Янтарь и ладан

Говорят, в падающем самолёте атеистов не бывает. А при лёгкой турбулентности даже самые убеждённые противники всех мыслимых и немыслимых конфессий находят себе «бога» быстрее, чем политик — повод взять взятку. Нет, они не боятся Ада и не представляют себе бюрократические склоки с Апостолом Петром у райских врат — со всеми этими небесными формами, печатями и «подождите в коридоре, вас вызовут». Они просто аэрофобы. А лёгкий шёпот молитвы себе под нос создаёт иллюзию контроля, будто именно твой страх, эта дрожащая крошка паники, держит гигантскую железную птицу в небе вопреки законам физики и здравого смысла. Так о чём это мы? Ах да. Атеисты. Джейс не верил в Бога. Ни в одного из миллионов, которых человечество успело выдумать за всю свою беспокойную историю. Ни в забытых, ни в распиаренных, ни в милосердных по воскресеньям. И уж тем более — не в тех, кто отпускал грехи оптом, через посредников и по предоплате. Вероятно, именно последняя категория — та, с которой Джейс познакомился ещё в далёком детстве, — заставила его задуматься о реальности историй, которые святой отец вещал с приходской кафедры каждые выходные. Первое, что Джейс запомнил из тех воскресных проповедей, — это запах. Не благоговейного ладана или воска, а чего-то приторного, удушливо сладкого, будто церковь пыталась замаскировать собственное разложение под аромат святости. Священник говорил вдохновенно, с тем особым блеском в глазах, который свойственен людям, уверенным, что у них есть эксклюзивная подписка на истину. Толпа слушала, кивала. Шептала «аминь» на автомате — как если бы это была форма страховки, продлеваемой еженедельно. Джейс, сидя между матерью и тогда еще живой абуэлой, смотрел на это и думал, что Бог, если он вообще есть, наверняка не требует еженедельного отчёта о проделанной работе. И точно не принимает пожертвования наличными. Религия изобрела капитализм задолго до того, как Адам Смит решил о нём написать. И куда раньше — чем банки осознали, что они, по сути, и есть новые храмы. Со временем он перестал злиться. В детстве это казалось несправедливостью — будто мир устроен по какой-то тайной бухгалтерии, где все страдания должны окупаться, но по странной прихоти вселенского менеджмента платежи всегда задерживаются. Позже он понял: люди верят не потому, что видели чудеса. А потому что проще жить, когда есть кто-то, кому можно свалить ответственность за весь этот бардак. Так и начался его личный атеизм — тихий, вежливый, без показного нигилизма и дешёвых цитат от Ницше с его мертвым Богом. Просто привычка не ждать вмешательства свыше, если можно самому починить розетку в доме матери. Ближе к молодости, уже не бурлящей гормонами, Джейс пришёл к выводу, что он скорее агностик. Но это была, по сути, поблажка самому себе — компромисс между разумом и внутренней трусостью признать, что никто на самом деле ничего не знает. Он выбрал быть человеком науки. А в академических кругах, как известно, рубят с плеча только идиоты. Да, у нас нет доказательств существования Шивы или Кецалькоатля. И уж тем более — что в тихих водах японских ручьёв не прячутся духи, скучающие по подношениям из риса и монет. Но и опровержений у нас тоже нет. Мир, как и хорошая научная статья, всегда оставляет место для сносок и допущений. И вполне вероятно, что где-то, на уровне квантов и парадоксов, всё действительно устроено по законам того, что люди сейчас называли бы магией. В конце концов, всего несколько веков назад люди называли магией то, что теперь гордо именуют наукой. И вот ему двадцать девять. Его научные статьи кто-то даже цитирует — иногда не по ошибке. А сертификат о баптизме, проведённом, когда ему было три, всё ещё висит в рамке на стене в доме любимой мамы. И уже не мозолит глаза своим безмолвным вопросом: «почему меня тогда никто не спросил?». Потому что ему было три, очевидно. Он стал частью интерьера — вроде тех безвкусных фарфоровых ангелочков, что стоят на полке у телевизора и смотрят в никуда, потому что кто-то на заводе забыл пририсовать им зрачки. Божественное присутствие, как оно есть: холодное и как водится — слепое. — Джейс, милый, в кладовой ещё один пакет с овощами, — ворковала воодушевлённая Химена, пока любимый сын помогал ей надеть пальто. — Захвати его, будь добр. — Хорошо. Спускайся к машине, я сейчас подойду, — кивнул он. Джейс направился в кладовку и схватил пакет — в нагрузку к остальным трём. Бережно упакованным продуктам, контейнерам с готовой едой и всему тому, что его мать — воцерковлённая волонтёрка, вышедшая на пенсию год назад, но так и не научившаяся отдыхать — успела собрать для нуждающихся. Она верила, что помощь ближним делает человека ближе к Богу. А Джейс перестал спорить с её моральным компасом ещё тогда, когда понял: это не фанатизм и не глупость, а просто её способ говорить с миром. Через молитвы за ближних, за больных, за тех, кто просит и тех, кто не умеет. Через аккуратные пакеты с надписью “для тех, кому тяжелее”, оставленные у дверей церкви по воскресеньям. Добрая, ласковая мать. Набожная католичка с расширенным списком принятия — в её сердце хватало места даже для тех, кого сама церковь предпочла бы не замечать. Его семья всегда была верующей. Мать, бабушка, прабабушка — все, кого он знал по материнской линии, ходили в церковь с той же преданностью, с какой другие ходят на работу. С отцом было сложнее. Он не помнил ни его, ни его семьи, ни даже голоса. Иногда ему казалось, что отец существовал исключительно на старых фотографиях — как человек, случайно попавший в семейный альбом. Так или иначе, вера всегда присутствовала в его жизни. Старшее поколение — особенно любимая абуэла — трактовали её каноны по-своему. Бабуля обожала ругаться со священниками, обвиняя их в лицемерии, и разбирала Библию со словарной скрупулёзностью сапожника. При этом именно она первой научила Джейса молитвам, жестам, праздникам, впервые привела на мессу (где его за пухлые щеки тянули все её подружки) — всему, что называлось «традицией», даже если она сама произносила это слово с лёгким смешком. Но воскресные мессы она стала пропускать только тогда, когда Господь уже не держал её слабое тело крепкими руками. Если Рай действительно существует, то она, несомненно, наведёт там порядок. С проверкой бухгалтерии, перекрёстным допросом ангелов и рекомендациями по реструктуризации чуда. Иногда Джейсу казалось, что его собственная вера держалась исключительно на ней. Как лампочка, которая продолжает тускло гореть, пока кто-то ещё подаёт ток. Когда её не стало — эту искру поддерживать стало некому. Джейс спустился к машине, нагруженный сумками и пакетами, аккуратно сложил всё в багажник, пока мама на пассажирском сиденье переключала радиостанции в поисках той самой, что будет сопровождать их к церкви в это воскресное утро. По пути они мило переговаривались, как обычно бывало: Химена рассказывала о новых соседях, о цветочном магазинчике на углу, о последней проповеди, что тронула её сильнее прочих. Джейс слушал вполуха, кивал в нужных местах, пока слова «о покаянии и новом начале» не кольнули под рёбра. Пальцы на руле свело, сердце будто споткнулось о неровность дороги. Если бы ему кто-то когда-нибудь сказал, что к тридцати он станет завсегдатаем церкви, он бы посмеялся — и над идиотом, что это пророчил, и над собой. Химена не задавала вопросов, почему в последние полгода он сопровождал её так часто и отсиживал все мессы от звонка до звонка, но при этом говорил только «аминь», игнорируя молитвы. Ей было достаточно того, что сын снова рядом. Что под дланью Божьей он, наконец, занят делами праведными. А в самом Джейсе от духовного было не больше, чем в шлюхе — целомудрия. Разве что та отправится в Ад под звон монет, а вот Джейс — бесплатно и в эконом-классе. Джейс не верил