Ненавижу твой ритм

Внешний мир привык видеть Шин Рюджин сквозь призму глянцевого пиксельного экрана: уверенная в себе, дерзкая, безупречно попадающая в ритм бунтарка с ленивой полуулыбкой и темно-синими волосами, которая с лёгкостью крутит барабанные палочки на пальцах и собирает тысячи лайков за пятнадцать секунд. Этот образ был ее главным коммерческим продуктом, ее щитом и самой успешной ложью. Реальность Шин Рюджин начиналась там, где гас свет кольцевой лампы и выключалась камера смартфона. комната Шин на втором этаже родительского дома в престижном районе была не храмом независимости, а добровольным одиночным изолятором. Здесь, за звукоизоляционными панелями, которыми она обклеила стены в три слоя, пахло не успехом, а тяжелым, сладковатым и удушливым дымом сигарет Chapman со вкусом шоколада. Рюджин курила их одну за другой, сбивая коричневый пепел в пустую жестяную банку из-под энергетика. На ее рабочем столе рядом с монитором всегда стояла наполовину полная кружка с остывшим кофе и лежала вскрытая упаковка анаприлина. У Рюджин было генерализованное тревожное расстройство. Поставили его два года назад, когда панические атаки начали накрывать ее прямо посреди школьных уроков, заставляя задыхаться в туалете, вцепившись ногтями в кафельную плитку. Тело девушки жило в режиме вечной, непрекращающейся боевой готовности: мышцы плеч были постоянно зажаты, пульс редко опускался ниже девяноста ударов в минуту, а в кармане карго всегда лежала дежурная пластинка транквилизаторов. Барабаны были ее единственной легальной и бесплатной формой психотерапии. Когда она с силой вбивала палочки в пластик малого барабана или разносила крэш, она не просто играла музыку – она выбивала из своего тела лишний адреналин, который иначе просто разорвал бы ее изнутри. Но главным триггером тревоги был не интернет и не музыка. Главным триггером был этаж ниже. Каждый вечер, ровно в семь часов, когда отец возвращался из своего офиса, большой и дорогой дом превращался в зону боевых действий. Семья Шин была образцово-показательной для соседей, но за закрытыми дверями там царил ад. Отец – властный, деспотичный мужчина, привыкший, чтобы всё подчинялось его воле, и мать – измученная, вечно плачущая женщина, пытающаяся сохранить иллюзию идеального брака. Они ненавидели друг друга. Их ссоры начинались с глухого, ядовитого шёпота на кухне и неизменно заканчивались звоном бьющейся фарфоровой посуды, криками, от которых закладывало уши, и тяжелыми шагами отца, уходящего хлопать дверью кабинета. Рюджин ненавидела своих родителей. Ненавидела отца за его холодную, расчётливую жестокость и требования, чтобы дочь поступила на экономический факультет и «перестала страдать своей подвальной клоунадой». Ненавидела мать за ее вечную слабость, за то, что та терпела унижения и пыталась заставить Рюджин соответствовать ожиданиям отца ради «мира в семье». Каждый раз, когда снизу доносился первый глухой удар двери или резкий голос матери, сердце Рюджин начинало бешено колотиться. Воздуха в легких мгновенно не хватало, руки леденели, а к горлу подступал липкий ком тошноты. Она забивалась в угол своей комнаты, натягивала на голову огромные студийные наушники, врубала самый тяжелый металкор на максимальную громкость и закуривала свой шоколадный Chapman, глядя в одну точку. Эта семейная война выжгла в ней любую потребность в человеческом общении. У Рюджин не было друзей. Вообще. Ни одного человека, которому она могла бы написать в три часа ночи или позвать пройтись по вечернему городу. Ей было противно даже думать о том, чтобы впустить кого-то в свой мир. Люди казались ей источником вечной боли, предательства и контроля. Зачем открываться кому-то, если в итоге все закончится так же, как у ее родителей – взаимной ненавистью и разбитой посудой? Защитным механизмом девушки стал тотальный, жестокий и агрессивный игнор. Она была грубой на подсознательном уровне, отталкивая людей еще до того, как они успевали сделать шаг навстречу. Если кто-то в университете или в музыкальной тусовке пытался завязать с ней знакомство, звал на кофе или писал милые сообщения в соцсетях, Рюджин просто включала режим мёртвой тишины. Она могла не отвечать на сообщения месяцами. Годами. Люди писали ей, обижались, злились, называли ее высокомерной сукой, а она просто удаляла диалоги, даже не читая. Ей было плевать. Одиночество было безопасным бункером, зоной абсолютного контроля, где никто не мог причинить ей боль. До тех пор, пока в её бункер не начала ломиться Хван Йеджи.