Ненавижу твой ритм

В пятницу вечером в доме Рюджин случился самый страшный скандал за последние полгода. Отец узнал, что она отказалась подавать документы на стажировку в банк, которую он ей устроил. Крики снизу начались в восемь вечера. Отец орал так, что казалось, вибрировали стекла на мансардном этаже. Он поднялся к ней в комнату, выбил дверь ногой, ворвался внутрь, сорвал наушники с ее головы и швырнул их в стену. — Ты будешь делать то, что я скажу, ничтожество! — кричал он, его лицо было багровым от ярости.  — Твои барабаны — это мусор! Ты позоришь мою фамилию своими видео в интернете! Если после этих выходных ты не подпишешь документы — я выброшу твою японскую установку на помойку, заблокирую твой счёт и вышвырну тебя из этого дома на все четыре стороны! Ты никто без моих денег! Никто! Мать стояла в коридоре, закрывая лицо руками и тихо всхлипывая, даже не пытаясь заступиться за дочь. Когда отец ушёл, с грохотом захлопнув дверь дома так, что на втором этаже задрожала неоновая лента, Рюджин осталась сидеть на полу возле своей перевернутой Roland. Её тело сотрясала крупная, неуправляемая дрожь. Это была сильнейшая паническая атака. Воздух застревал в горле, легкие горели, перед глазами плыли чёрные пятна. Она судорожно потянулась к столу, смахнула оттуда чашку с холодным кофе, которая с треском разбилась о пол, нашла пластинку анаприлина и дрожащими пальцами выдавила две таблетки. Она заглотила их, уткнувшись лбом в колени и пытаясь просто дышать. В этот самый момент её телефон, лежащий на кровати, снова коротко пискнул. Это было очередное СМС. Рюджин медленно, словно через силу, подняла голову. Ее глаза были налиты кровью, по щекам текли злые, горькие слёзы. Ей было так плохо, как не было никогда в жизни. Ее собственный дом был адом. Родители были чудовищами. Ее будущее было уничтожено. Она взяла телефон.  Отправитель: Хван Йеджи. Йеджи (21:14): «Это последнее сообщение, Шин. Суббота. Завтра. В двенадцать часов дня. Адрес ты знаешь — старая автомойка на окраине. Если ты приедешь и сыграешь с нами один сет, и после этого скажешь, что мы дерьмо, а ты выше этого – я удалю все свои аккаунты, публично извинюсь перед тобой в ТикТоке и признаю, что ты круче меня. Одна репетиция. Покажи свой характер, или ты реально способна только прятаться в своей уютной комнате от реальной жизни?». Рюджин смотрела на этот текст сквозь пелену слез. И вдруг внутри ее измученного, доведённого до предела тревожного сознания что-то перемкнуло. «Спрятаться в уютной комнате?» «От реальной жизни?» Да Хван Йеджи понятия не имеет, от чего она здесь прячется! Она понятия не имеет, какой ад творится за стенами этой «уютной комнаты» каждый грёбаный день! Рюджин вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Ее зубы сжались с такой силой, что заболели челюсти. В её глазах, вместо панического страха, вспыхнуло дикое, сумасшедшее упрямство зверя, которого загнали в угол. Ей нечего было терять. Отец хочет выбросить её барабаны? Пусть пробует. Но сначала она докажет этой заносчивой рок-принцессе из подвала, что Шин Рюджин – это не просто интернет-картинка. Она приедет на эту чёртову автомойку. Она сядет за эту разбитую установку. И она разнесёт это подвальное эго Хван Йеджи в мелкие щепки, заставив её извиняться на коленях перед всем интернетом. Она выплеснет всю свою ненависть к родителям, всю свою тревогу и всю свою злость в этот живой удар. Она яростно застучала по экрану, отправляя свой финальный ответ перед штормом: Рюджин (21:20): «Суббота. В двенадцать. Адрес твоей автомойки я знаю. Принесу свои палочки, чтобы разнести твоё эго в щепки, Хван. Готовься извиняться. Я покажу тебе, что такое настоящий ад». Она отбросила телефон, достала из пачки последнюю сигарету шоколадного Chapman, чиркнула зажигалкой и сделала глубокую, обжигающую затяжку. Дым заполнил комнату. Неделя осады была окончена. Завтра две