Revival

      От пронзительного взгляда чёрных глаз, направленных на сжатую пальцами футболку, становилось жутко. Казалось, в глубине зрачков черти уже разводили костёр под котлом, в котором всенепременно окажется Чимин, если срочно не придумает правдоподобную причину творящегося на его бёдрах безобразия. Только вот хмурый вид Чонгука явно говорил о том, что тот не поверит ни единому слову. Он навис над Паком грозовой тучей, которая ещё немного – и разразится чудовищной бурей, снося всё окружающее.       — Про аллергию не стоит говорить, да? — Чимин гулко сглотнул, заметив, что Чон стал ещё мрачнее от этих слов.       — Прекращай делать из меня идиота, Пак, — голос парня дрожал от нахлынувшей ярости. Чонгук еле сдерживался, чтобы не выплеснуть всю агрессию на съёжившегося на полу Чимина. — Я и в первый раз прекрасно понял, что это брехня. Как часто? — прошипел Чон, сжав губы в тонкую полоску. Приблизившись к замершему Паку, он резко задрал футболку, обнажая свежие раны. Будто только пару минут назад острые коготки прошлись по тонкой коже, сдирая её в кровь.       — Не трогай меня! — Чимин отшвырнул чужую руку, едва сдерживая слёзы. Слёзы обиды и бессилия от того, что так глупо спалился, руша всю легенду о своём прекрасном самочувствии.       Чонгук, скорее всего, всё расскажет Чихёну, а тот, в свою очередь, родителям, которые непременно начнут брать осадой его квартиру, пытаясь за шкирку оттащить к психотерапевту, чтобы вправить мозги на место. Только они на месте. Нечего там вправлять.       Тихий всхлип заставил Чона замереть. В душе боролись ярость и жалость к такому сейчас ранимому Паку. Аккуратно присев рядом, он легонько коснулся растрёпанных волос, нежно поглаживая. Парень не поднимал взгляда, продолжая сжимать в пальцах подол футболки. Из глаз катились горькие, предательские слёзы, которые тот даже не пытался смахнуть. Чонгук бережно прижал к себе Чимина, уткнув носом в собственную грудь. Толстовка тут же пропиталась тёплой влагой.       — Зачем? — Чонгук мягко поглаживал парня по спине, вслушиваясь в тихий плач, который разрывал сердце на колючие осколки, раздирающие нутро в кровавые ошмётки. Чимин сейчас казался испуганным ребёнком, заплутавшим в дебрях собственной эмоциональной боли и не понимающим, как найти путь из этого лабиринта. — Зачем ты так мучаешь себя, Чимин?       — Ты не понимаешь… — Пак судорожно глотнул воздуха, пытаясь утихомирить вновь подступающую истерику. Присутствие Чонгука по неизвестной для парня причине делало его крайне эмоционально неустойчивым, и это пугало до дрожи. То он впадал в неконтролируемую ярость, то заливался слезами, как сейчас. — Не понимаешь…       — Понимаю, Чимина, ещё как понимаю, — парнишка затих в крепких объятиях, а его дыхание начало приходить в норму. — Но скажи мне, неужели ты думаешь, что Юнги был бы рад тому, что ты с собой творишь? — Чимин глухо выдохнул, услышав имя мёртвого друга. — У меня было много времени подумать об этом, цыплёнок, — Чонгук не прекращал невесомо водить пальцами по расслабившейся от тепла чужого тела спине. — Он ушёл, чтобы не мучить нас всех, ушёл в надежде, что мы все, а особенно ты, Чимин, будем счастливы и свободны от борьбы за его жизнь, в которой он проигрывал.       — Я всё равно умру… — Пак попытался отстраниться, но Чонгук лишь крепче прижал его к себе. — Я не могу, я не выношу этого. Ты не поймёшь, каково это… — Чимин, оставив попытки выпутаться из хватки, упёрся ладонями в грудь Чона. — Я привёл его к доктору Чону. Буквально за руку. Это я во всём виноват, и только я.       