в Бога. И был готов поклясться, что именно Он тут ни при чём. В ту церковь, куда мама ходила последние несколько лет, его занесло вовсе не по божественному наитию — просто перед Рождеством спорить с матерью не принято. А если это и был Бог, то первую же проверку на искушение Джейс провалил с треском. Без дальнейшего раскаяния и попытки апелляции. — Так много людей сегодня, — Химена улыбалась, разглядывая уже знакомых ей прихожан у тяжёлых дверей храма. — Хотя, скоро праздник, неудивительно. Все хотят встретить Пасху с чистой душой. Нарядная толпа двигалась неторопливо, с тем почтительным гулом, который возникает только там, где люди привыкли говорить полушёпотом — будто даже слова обязаны снимать обувь, входя внутрь. — Хотят прощения и исповеди, боясь, что на Пасху вдруг разверзнутся небеса и им счёт за грехи выставят? — вероятно, мозг был сосредоточен на парковке, и он забыл прикусить язык. — Джейс Габриел Талис! Господи, блядь, боже. Химена прибегала к его полному — благо хоть не испанскому — имени только в тех случаях, когда Джейсу требовалось напомнить, что пусть язык у него и без костей, но воспитывала она его лучше. Смотреть было даже не нужно — он и так чувствовал на себе взгляд карих глаз, впившихся в него с пассажирского сиденья. — Прости, ма, — буркнул он с привычкой пятилетки, которого застукали за тем, что прячет конфеты под подушкой. Он заглушил двигатель, поджав губы. — Михо, я знаю твоё отношение ко всему этому и не против свободы выражать своё мнение, — она знала, что от абуэлы он нахватался достаточно, — но, милый, давай не у дома Божьего. Оказавшись у тяжёлых дубовых дверей церкви, Джейс послушно ждал, пока мать перекинется приветствиями со всеми, кого знала по именам и лицам — то есть почти со всеми. Он уже понял: в здешней приходской экосистеме она была чем-то вроде солнечного ядра, вокруг которого всё обращается. Сам Джейс мягко улыбался пожилым женщинам, мужчинам и немногочисленным прихожанам помоложе. Людей его возраста, ожидаемо, не было — разве что единицы постарше, тащившие сонных детей или чужие ожидания. Закончив с разговорами, Химена поправила ворот его белой рубашки, выглядывающей из-под пальто, и, мягко приложив ладони к его плечам, улыбнулась — так, как умела только она: с безусловной любовью и непоколебимой уверенностью, что всё в этом мире ещё можно исправить. Потом повернулась и первой шагнула внутрь. Джейс последовал за ней, нагруженный тяжелыми пакетами и лёгким волнением. Когда с дарами было покончено, Химена уже ждала сына, устроившись в первых рядах. Джейс прошёл в главный неф, где свет из витражей резал полосами скамьи и лица прихожан. Красные, синие, золотые отблески скользили по дереву, по плечам, по рукам, делая всех немного призрачными. Воздух будто едва дрожал — от густой тишины, ожидающей торжества. Колокол уже отзвонил, напоминая, что опоздавших в рай не ждут, и теперь всё будто затаилось в ожидании мессы. Орган вздохнул где-то в глубине храма — низко, протяжно, будто сам воздух потянули за тонкую жилу. Люди поднялись почти синхронно как по команде. Джейс тоже встал — тело реагировало быстрее мысли. Он старался не оборачивать, не метаться взглядом, заставляя ладони потеть еще сильнее. Он ждал. Как истинно верующие ждут Второго пришествия. Как молящиеся ждут увидеть своего Бога. Из бокового прохода вышли служители, за ними — священник. Отец Виктор шёл неторопливо: шаг с тростью, поклон, перекрестие, пауза. Белая альба мягко двигалась за ним, и Джейсу показалось, что даже свет из витражей сместился будто софиты — словно всё в этом месте знало, кто шел к алтарю. В этот раз на Викторе была фиолетовая казула — цвет покаяния, почти личного. Глубокая, матовая, с золотым крестом, аккуратно выложенным на груди. Ткань лежала на нём так, будто и она знала, кому покаяние нужнее. Альба выглядывала из-под неё тонкой полосой света — святость, отполированная до блеска сотнями исповедей. Химена рядом сложила руки в молитве, благоговейно склонив голову. Джейс — тоже опустил, но не из благоговения. Скорее, чтобы никто не заметил, как он улыбается. Орган стих, оставив после себя дрожащие обертоны в сводах. Виктор поднялся к алтарю, приложил ладони к белой скатерти, поклонился и перекрестился. Голос, когда прозвучал, был ровный, чуть хриплый на концах фраз — так говорят те, кто много молчит. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Толпа ответила: — Аминь. — Мир вам. — И с духом твоим, — эхом вернулось из зала. Виктор опустил взгляд в миссал и начал читать вступительную молитву: — Боже всемогущий, Ты создал нас для Себя, и сердце наше не знает покоя, пока не найдёт его в Тебе. Даруй нам прощение, когда мы забываем о Твоей милости, и укрепи нас, чтобы мы не боялись света, который Ты даруешь. Потом — тишина, шаг, шелест страниц, и снова голос: — Исповедуем пред Тобой, Господи, что согрешили мыслью, словом, делом и небрежением… Толпа вторила за ним, но Джейс не открыл рта. Он стоял, глядя на собственные пальцы, пока Химена шептала рядом слова, знакомые ему с детства. Виктор поднял глаза — просто следил за порядком службы, сделал короткую паузу, и Джейс, уловив её, непроизвольно взглянул в ответ. — Да простит нас Всемогущий Бог и приведёт к жизни вечной. В горле пересохло так, будто благословение было выстрелом, а не прощением. Потому что Виктор смотрел прямо на него. У Джейса не было вопросов, почему люди в средневековье так отчаянно верили — шли за голосами, проповедями, жгли сердца — собственные и тех, на кого указывали те, кто носил крест. Искали ведьм, предавали и впадали в религиозный экстаз под сводами храмов. Храмы никогда не строились для Бога. Всё их убранство — массивные витражи, фрески под сводами, резные купели, запах ладана, театральность служб — служило не вдохновению, а власти. Чтобы удержать толпу, подчинить грешников и ослепить агнцев, идущих за ней по привычке. И, глядя на Отца Виктора под светом воскресного солнца, Джейс был готов отправиться в собственный Крестовый поход. Каждый раз, слушая проповеди, в которые не верил, он ловил себя на том, как бархатный голос молодого священника обволакивает слух, тает облаткой на языке и растворяется в крови вином. Каждый раз, встречаясь с глазами цвета чистого янтаря, Джейс понимал: смотрит на него кто угодно — только не святой. Когда месса была окончена, молитвы прочитаны, а проповедь — выдана временным гарантом добрых дел, Химена дождалась, когда прихожане пообщаются с Виктором, и потянула сына за собой. Джейсу бы в пору было перестать заливаться краской, но румянец пятнами пополз по шее, стоило им только подойти к молодому священнику. — Спасибо за прекрасную мессу, отче, — мягко улыбнулась Химена. — Ваши слова вдохновляют и дают сил прожить неделю с чистым сердцем. Отец Виктор медленно кивнул в благодарном жесте и аккуратно коснулся её предплечья. — Спасибо, что вы с нами в этот день. Рад видеть вас в добром здравии, — он перевёл взгляд на Джейса, и тот готов был поклясться, что колени подкосились, — и с сыном. Химена тихо засмеялась в ответ. О, она была от него в восторге. — Это ваша заслуга, — она коснулась плеча сына. — Никогда бы не подумала, что после того как моей матери не стало, Джейс когда-нибудь согласится вернуться в церковь. Воцерковлённый учёный — редкость. А Джейс в этот момент смотрел куда угодно, только не на лицо перед собой. Не на резные скулы и бледную кожу шеи, едва видневшуюся из-под литургических одежд. Не на родинку над губой… — На всё воля Господа. Мы лишь скромные проводники для тех, кто хочет её слышать, — уголки тонких губ дрогнули в улыбке. Виктор почти не стеснялся смотреть на «новообретённого» прихожанина, краснеющего до ушей рядом с матерью. — Вас, Джейс, если не ошибаюсь, не было на прошлой неделе? Всё ли хорошо? Он