самые гордые, грязные и изломанные души этой тусовки должны были встретиться лицом к лицу в сыром подвале «Резонанса», чтобы начать войну, которая изменит их навсегда. **** Субботний полдень давил на город тяжелым небом. Район старых промзон и гаражных кооперативов на окраине казался вымершим: ржавые ангары, лужи с масляными разводами на щербатом асфальте и глухой гул недалёкой окружной трассы. Именно здесь, в подвале бывшей автомойки, обнесённой покосившимся забором из профнастила, находилась репетиционная база «Резонанс». Внутри помещения пахло сыростью, жженой изоляцией ламповых усилителей и застарелым сигаретным дымом. Напряжение в воздухе было настолько плотным, что казалось, чиркни спичкой – и все взлетит на воздух. Хван Йеджи стояла у дальней стены, прислонившись спиной к массивному стеку Marshall. Ее вишнёвый Fender Stratocaster уже висел на плече, подключенный к цепи педалей. Внешне она казалась абсолютно спокойной, застывшей в своем фирменном виде камня. Кожаная куртка расстегнута, чёрные волосы небрежно перехвачены резинкой, а кошачий прищур глаз устремлён на входную железную дверь. Но костяшки ее правой руки, сбитые в кровь о кирпичную стену в прошлую субботу, были туго перемотаны серым медицинским пластырем. Пальцы левой руки судорожно, почти незаметно подёргивались на грифе гитары. Рядом, на старом потёртом диване, сидела Чхве Лиа. Она нервно крутила в руках термос с чаем, ее идеальная осанка сейчас казалась натянутой струной. Шин Юна лихорадочно протирала клавиши своего синтезатора Korg, то и дело бросая панические взгляды на настенные часы. Стрелки приближались к двенадцати. Ли Черен стояла в углу, настраивая свой пятиструнный бас, проверяя каждую ноту через тюнер, но ее дыхание было неровным и прерывистым. Они все знали, что этот час решит все. Либо группа воскреснет, либо Хван Йеджи окончательно закопает их проект в землю. Ровно в 12:00 тяжелая железная дверь базы распахнулась от резкого, сильного удара ноги. Скрип ржавых петель прорезал тишину подвала как выстрел. На пороге стояла Шин Рюджин. Она выглядела так, словно только что вышла из эпицентра затяжного штурма. Ее темно-синие короткие волосы были растрёпаны ветром, на переносице красовался свежий, небрежно наклеенный телесный пластырь. На ней были огромные, свободные черные карго со множеством строп и карманов, тяжелые армейские ботинки на толстой тракторной подошве и безразмерная черная толстовка с капюшоном, из-под которой виднелась порванная на вороте футболка. За спиной висел потрепанный армейский рюкзак, из бокового кармана которого торчал помятый тубус для чертежей, а из заднего кармана брюк – две барабанные палочки со стёртыми деревянными наконечниками. Но самым страшным в ней было лицо. На нём не осталось и следа той ленивой, кокетливой полуулыбки, которую видели её подписчики в ТикТоке. Это было лицо человека, доведённого до крайней степени ментального истощения, изломанного ночной панической атакой и диким скандалом с отцом. Ее глаза – тёмные, почти черные – горели такой дикой ненавистью ко всему живому, что Юна машинально сделала шаг назад, прячась за свой синтезатор. Из Рюджин буквально разило удушливым, сладковатым запахом шоколадного Chapman и ледяной, агрессивной отстранённостью. Ее тревожное расстройство сейчас трансформировалось в чистую, нефильтрованную ярость зверя, которого насильно вытащили из его норы. Рюджин сделала шаг внутрь подвала, и тяжёлый стук ее ботинка о бетонный пол прозвучал зловеще. Она не стала закрывать за собой дверь – швырнула свой рюкзак прямо на пол у входа, так что металлические пряжки жалобно звякнули. — Ну привет, секта нищебродок, — ее голос был низким, хриплым, пропитанным чистым ядом.  