В голосе Чимина было столько обречённости, что по спине Чонгука пробежала холодная дрожь. Так загнать себя в плен собственного разума и биться в нём, как птица в клетке, каждый раз ранясь о железные прутья. Чон сам прошёл через такое. Первые месяцы после смерти Юнги он задыхался от чувства вины. Парень видел, что с другом происходит что- то неладное, но, как и большинство окружающих, отмахивался от этой назойливой мысли. К тому же Мин всё больше отстранялся от общения с друзьями, предпочитая одиночество. И Гук даже мысли не допускал о том, в какую яму скатился приятель после трагедии с его семьёй. Особенно сильно Чонгука мучали угрызения совести за то, что, встретив Юнги в баре за стойкой, он не нашёл в себе смелости поговорить с тем, кто когда–то был близким человеком. Заметив, как Мин изменился, превратившись в тень человека, которым был, Чон просто слил информацию Чимину, перекладывая ответственность со своих плеч на его. Чон слишком ярко помнил, как на похоронах Пак рыдал. А после того как узнал, кто стал катализатором решения Юнги, погряз в стыде перед Чимином.       И именно этот груз двойной вины буквально довёл его до сумасшествия, прежде чем Чонгук решился обратиться к психотерапевту. В тот момент он настолько отчаялся снова стать свободным от негативных эмоций, поселившихся внутри, что даже не придал значения тому, что к смерти Юнги подвёл именно врач–психотерапевт. Ему действительно повезло с Юной. Она без давления, будто бы небрежно, привела парня к тому, что не каждого можно спасти. Объяснила, что не каждый, к сожалению, может справиться со своей тёмной стороной подсознания и выйти на свет. Так и случилось с Юнги. Он пересёк свою точку невозврата, и даже если бы на его пути не повстречался доктор Чон Хосок, парень всё равно пришёл бы к неизбежному в его случае финалу.       — Ты уже умираешь, Мини, — сжимая в руках обессиленного Пака, Чонгук уткнулся носом тому в висок. — Ты практически не ешь, не выходишь на свежий воздух, плохо спишь. Ты медленно убиваешь себя. Я уже молчу о том, что ты себя истязаешь в физическом плане, — Чон осторожно провёл пальцами по глубокой царапине, от чего Чимин испуганно дёрнулся. — Сколько ты так ещё протянешь?       — Полгода… — пальцы Чимина сжали толстовку на груди Чона. — Через полгода всё закончится.       — Что? — по спине пополз мерзкий холодок. Чонгук судорожно выдохнул. — Что ты имеешь ввиду?       Пак снова закопошился, пытаясь выпутаться из кокона объятий. В руках Чонгука, конечно, было тепло и даже в какой-то мере безопасно, но Чимин и так позволил себе слишком непростительную слабость – расплакаться на груди человека, который ни в коем случае не должен был видеть его разбитость. Чон не стал его удерживать, и парень, поднявшись на ноги, отошёл на безопасное расстояние. Не каждый день объявляешь о том, что установил себе определённый жизненный срок, по истечении которого планируешь покончить с собой.       — Я всё решил, — Чимин запустил пальцы в спутанные волосы. Он чувствовал на себе испепеляющий взгляд Чонгука, но не мог поднять глаза от ламината, узор на котором внезапно оказался весьма интересным для разглядывания. — Я хочу это всё закончить в годовщину смерти Юнги. И пока ты не начал говорить, что это дерьмовая идея, — парень зажмурился, пытаясь унять дрожь в руках. — Послушай… Никто не остановит меня. Ни ты, ни Чихён, ни даже родители. Его смерть меня сломала. Я чувствую себя так, будто моя душа сейчас покоится рядом с ним, а я сам – пустая оболочка. Зачем мне жить? Какую ценность для этого мира несёт такой искорёженный человек, как я?       Пак замолчал и взглянул на Чонгука, который вёл себя на удивление тихо. Отрешённый взгляд того был устремлён в окно, сквозь которое пробивались яркие солнечные лучи, совершенно несоответствующие мрачности ситуации. Чон не то что бы не осознавал, что Чимина преследовали суицидальные мысли, но говорить об этом вот так откровенно, будто построил план на ближайший отпуск, словно говорил о скорой покупке машины – уверенно, без сомнений. В груди у Чонгука всё покрывалось изморозью, когда он думал о том, как Чимин спокойно отрезал себя от жизни, вбивая гвозди в собственную крышку гроба. И это заточение в квартире погибшего друга – не спасение, это самозахоронение, иначе и не сказать. Чонгук перевёл взгляд на Пака, присевшего на край кровати и молча разглядывающего хмурого собеседника. Его невозмутимость пугала. Как давно он уже всё решил, раз так смиренно принял придуманное собой неизбежное?       — Вот как, — голос Чона был хриплым. — Потрясающе, — парень не знал, как сейчас себя вести. В нём боролось желание хорошенько встряхнуть Чимина, чтобы из его головы вылетели эти разрушающие мысли, и снова прижать мальчишку к своей груди, чтобы спрятать от хаоса в голове. — Знаешь, я приму твоё решение и даже не скажу ничего Чихёну, но у меня есть условие, — внезапно возникшая идея казалась ему самой безошибочной. — Эти полгода я буду рядом с тобой. Подумай, а мне нужно перекурить это всё.       Чимин удивлённо уставился на спину выходящего из комнаты Чонгука. Он ожидал от парня чего угодно: криков, уговоров оставить эту затею, угроз рассказать всё родным, но никак не настолько хладнокровной реакции, да ещё и с предложением скрасить его остаток жизни. Либо Чону действительно очень одиноко и скучно, что он решил развлечь себя компанией совершенно пресного компаньона, либо Пак уже ничего не понимает в этой жизни. Сам бы он на месте того сразу побежал бы к Чихёну и выложил всё как на духу. Хмыкнув, Чимин решил не заморачиваться особо сильно и принять условие Чонгука. Эта навязанная компания всё равно ничего не изменит, да и Чон сам сбежит, когда поймёт, насколько Пак унылый и неинтересный.       Если бы Чимин видел в этот момент Чонгука, стоящего с сигаретой на балконе и отрешённо смотрящего в одну точку, то понял бы, насколько ошибочным было его мнение о хладнокровности парня. Чон был в полнейшем ужасе. Он понимал, что с Паком всё хреново, но чтобы настолько… Какая тьма сейчас жила в его душе, что он уже выстроил план, как покончить с собственной болью? Как преодолеть эту тьму? Как разжечь в человеке огонь жизни, если он бежит, сверкая пятками, лишь при упоминании искры? Чонгук опёрся на стену и скатился вниз. Он совершенно не понимал, что ему делать. Пришедшая несколькими минутами ранее мысль, как встряхнуть Чимина, сейчас, при рациональном обдумывании, казалась бредовой. Необходимо, чтобы Пак сам захотел бороться с непроходимой мглой в его душе, а не чтобы его тащили на свет силком. Применение силы рождает противостояние, которое вырастает из упрямства не быть подчинённым.       Позвонить Чихёну? Вдвоём они наверняка придумают что–то стоящее. Чонгук было потянулся к мобильнику, но мысленно отдёрнул себя. Он пообещал. И если сейчас он нарушит это обещание, то собственноручно разрушит то хрупкое, что зародилось у них с Чимином в момент откровений того. Тяжело вздохнув, Чон всё же достал мобильник и напечатал сообщение Юне. Необходимо было встретиться с ней и посоветоваться по поводу дальнейших действий. Его задумка могла бы помочь, если Чимин находился под давлением вины и скорби, а не в гнёте депрессии, но выяснить достоверно не представлялось возможным. Пак ни за что не пойдёт на консультацию. Хотелось напиться. Это желание не посещало его уже довольно долгое время, но наблюдение за человеком, который осознанно отказывался от собственной жизни, давило свинцовой тяжестью.       Пустив в полёт тлеющую сигарету, Чон хмыкнул. Вот бы уметь так отпускать все тяжести и невзгоды жизни. Сейчас парню необходимо быть сильным не только за себя, но и за Чимина, который, наверно, сейчас пытается понять смысл предложения парня, забавно морща нос. Он всегда так делал, когда сталкивался с непониманием чьих-то действий и слов. Вибрация входящего сообщения и сам текст внесли кристальную ясность. Сегодня они продолжат жить на паузе, оставаясь в созданной Паком безопасной заторможенности, а после завтрашней встречи с Юной, Чонгук, если она одобрит его действия, начнёт свою полугодовалую борьбу за жизнь этого отчаявшегося мальчишки.       