прекрасно знал, почему. Но Джейс был бы лжецом, если бы сказал, что эта игра его не заводит. — Всё хорошо, спасибо, отец, — выдохнул он, с готовностью принимая правила. — Господь, надеюсь, не в обиде на сломанный 3D-принтер. Пришлось забыть про выходные, чинить его и молиться, чтобы всё успелось в срок. — Джейс! — Химена шикнула на него, прижимая ладонь к груди, будто то, что он сказал, можно было ещё отозвать. Джейс почти уверен: священник фыркнул. Почти. — Надеюсь, Он ваши молитвы услышал? — тихо произнёс Виктор, и взгляд его был слишком внимательным, чтобы это оставалось просто вежливостью. — Да, слава Богу, — Талис едва удержался, чтобы не перекреститься и не добавить, что на корпусе того самого принтера теперь красуется стикер с надписью «Дух бодр. Плоть немощна.» Он скажет это позже. И Виктор, без сомнений, оценит. Они не в первый раз ходили по этому острию между благочестивой вежливостью и подспудным флиртом, спрятанным прямо на глазах матери, великой слепой. Каждый раз Джейсу казалось, что ещё чуть-чуть — и они пересекут черту. Джейс продолжил: — Не хотелось бы оставаться в долгу. Так что если вам сегодня нужна помощь, я готов её предложить. — он бросил взгляд на мать, стараясь звучать ровно. — Пожертвований в этот раз особенно много. Химена определённо оценила этот жест, судя по вскинутым бровям и мягкой, довольной улыбке. — У церкви нет должников, Джейс. — Виктор чуть склонил голову, голос был тихим, почти ласковым. Если бы за ним не скрывалось никакого подтекста. — Только если вы сами этого хотите. Джейс хотел. Очень хотел. Лучше, чем своё рабочее место, Джейс знал только дом матери и кабинет Виктора. Скромный уголок Святого Отца, где тот готовился к службам, принимал прихожан, листал старую, как сама церковь, Библию, испещрённую закладками и полями заметок, пил в перерывах чай и… Джейс закашливается, но не вынимает член изо рта — спазмы неприятны только ему. Он так увлекся моментом, впуская напряжённую плоть в глотку и слушая тихие стоны сверху, что упустил момент, когда подкатил рефлекс. — Джейс, не торопись… — Виктор провел языком по нижней губе, смотря на стоящего перед ним на коленях Джейса с такой нежностью, что она точно могла бы затопить его сердце. — Алчность — тоже грех. На это Талис лишь слегка кивнул, а Виктор коснулся его лица, убирая большим пальцем выступившую влагу в уголках ореховых глаз. Джейс мог бы стоять на коленях сколько угодно — до боли, до дрожи в мышцах, до тех пор, пока не прикажут подняться. Но Виктор никогда не просил, потому что знал, что Джейс опустится сам. Он вновь вернулся к своему занятию. Прикрыл глаза и медленно поддался назад, покрепче обхватывая ствол рукой, помогая себе там, где рот не справлялся. Потому что, будем честны, под многослойными одеяниями Виктор прятал едва ли метафорический грех. — Вот так, молодец, — тонкая рука одобрительно огладила его по взмокшим на висках коротким волосам. Виктор не любил стоять долго — особенно после часовой мессы и изнуряющих разговоров с прихожанами. Да и прежде чем закрыться в кабинете, им все же пришлось разобрать горы пожертвований, что заняло еще пару часов. Трость покоилась рядом, ручкой на краю стола, он держался то за Джейса, то за массивный дубовый край. Наверное, поэтому Джейс торопился. Хотя нет, он всегда торопился, потому что был жаден до Виктора. Времени у них почти не было, а ему хотелось всего и желательно — сразу. Он медленно скользнул широким мазком языка по всей длине, от мошонки до головки, срывая с губ священника сладкий стон — значит, всё делает правильно — и вновь погрузил его в рот, посасывая медленно, с нескрываемым удовольствием. Джейсу нестерпимо хотелось наконец услышать «достаточно», но Виктор тоже едва ли торопился: запрокинул голову, пропуская волосы на макушке Джейса сквозь пальцы и изредка шептал: — Да, умница, Джейс. И Джейс вполне мог бы удовлетвориться этим — похвалой, сладкими звуками его стонов, лицом, искажённым наслаждением, терпким привкусом на языке, адреналином от их опасной игры, которую могли раскрыть в любой момент. Но собственное возбуждение, затянутое тугим узлом под кожей, требовало выхода. Почти мучительно. Воздух казался плотным, каждый вздох давался с трудом. Он чувствовал, как напряжение пульсирует внизу живота, глухо, настойчиво, будто само тело молило о прощении. — Наказываешь меня, отче? — надсадно произнес Джейс, всё еще держа член у самых губ и продолжая мерно водить по нему скользкой от слюны рукой. Виктор ухмыльнулся, снова глядя в почти умоляющие глаза Джейса. — Кто я такой, чтобы наказывать тебя, Джейс? Просите — и дано будет вам. Цитировать Библию во время секса — одна из его любимых привычек. Интересно, под какую категорию греха это попадает в небесной канцелярии? И без того ноющий член в брюках Джейса дёрнулся. Он прикусил губу, выдерживая паузу. — Пожалуйста, Виктор. — Пожалуйста что, Джейс? Что ж, не первая игра в их непродолжительном полугодовом знакомстве — и уж точно не последняя. Но Джейс был не из скромных, а учитывая его положение, стеснительностью тоже не отличался. Он прекрасно знал, что святой отец любит, когда его просят, и умело этим пользовался. — Перегни меня через свой стол и трахни. — он чуть крепче сжал его член в руке. — Пожалуйста, святой отец. Виктор одарил его той же улыбкой, какой встречал тех, кто просил о молитве за близких. Или о совете. Разница была лишь в том, что пряталось на дне янтарных глаз — желание, неприкрытая похоть, которые даже белый римский воротничок под чёрной рубашкой не смог бы скрыть. — Хорошо. Он поманил Джейса подняться, едва коснувшись кончиками пальцев его подбородка — безмолвный, почти ленивый приказ. Талис страдальчески застонал, когда колени отозвались болью, но послушно поднялся и в тот же миг вжал Виктора в стол, утягивая в жадный поцелуй, с благодарностью вылизывая поддатливый рот. Виктор ответил сразу, с той же неторопливой жаждой. Когда Джейс оказался животом на столе, со спущенными по щиколотки брюками, нетерпеливо раскрывая себя перед ним, сзади послышался знакомый щелчок. Было интересно, как часто священники хранили лубрикант в том же ящике, что и Библию. Тёплые пальцы одной руки скользнули между ягодиц — почти дразняще, пока вторая раздвигала их шире. — Люди приходят сюда готовыми к молитвам и покаянию, — протянул Виктор, медленно погружая пару пальцев в уже вполне готового Джейса. — а ты…к тому, что тебя будут трахать за приходским столом. Какой ужас. Джейс протяжно простонал, утыкаясь лбом в собственные руки. — Ещё немного, и я начну шутить про «моё тело — храм, сегодня в нём был свя…», ох! — договорить он, ожидаемо, не успел. Тонкие пальцы слегка изогнулись, нащупывая простату. — Перед апостолом Петром пошутишь, Джейс. — Виктор хрипловато рассмеялся, двигаясь чуть глубже и продолжая массировать нужную точку. — И, будь добр, потише. В ответ на это Джейс лишь кивнул — больше самому себе. Однако Виктор был прав: уже который месяц он приходил к нему, подготовившись едва ли шептать «аминь». Несколько раз они встречались у каждого по домам, но это было слишком рискованно. Даже рискованнее того, к чему они в итоге пришли. Город был небольшим, и многие знали, где живёт один из немногих священников. Если пару вечерних визитов Джейса к его дому ещё можно было списать на «они хорошо знакомы и просто пьют чай», то регулярные вылазки вызвали бы вопросы. А отвечать никто из них пока не собирался. — Виктор, пожалуйста… Джейс почти шипел, дёргаясь и насаживаясь на пальцы, требуя большего. Тело молило о разрядке, пока Виктор беззастенчиво играл с ним, перебирая струны — движения то замедлялись, касаясь простаты едва-едва, то становились напористее, вызывая сладкую дрожь, поднимающуюся по позвоночнику от пальцев ног до самой макушки. Даже воздух казался