Она обвела взглядом помещение, и ее взгляд задерживался на каждой из девушек не дольше секунды, выплескивая порцию презрения. Юна, попытавшись включить свой привычный режим дружелюбного пиарщика, сделала шаг навстречу, натянув на лицо фальшивую улыбку. — Рюджин! Привет! Боже, мы так рады, что ты всё-таки доехала… Я Юна, мы… — Рот закрой, — наотмашь оборвала ее Рюджин, даже не посмотрев на младшую.  — Мне похуй, как тебя зовут. Я приехала сюда не знакомиться и не дружбу водить. Вы меня неделю заебывали во всех соцсетях, вломились в мой личный номер, сталкерили меня как конченые суки. Вы заставили меня притащиться на эту вонючую помойку. Так что завали своё ебало и не подходи ко мне, если не хочешь получить палочкой в глаз. Юна замерла на месте, ее лицо мгновенно пошло красными пятнами от обиды и шока. Никто и никогда не разговаривал с ней в таком тоне. Лиа нахмурилась, еа благородная гордость аристократки вскипела. Она поднялась с дивана, скрестив руки на груди. — Послушай, Шин Рюджин. Мы понимаем, что у тебя сложный характер, но ты находишься на нашей территории. Будь добра соблюдать элементарные рамки приличия, здесь тебе не интернет. Рюджин медленно повернула голову к Лие. На ее губах появилась мерзкая, глумливая ухмылка, обнажившая ровные зубы. Она сделала два шага к вокалистке, сокращая дистанцию до опасного минимума. От Рюджин исходила такая мощная волна подавляющей агрессии, что Лиа против воли напряглась. — Слышь, рамки приличия? — тихо, но с угрозой процедила Рюджин.  — Ты мне ещё лекции тут почитай, овечка. Я видела, как ты на видосе стояла и сопли утирала, пока вашу прошлую драммершу по полу возили. Вы – сборище тупых, беспомощных неудачниц, которые без своей рок-мамочки Хван двух слов связать не могут. Твой джазовый вокал, про который мне Юна уши прожужжала – мне на него насрать. Вы позвали меня, чтобы я спасла ваши нищие задницы от долговой ямы. Так что не строй из себя королеву, ты сидишь в подвале на автомойке, шлюха элитная. — Что ты сказала?! — Лиа задохнулась от возмущения, ее кулаки сжались.  Черен сделала шаг вперед, готовая закрыть собой подругу, ее лицо было бледным от страха перед этой сумасшедшей синеволосой девчонкой. — Что слышала, — Рюджин сплюнула прямо на пол рядом с ботинком Лии, продемонстрировав тотальный, абсолютный игнор любых социальных норм.  — Вы все для меня — пустое место. Шум. Грязь под ногтями. Я приехала сюда только ради одного. Она наконец перевела свой бешеный, налитый кровью взгляд на Хван Йеджи. Йеджи все это время не двигалась. Она стояла у своего Marshall, лениво перебирая пальцами по струнам Stratocaster без извлечения звука. Ее кошачьи глаза были полуприкрыты. Она наблюдала за тем, как Рюджин материт группу, как оскорбляет Юну и Лию, и внутри нее росла странная, дикая смесь ярости и профессионального восторга. Это безразличие, которое Йеджи обычно включала сама, сейчас столкнулся с зеркальным отражением – с чистой, агрессивной отстранённостью Рюджин. Они были похожи как два зеркала, поставленные друг напротив друга. Йеджи сделала медленный шаг вперед. Под ее тяжёлым армейским ботинком хрустнул мелкий кабель. Она остановилась в трех шагах от Рюджин. Рост Йеджи позволял ей смотреть на барабанщицу слегка сверху вниз. — Много лаешь, Шин, — тихо, со стальными нотками в голосе произнесла Йеджи. Ее лицо оставалось каменным.  — В интернетике ты была посмелее. Неделю бегала от меня по ЧС, пряталась как крыса в своей норке. А теперь пришла сюда и изливаешь свою желчь на девочек? Если у тебя проблемы с родителями или с твоей никчёмной жизнью – оставь их за дверью. Здесь играют музыку. Или ты притащила свои палочки только для того, чтобы языком чесать? Рюджин резко шагнула к ней, их лица оказались на расстоянии пары сантиметров. Они дышали друг другу в губы. Йеджи чувствовала резкий шоколадный запах ее сигарет, а Рюджин – ментоловый запах сигарет Йеджи. Это была визуальная дуэль, в которой никто не собирался моргать первым. — Ты думаешь, ты меня задела, Хван? — прорычала Рюджин, ее голос вибрировал от ненависти.  — Ты думаешь, твой сталкерский спам меня напугал? Да ты мне противна, поняла? Твое раздутое эго, твоя дешёвая куртка, твои убогие риффы из нулевых. Ты заставила меня приехать сюда, пообещав удалить свои аккаунты и признать, что ты говно, если я разнесу твой сет. Так вот, слушай сюда, заносчивая сука. Я сяду за эту вашу всратую, полуразбитую установку. И я сыграю так, что твои уши завернутся в трубочку. Ты будешь извиняться передо мной на коленях, Хван Йеджи. Лично. На камеру. А потом я заберу свои вещи, пошлю вас всех нахуй еще раз и уеду в свою чистую жизнь. Включай свой комбик, покажи свой «великий» звук, старый дед. — Садись за установку, Шин, — ледяным тоном ответила Йеджи, ее губы едва заметно дрогнули в хищной ухмылке.  — Меньше слов. Посмотрим, как твои руки работают, когда перед тобой не камера телефона, а живое мясо. Рюджин резко развернулась на каблуках, задев плечом Йеджи. Она прошла вглубь сцены, где стояла ударная установка Tama Ким Винтер, которую Юна и Черен так усердно отмывали всю неделю. Рюджин бесцеремонно пнула ногой стул барабанщика, подстраивая его под свой рост, с грохотом бросила палочки на малый барабан и уселась. Она достала из кармана пачку Chapman, выудила оттуда коричневую сигарету, чиркнула дешёвой зажигалкой и затянулась, нагло пуская дым прямо в сторону Черён, которая стояла ближе всех со своим басом. — Чё уставилась, виолончелистка недоделанная? — огрызнулась Рюджин.  — Бас настроила? Смотри не обосрись со своим академическим слухом, когда я начну давать темп. Я под твою вялую лажу подстраиваться не собираюсь. Черен стиснула зубы, лицо девушки побледнело, но она ничего не ответила, просто заняла свою позицию у басового комбика Ampeg. Ее пальцы легли на толстые струны. Лиа подошла к микрофонной стойке. Ее руки дрожали, но она сделала глубокий вдох, включая микрофон. Юна с дикой злостью в глазах ударила по клавишам, проверяя рабочий пресет. Йеджи встала по центру подвала, прямо перед установкой. Она выкрутила ручку громкости на гитаре до максимума. Из динамиков Marshall раздалось тяжёлое, низкое, угрожающее шипение овердрайва. — Играем «Dalla Dalla», тяжёлая аранжировка, — бросила Йеджи через плечо, не оборачиваясь к Рюджин.  — Темп сто тридцать. Ритмический рисунок в куплете рваный. Переход на припев – жёсткое стаккато. Если отстанешь хотя бы на долю секунды, Шин – я остановлю репетицию и вышвырну тебя отсюда как паршивую собаку. Рюджин выплюнула окурок прямо на бетонный пол, раздавив его носком тяжёлого ботинка. Она перехватила палочки в руки, крутанула левую между пальцев с такой сумасшедшей, неуловимой скоростью, что та превратилась в размытый круг, и с силой ударила ими друг об друга четыре раза. Раз. Два. Три. Четыре. На счёт «четыре» Рюджин с такой силой вбила правую ногу в педаль бас-бочки, что по подвалу прошел ощутимый физический импульс. Звук удара был плотным, сухим и невероятно тяжёлым – он ударил Черен прямо в грудную клетку, заставив ее сердце подстроиться под этот ритм. В ту же долю секунды Черен сорвалась с места, выдав жирный, агрессивный басовый рифф, который идеально, миллиметр в миллиметр, лег на этот сумасшедший грув бочки. А затем вступила Йеджи. Она с силой ударила по струнам медиатором, врубая свой фирменный, грязный, рваный рок-рифф. Звук ее Fender разорвал пространство подвала. Но это не было похоже на то, что они играли с Винтер. Винтер играла технично, но слишком прямолинейно, заставляя Йеджи подстраиваться и сглаживать углы. Рюджин же играла так, словно пыталась уничтожить саму установку. Ее удары по малому барабану и хэту создавали настолько плотную, агрессивную и качающую стену звука, что гитара Йеджи внезапно обрела невероятный объем и свободу. Йеджи играла, и внутри нее все переворачивалось. Вся ее отстранённость сгорели в этом очищающем огне звука. Она смотрела на Рюджин сквозь пряди падающих на лицо волос. Синеволосая