Вернувшись в квартиру, Чон включил кофемашину. Ему необходимо было взбодриться и стряхнуть с себя негативные мысли, поселившиеся в голове после разговора с Паком. Тот, к слову, мгновенно материализовался в проёме кухни, услышав хлопок входной двери. Следил за действиями Чонгука своими красивыми пустыми глазами, поджав губы. Чон и сам бы напрягся, если бы после его признания в планировании самоубийства ему взамен отговоров предложили компанию на оставшееся время. Наверно посчитал бы этого человека как минимум ненормальным, но парню сейчас меньше всего нужно было подходить под стандарты условной социальной нормальности. Эта хвалёное соответствие чужим ожиданиям вряд ли вытянет Пака из его скорлупы, а чуток сумасшествия не помешает им обоим. — Кофе будешь? — Чонгук обернулся на нерешительно топчущегося в дверях Чимина. Будто он хотел задать какой–то вопрос, но не мог собрать смелость в кулак. — Ты похож на нашкодившего кота, — истерично хохотнул парень, а Пак потупил взгляд.       — Лучше чаю, — парень присел за стол, сложив голову на согнутые руки. Солнечный свет так красиво обрамлял лучами Чонгука, что на секунду Чимин подумал, что ему послали ангела с небес. Но, вспомнив дерзость и браный рот, фыркнул. Скорее это последнее наказание за его ошибки, не иначе. Полгода с этой громадой, сотканной из сарказма, бесцеремонности и нахальства, вряд ли будут тихими и смиренными. — Кстати, я согласен.       Чон обернулся, вопросительно выгнув бровь. Он не ожидал, что Пак так быстро согласится на его присутствие в жизни, но, видимо, тому действительно было важно, чтобы никто из его близких не узнал об идиотском плане, что родился в его голове.       — Я буду жить здесь, ты же понимаешь? — Чонгук подозрительно прищурился, пытаясь считать эмоции с лица собеседника. — Я работаю удалённо. Я буду с тобой двадцать четыре на семь, Чимин, — Пак равнодушно передёрнул плечами.       — Ощущение, что ты теперь пытаешься меня отговорить, — парень невесело усмехнулся, протягивая пальцы к горячей кружке с чаем. — Зачем тогда выдвинул это условие? Надеялся, что я от ужаса осознания твоего присутствия в моей жизни тут же сам во всём признаюсь брату, лишь бы отделаться от тебя? — Чонгук сел напротив, внимательно слушая Чимина. — Ты бесишь меня, это факт. Раздражаешь своим шумом, ненужными разговорами, но… Я готов это терпеть ради спокойствия близких. Узнай правду, они не смогли бы отговорить меня и мучились от бессилия, — Пак резко поднял взгляд на Чона, сталкиваясь с чернотой его глаз. — Каким бы придурком ты меня ни считал, я не хочу причинять им боль.       «Так не причиняй», — хотелось крикнуть Чонгуку. — «Живи. Выберись из своей тьмы и наслаждайся жизнью». Но парень молча вглядывался в осунувшееся лицо напротив. Он догадывался, почему Чимину важно уйти из жизни незаметно. Будто это было спонтанное решение, а не долгое время грызшие изнутри мысли. Вина. Всё дело в этой чёртовой вине. Пак уже давно мог сказать Чихёну о своих планах, потому что был твёрдо уверен, что никто не сможет его остановить, он не боялся осуждения, ему было плевать. Единственное, что останавливало Чимина, – чувство вины. Он уже похоронен под её бетонными плитами из-за смерти Юнги, а если к ним прибавится ещё пара тонн из-за переживаний родных, то выждать полгода будет невыносимо сложно.       — Почему в годовщину смерти Юнги? — Чон сам не заметил, как из его уст вылетел неудобный вопрос. — Почему ты хочешь всё закончить именно в этот день?       В отсутствующем до этого вопроса взгляде Чимина на секунду холодной искрой мелькнула боль. Лишь вспышка, словно осколок разбитого зеркала полоснул по душе и исчез, превратившись в невидимый шрам. Пак отвёл взгляд в окно, будто собираясь с мыслями.        — Помнишь тот вечер, когда я тебе позвонил? Вечер, когда ты сказал, что Юнги больше нет, — парень неосознанно потянулся рукой к собственному запястью, начиная расчесывать зудящую кожу. Чонгук накрыл его руку своей ладонью, отчего тот вздрогнул. — За несколько дней до этого я разговаривал с ним, — в глазах Чимина блестела влага. — Он смеялся. Он так воодушевлённо рассказывал о том, что у него всё хорошо. Что решение обратиться к доктору Чону было лучшим за долгое время, — Пак поднял взгляд на Чона, и у того сердце покрылось льдом от безмерного количества горечи в тёмных зрачках. — Он сказал мне спасибо, Чонгук. Это последний момент в моей жизни, когда я по-настоящему был счастлив. Я думал, что спас друга, понимаешь? — Чон сжал ладошку Чимина, молча показывая, что он рядом. — А потом этот разговор. Думаю, я тогда и умер. Именно в тот вечер на пляже, — Пак отдёрнул руку, пряча сжатые кулачки под стол. — Что до даты… Так будет правильно. Я уйду в тот день, когда убил его.       Парень поднялся, оставив недопитый чай на столе и хмурого Чонгука с до сих пор протянутой рукой, которой он согревал ладонь Чимина.       — Оставь меня одного ненадолго, — Пак болезненно улыбнулся, отходя спиной к двери. — Просто не трогай меня, пожалуйста.       Чонгук так и остался сидеть за обеденным столом, слушая, как хлопает дверь спальни. Осадок после разговора отдавал привкусом отчаяния. Чон искренне не понимал, как Чимин справляется с ежедневным пребыванием в этом коконе глубокой вины. Выпить захотелось ещё нестерпимее.

🧩🧩🧩

      Юна смотрела настолько скептическим взглядом, что по спине Чонгука ползли неприятные мурашки. Вывалив на психотерапевта свою идею по воскрешению в Чимине любви к жизни, он и не ожидал восторженных возгласов, но это задумчивое лицо и морщина между бровей наталкивали на мысль, что Чон придумал полную хуйню.       — Теоретически это могло бы сработать, — задумчивый голос Юны заставил встрепенуться. — Но важно понимать, Чонгук, что это всё будет через сопротивление, — девушка слегка постукивала ручкой по столу, вызывая у Чона нервный тик. — Ты готов столкнуться с его ненавистью? Руганью? Человек, который уже всё для себя решил, не примет твоё предложение с энтузиазмом. Если у него депрессия и ему сложно даются даже бытовые вещи, то всё остальное будет просто катастрофически изнуряюще. С другой стороны, твоё присутствие в его жизни может расцениваться как неравнодушие и, если ты станешь ему другом, он может уцепиться за тебя как за якорь. Грань очень тонка, пожалуйста, следи за его реакцией и не стесняйся звонить, — Юна так и не смогла придумать, как заставить Чимина посетить приём, и от этого на душе было горько. Она слышала в профессиональных кругах о поступке доктора Чон Хосока, но даже не представляла, что это действие, как карточный домик, начнёт рушить жизни и других людей, помимо Мин Юнги. — Он уже открылся тебе. Это хороший знак в любом случае. Но, Гуки, постарайся сильно не давить.       Чонгук тяжело вздохнул, потирая лицо влажными от переживаний ладонями. Он криво усмехнулся, поднимая взгляд на Юну, которая замерла с ручкой в руке.       — Как будто сейчас я окружён дружелюбием и благосклонностью, — парень опёрся локтями на колени и уместил в них подбородок. — Я постоянно сталкиваюсь с его раздражением из-за моего присутствия в его жизни. Это не страшно. Если то, что я задумал, поможет его встряхнуть и расшевелить, то я готов на негативную реакцию со стороны Чимина. Он открылся, да, но этот жест скорее был для того, чтобы показать, насколько он уверен в собственном решении. Спасибо, Юна, мы ещё поборемся.       Психотерапевт натянуто улыбнулась, будто сомневалась в возможностях Чона. Но в глубине её глаз он видел несмелое одобрение, которое придавало сил. Незатухающая мысль, что у него есть целых полгода, чтобы попытаться помочь Паку, усиливала уверенность в собственном решении. Прикрывая за собой дверь в кабинет, парень не расслышал тихий шёпот Юны:       — Самое главное, чтобы в случае неудачи ты сам не сломался, Чонгук.