости. Гордость умерла, обнажив израненную, задыхающуюся от паники девятнадцатилетнюю девочку, которую собственный разум заживо закапывал под бетонный пол. — Боже мой… Что с ней?! — Лиа побледнела как смерть, отступая на шаг назад и роняя микрофон.  Тяжёлый пластик с грохотом ударился о сцену, издав в колонках противный, оглушительный свист.  — Юна, Черён, сделайте что-нибудь! Вызовите скорую! — У нее… у нее приступ, — Черён испуганно закрыла рот ладонью, её консерваторское хладнокровие трещало по швам.  — Я видела такое у девочек перед экзаменами… Она задыхается! Юна судорожно полезла в карман за телефоном, ее пальцы не попадали по экрану, из глаз тоже брызнули слёзы от паники. Весь этот хаос, крики девочек и писк колонок только сильнее закручивали спираль тревоги в голове Рюджин. Она задыхалась все сильнее, губы начали синеть, а сердце колотилось с такой скоростью, что казалось, оно вот-вот прожжёт рёбра. И тут сквозь этот панический туман прорезался силуэт. Хван Йеджи двигалась без единого звука. Её Stratocaster с глухим стуком лег на пол сцены – Йеджи бросила свой бесценный инструмент, даже не потрудившись выключить комбик, что для нее всегда было немыслимым грехом. Она сделала три быстрых шага, бесцеремонно оттолкнула плечом паникующую Юну так, что та отлетела к дивану, и опустилась на колени прямо в грязную воду перед Рюджин. Йеджи не была медиком. Она не знала правил первой помощи при психических расстройствах. Но она была диким волком, который слишком хорошо знал, что такое загонять боль внутрь и задыхаться от собственного бессилия. Она видела эту изнанку у себя в зеркале каждую ночь после того, как уходила из баров. — Назад все, — ледяным, непреклонным тоном бросила Йеджи через плечо, даже не оборачиваясь к группе.  — Юна, выключи этот грёбаный микрофон. Лиа, Черён – выйдите наверх. Быстро. Живо, блять, я сказала! Ее авторитет лидера сработал безотказно. Юна судорожно бросилась к пульту и вырубила тумблеры. Звуковой свист прекратился. Лиа, придерживая плачущую Юну за плечи, потянула ее к выходу из подвала. Черен, бросив последний испуганный взгляд на Рюджин, поспешно ушла вслед за ними. Тяжёлая железная дверь со скрипом закрылась, отрезав подвал от внешнего мира. Остался только монотонный стук дождя по козырьку. Йеджи повернулась к Рюджин. Барабанщица продолжала биться в углу, её ногти уже расцарапали кожу на шее до крови. — Шин, — тихо, но твердо позвала Йеджи.  — Шин Рюджин, посмотри на меня. Рюджин не слышала. Она выла, ее тело сводило судорогами от нехватки кислорода. Тогда Йеджи перешагнула через педаль бочки, втиснулась в это узкое пространство между стойками, села на колени прямо напротив нее и силой перехватила её запястья. Руки Рюджин были ледяными, мокрыми и жёсткими, как стальные прутья. Барабанщица попыталась вырваться, она рванулась назад, ударившись спиной о том-том, который издал глухой, жалобный звон. — Пусти… пусти меня, тварь… — сквозь хрип и слёзы выдавила Рюджин, ее взгляд был абсолютно диким, невидящим.  — Не трогай… меня… я убью тебя… — Не убьёшь, Шин. Силы сначала накопи, — Йеджи не отпустила ее. Она сжала руки еще сильнее, преодолевая сопротивление, и силой прижала ладони девушки к собственной груди – туда, где под тонкой черной тканью футболки ровно, тяжело и мерно билось ее сердце. Йеджи наклонилась вперед, почти касаясь своим лбом лба Рюджин. Ее кошачьи глаза, обычно холодные и отрешённые, сейчас смотрели прямо в зрачки Рюджин с такой монолитной, железобетонной уверенностью, которая могла бы остановить падающий поезд. В этом взгляде не было жалости – жалость Рюджин бы возненавидела. В нем была глубокая, уязвимая понятливость. — Дыши со мной, Шин, — приказала Йеджи, и ее голос прозвучал удивительно низко и мягко, полностью лишившись прежнего яда.  — Смотри на мои глаза. Не закрывай их. Смотри на меня. Рюджин судорожно всхлипнула, ее взгляд на секунду сфокусировался на хищном разрезе глаз гитаристки. — Я… я не могу… — просипела Рюджин, из ее рта вылетела слюна пополам со слезами.  — Воздуха… нет… его нет здесь… — Есть здесь воздух. Я его дышу, и ты будешь, — Йеджи сделала глубокий, демонстративный, очень медленный вдох через нос, так что ее грудная клетка под ладонями Рюджин высоко поднялась.  — Давай. Вместе со мной. Вдох. На четыре счета. Раз… два… три… четыре. Рюджин попыталась повторить. Ее грудь дернулась, она сделала короткий, рваный глоток воздуха и тут же зашлась в новом приступе кашля, голова девушки бессильно упала на плечо Йеджи.  Гитаристка не отстранилась. Она обвила руками ее вздрагивающие плечи, прижимая Рюджин к себе так крепко, словно пыталась силой своего тела удержать разваливающийся на куски разум. От Йеджи пахло сигаретным дымом, кожей и ментолом – этот резкий, земной запах подействовал на Рюджин как заземление. — Спокойно, Шин. Я здесь. Никто тебя не тронет, — Йеджи медленно гладила ее по мокрой спине, продолжая мерно и глубоко дышать ей прямо в ухо.  — Твой отец далеко. Твои подписчики далеко. Весь этот грёбаный мир за дверью. Здесь только ты, я и эта всратая Tama. Ничего больше нет. Дыши. Раз… два… три… четыре. **** Они сидели так на грязном бетоне подвала минут пятнадцать. Дождь за окном продолжал шуметь, смывая неоновую грязь с улиц. Постепенно, сантиметр за сантиметром, судороги в теле Рюджин начали утихать. Ее дыхание из свистящего и рваного медленно становилось более глубоким, ровным. Лежа на плече Йеджи, она слышала, как бьётся сердце гитаристки – этот стук был монотонным, тяжелым и надежным, как метроном. Паническая атака отступала, оставляя после себя лишь всепоглощающую, свинцовую физическую слабость. Рюджин чувствовала себя так, словно ее пропустили через гигантскую мясорубку. Каждая мышца болела, в голове царила тупая, серая пустота. Она медленно отстранилась от Йеджи. Ее руки соскользнули с груди гитаристки. Рюджин опустила взгляд на свои колени, чувствуя, как к горлу подступает новая волна – на этот раз волна жгучего, невыносимого стыда. Ее броня была уничтожена. Она, великая соло-барабанщица Шин Рюджин, которая посылала всех и игнорила месяцами, только что валялась в ногах у Хван Йеджи, плакала, выла и держалась за куртку как маленький, испуганный ребёнок. — Зачем ты… это сделала? — тихо, едва слышно спросила Рюджин, не поднимая головы. Ее голос был совершенно чужим, севшим и разбитым.  — Ты же… должна была радоваться. Ты же ненавидишь меня. Ты хотела, чтобы я извинялась. Йеджи молча дотянулась до кармана своей куртки, достала пачку сигарет, выудила одну и зажигалку. Она прикурила, сделала глубокую затяжку и протянула сигарету Рюджин. Барабанщица неохотно подняла руку, ее пальцы все еще мелко дрожали, и перехватила фильтр. Вкус ментола смешался с солью слёз. Йеджи прислонилась головой к ободу бас-барабана, глядя куда-то в темный угол потолка. На лице снова застыло выражение глубокой, летаргической отстраненности, но это больше не был тот агрессивный похуизм, которым она швырялась в переулке. Это была тишина двух выживших в одной катастрофе. — Я не ненавижу тебя, Шин, — спокойно произнесла Йеджи, выпускай струю дыма.  — И извинений твоих мне не надо. Я не дура. Я видела твой ТикТок, и я видела, как ты сейчас играла. Ты играла так, словно хотела сдохнуть прямо за этой установкой. Словно тебе жить тошно. Я этот звук из тысячи узнаю, потому что я сама так играю последние три года. Рюджин замерла с сигаретой у губ. Она медленно повернула голову и посмотрела на Йеджи в профиль. В полумраке подвала Хван Йеджи больше не казалась заносчивой рок-принцессой. Она выглядела уставшей, бледной, с тёмными кругами под глазами и шрамами на костяшках. — У тебя… часто такое бывает? — тихо спросила Рюджин, кивнув на пол, где она только что билась. — Паничка? Нет, — Йеджи горько ухмыльнулась.  — У меня другая хрень. Я просто выключаюсь. Когда вокруг меня люди начинают орать, плакать или предавать друг друга, у меня внутри просто… тумблер щёлкает. Я перестаю их слышать. Перестаю чувствовать. Мне становится тотально насрать на все.  Девочки думают, что я эгоистка. Что я тварь, которой плевать на их жизни. А я просто… боюсь, Шин. Боюсь, что если я впущу этот хаос внутрь себя хоть на секунду, он меня сожрет. Так же, как тебя сейчас. Рюджин сделала затяжку, чувствуя, как тёплый дым немного успокаивает дрожь в желудке. Слова Йеджи попали точно в цель, пробив последние остатки цинизма. Они были одинаковыми. Два глубоких интроверта, два изломанных одиночества, которые выстроили вокруг себя железобетонные стены – одна из грубого безразличия, другая из агрессивного игнора. И только музыка была их общей, легальной зоной уязвимости. — Мой отец… — Рюджин сглотнула тяжёлый ком в горле, голос задрожал, но она заставила себя продолжить. Ей впервые в жизни захотелось сказать это вслух живому человеку.  — Он урод. Он каждый вечер орет на мать. Он бьёт посуду. Он заставляет меня бросить барабаны и пойти работать в банк. Он сказал, что если я не подпишу документы после этих выходных, то выбросит мою установку на помойку и вышвырнет меня из дома. Я… я ненавижу его, Йеджи. Я ненавижу их обоих. Я каждую ночь сижу в этих наушниках, курю этот грёбаный шоколадный Chapman и молюсь, чтобы они просто замолчали. У меня нет никого. Ни одного друга. Если мне станет хреново в три часа ночи – мне некому позвонить. Вообще некому. Йеджи медленно повернула голову. Она посмотрела на Рюджин долгим, внимательным взглядом. Затем она протянула руку, забрала у нее догоревшую сигарету, потушила о бетонный пол и достала из кармана свой рабочий телефон – тот самый, с которого писала ей весь месяц. Она разблокировала экран, открыла настройки контактов и протянула аппарат барабанщице. — Забивай номер, Шин, — тихо, но твердо сказала Йеджи.  — Мой личный. Не тот, который тебе Юна слила. Его знают только Лиа и Черен. Рюджин удивленно посмотрела на телефон, затем на Йеджи. — Зачем? — Затем, что если тебе станет хреново в три часа ночи от криков твоего ублюдка-отца или от твоей панички – ты наберёшь этот номер. Я не обещаю, что буду сопли тебе вытирать, ты знаешь мой характер. Но я подниму трубку. И я буду слушать твой бред до тех пор, пока ты не уснёшь. Поняла меня, интернет-звезда? Рюджин смотрела на Хван Йеджи, и в ее груди впервые за этот долгий, серый и удушливый месяц разлилось странное, непривычное и пугающее тепло. Это тепло не имело отношения к тревожному расстройству. Это было чувство… безопасности. Настоящей, живой безопасности, которую невозможно было купить за донаты в ТикТоке или скрыть за пластмассовым звуком электронной Roland. Она взяла телефон из рук Йеджи и дрожащими пальцами вбила свой личный номер, подписав его просто: «Рю».