дрянь за установкой работала как безумный, совершенный механизм. Ее рельефные плечи ходили ходуном под черной толстовкой, капюшон слетел, обнажая растрёпанные волосы. Лицо Рюджин было искажено гримасой ярости и предельной концентрации, по щекам стекал пот, марая телесный пластырь на переносице. Она вкладывала в каждый удар всю свою ненависть к отцу, всю свою ночную паническую тревогу, всю свою изоляцию. Это была не игра – это был крик о помощи, замаскированный под стадионный рок. На переходе к первому куплету Рюджин сделала настолько резкую, сложную синкопированную сбивку по томам, сместив сильную долю на четверть такта, что Юна на клавишах на секунду замерла от шока, но Черен, ведомая своей консерваторской интуицией, удержала бас. Йеджи подхватила этот сдвиг мгновенно, выдав сумасшедший, визжащий флажолет. Их музыкальные ДНК сплелись в одну идеальную, смертоносную цепь. Лиа вступила на припеве. Ее глубокий, бархатный вокал, обычно звучавший элегантно, под этим сумасшедшим давлением ритм-секции сорвался на мощный, грязный расщеплённый рок-драйв. Она пела так, словно выплескивала всю свою обиду на деспотичного отца, всю боль от побега из дома. Они играли первый трек, и в этом сыром подвале творилось настоящее музыкальное чудо. Четыре абсолютно разные, изломанные, израненные одиночеством девушки сейчас функционировали как один монолитный, идеальный организм. Ненависть между Йеджи и Рюджин никуда не исчезла – она трансформировалась в чистую кинетическую энергию звука. Они вели войну прямо на сцене: Йеджи ускоряла темп, пытаясь срезать барабанщицу на сложных соляках, но Рюджин с яростной ухмылкой принимала этот вызов, вбивая бочку ещё сильнее, заставляя саму Йеджи работать на пределе своих физических возможностей. Когда прозвучал финальный, сокрушительный аккорд, и Рюджин с диким визгом заглушила крэш руками, в подвале повисла оглушительная тишина. Было слышно только, как тяжело, со свистом дышат все участницы. Юна стояла с открытым ртом, ее пальцы застыли над клавишами. Лиа оперлась на микрофонную стойку, ее плечи судорожно вздымались. Черен медленно опустила гриф баса, ее глаза блестели от подступающих слёз восторга – это был тот самый звук, ради которого она была готова сжечь свои дипломы консерватории. Рюджин сидела за установкой, тяжело дыша. Синие волосы прилипли ко лбу от пота, руки слегка подрагивали – анаприлин окончательно подействовал, гася лишний адреналин. Она медленно положила палочки на малый барабан, подняла голову и посмотрела на Йеджи. В ее глазах больше не было слепой ненависти – там застыло глубокое, ошеломлённое потрясение. Она впервые в жизни играла с гитаристом, который не просто выдержал ее агрессивный темп, но и заставил ее саму выложиться на двести процентов. Риффы Йеджи не были мусором. Они были гениальными, грязными и живыми. Йеджи медленно опустила гитару. Она тяжело дышала, ее кошачий взгляд был прикован к синеволосой девчонке. Она посмотрела на свои руки в сером пластыре, затем снова на Рюджин. Ее маска похуизма дала окончательную трещину. — Ну что, Шин Рюджин, — тихо, но отчётливо произнесла Йеджи, и на её губах появилась первая искренняя, уважительная ухмылка.  — Ты всё ещё хочешь, чтобы я извинялась на камеру? Или мы сыграем второй трек? Рюджин молча потянулась к карману, достала новую сигарету шоколадного Chapman, чиркнула зажигалкой и сделала глубокую затяжку. Она выпустила дым в потолок, посмотрела на Йеджи сквозь сизую пелену и грубо, но уже без прежнего яда, бросила: — Включай свой пресет, Хван. Второй трек. И попробуй только снизить темп, сучка – я тебя лично палочками забью. Юна победно и громко закричала на весь подвал, Лиа впервые за неделю облегчённо рассмеялась, а Черен начала настраивать бас на полтона ниже. Война между ними только начиналась, но теперь это была война, которую они собирались вести вместе против всего остального мира.