плотным, горячим, пропитанным ладаном, потом и дыханием. Он чувствовал, как каждый мускул натянут, как сердце выбивается из ритма, следуя за каждым движением внутри. И когда молитвы его были услышаны — спасибо, Господи, что адресат был совсем рядом — пальцы выскользнули из него, срывая с губ тихий разочарованный стон. Осталось только скрученное в тугой узел возбуждение и ожидание, когда его коснутся вновь. Виктор нависал над Джейсом, опираясь одной рукой о его поясницу, а второй — направляя себя. Одного только касания головки к его заднице хватило, чтобы Джейс протяжно заскулил от предвкушения, сдерживаясь только ради и без того хреновой конспирации. —Тшш… тише. — Джейс слышал как привычно сдержанный тон Виктора осыпался от тяжести дыхания, ушел в небытие вместе со всей его напускной святостью. Он входил медленно, сантиметр за сантиметром погружая себя в горячее нутро и Джейсу стоило всей его выдержки чтобы просто не насадиться самостоятельно, ощутить эту наполненность снова, и наконец кончить на его члене. Виктор медлил почти мучительно. Но, судя по тому, как его пальцы впивались в напряжённое тело, вряд ли потому, что хотел дальше дразнить Джейса. Оставалось только гадать — от заботы ли, или потому что сам был близок к разрядке. Когда его бёдра наконец прижались к заднице Джейса, он позволил себе тихий стон. Внутри — расплавленный металл, жар, давление почти на грани. Идеально. — Такой горячий… — Виктор ласково провёл ладонью по его спине, явно любуясь видом перед собой. — Как ощущения? — Божественно. — фыркнул Джейс в ответ и сжал мышцы вокруг члена. — Двигайся, прошу. Виктор не заставил себя ждать — отвёл бёдра назад, выходя лишь наполовину, чтобы в следующий момент вновь толкнуться в него под немного другим углом, прицельно проходясь головкой по простате. И ещё раз. И снова. Не ускоряя темп, но делая движения сильными, двигаясь в нём с напором — каждый раз заставляя Талиса цедить стоны сквозь зубы, хвататься рукой за худое бедро, безмолвно прося: «сильнее». Потому что в эти моменты Джейсу хотелось только одного — трахаться с ним до потери пульса, до переплетения ДНК, до тепловой смерти Вселенной или пока Господь не спалит этот мир к чёрту. Просите — и дано будет вам. Виктор был близок и Джейс чувствовал это — по рваному темпу, надсадным стонам с закушенной губой и тому, как тот схватил его за волосы, отчего Талис запрокинул голову, жадно хватая воздух вперемешку с собственными всхлипами. Всего было так много и одновременно мало. Хотелось остановиться и чтобы это никогда не кончалось. Хотелось видеть как, исказится лицо Виктора, когда он кончит глубоко внутрь, но собственное сознание неумолимо плавилось. — Господи, блядь…Вик! — Талис торопливо потянулся к собственному члену. — Я скоро.. И Виктор толкнулся в разгоряченное нутро особенно сильно, стол под ними скрипнул, слегка сдвигаясь с места. — Знаю, я тоже, — прошептал он в ответ, прежде чем ускорить движения, подталкивая обоих к краю. Больная нога не скажет ему за это спасибо, но Виктор предпочитал такие мелочи игнорировать. Особенно — когда Джейс под ним практически извивался, цеплялся за подступающий оргазм и сжимал его внутри так невыносимо сладко. Виктор кончил первым — глубоко в разгорячённое тело под собой, прикусывая губы, чтобы не застонать в голос от ощущения, как Джейс кончает следом, пока Виктор, навалившись на него, продолжал толкаться короткими, неровными толчками. Первое, что делает Джейс, когда они оба приходят в себя, — обнимает его. Плевать на неудобства и саднящую боль в заднице — он подхватывает Виктора и целует, не глядя, куда дотянется: нос, губы, обе родинки. Убирает с пылающих скул прилипшие пряди и вдыхает его запах. Он пахнет ладаном и солью — как самое святое, что было в его жизни. Как самый большой грех, за который он был готов заплатить. Джейс не верил в Бога. До тех пор, пока не нашёл своего.