Credo solo al tuo sorriso

Всё покатилось стремительно не туда, да и где это видано, чтобы выслеживаемая добыча подходила к хищнику? Неразбериха. Однако таким нонсенсом профи в авиаторах и мастака импровизации не выбить из колеи, прочистив горло от притворного першения, он повернул морду с вопрошающем вскидом бровей на потревожившего его с дурацким вопросом, не умудрился ли заплутать в трёх соснах? — Чем же ты смотришь, блядь, раз так подумал? — с недружилюбием фыркнул Соуп, отбрасывая подальше из мыслей знание того, кто перед ним стоит, и стремясь вести себя естественно, вернее, чуток хуже, чтобы поумерить желание с ним лясы точить и не распалять самомнение узнаванием. Скулы свело от искусственной улыбайки, в горле запершило от сдерживаемого взбешённого тарахтение. Ну, блядь, угораздило. С слабой пренебрежительно-терпеливой ухмылкой наёмник ожидал изменение в щенячьих глазах Вивальди, коротко дёрнув шеей влево в подгоне шустрее соображать, но тот только пуще разулыбался, как если бы его поймали спаличным, что его даже радовало, и встряхнул плечами в раскаянье. — Ладно-ладно, сдаюсь, — залепетал торопливо он с резким тычком поднятых ладоний в небо, затем в сморщевшего переносицу в наблюдениях за ним шотландца. — Onestamente, не мог не наблюдать за тобой из далека, ты так жёстко отшил того красавчика, мне и стало любопытно, что к чему. В силу редкого питания интереса к кому-либо, так как к знаменитым персонам обычно все тянутся, никак не наоборот, Лоренцо с откровенным непониманием позиции незнакомца решил спросить лично, уж что-то эдакое его привлекло. Зато явившего клычары Мактавиша, преодолевшего порыв обернуться на оперативненько съебавшегося напарничка, недурно коротнуло от другого: достающий его утырок, что ли» «красавчик»? Почти что зарычав от вопиющего недоразумения, которое тешило только ролями посылающего и посланного в ошибочно воображённой истории, стиляга запрокинул заранее отрицающе-машущую башню, пока ждал слетания с языка чего-нить поконкретнее и вместе с тем окончания базара приставшего собеседника. — Не посчитай меня навязчивым, просто меня мало кто интригует, за последний год все кажутся до ужаса предсказуемыми, заурядными, но в тебе явно что-то есть, — как разболтался итальяшка, прямо-таки не заткнёшь ни скептичной гримасой, ни показным приоткрыванием ртом, мол, передавай очередь молвить. Ясен пень — тусовщик успел с разными людьми поводиться, вот и наигрался, иначе выражаясь, выгорел. Навряд ли, повстречавшийся убийца, нанятый по душу его дружка, чем-либо невероятно разнился с остальными: высмеянной любовью к шмотках, грубиянством и воспринимающемся вштыки юморком — не смешите, здесь что-то другое, что наёмник, напрягая забитые биполярными думами извилины, ссилился разгадать. Так, требовалось воротиться к первозданной сцене, попавшей под объектив постороннего внимания и развернувшейся не раньше захода в магазин, значит, ей стали препирательства с настоебенившим ещё с прайсовского кабинета Саймоном. — ... Бля, — долгожданно прервал Джон, прочухав к чему велось и обошедшись без грамотно состроенных разуверений, одним не несущим смысловой нагрузки выдохом. — Ты не так всё понял, парень. Никакой драмы. Мне польстило, что я якобы нихера себе какой особенный, но, выходит, обычный. Ничего, переживу, — с натянутой вежливой улыбочкой и выступившими сдержанными ямочками кивнул на прощаньеце и уж было наточил лыжи на побег, как вдруг Лорик затрепался снова, к печали, не с меньшей отдачей. — А ты упёртый, хах, — с пробившимся беззлобным хихиканьем подметил проигрывающий по напору Вивальди и преобразовался в настроении на средняк между ностальгией и подспудной грустью: — Я знаю, каково это, когда гонишь, но всем нутром хочешь, чтобы остался... От прозвучавшего откровения Мактавиш скукожился внутренностями и покривил рожу в предсмерно застывшей лыбке и «воодушевлённо» приподнятыми бровками. Ему прямо в табло донесли, что со стороны они с белобрысым ругаются как педики, и всё же одна посетившая разум догадка поостудила нарастающую горячку. Только вот под ложечкой засосало от унижения, будто его, матёрого волка, прилюдно погладили по холке и назвали Бобиком. Чуткий к сохранению необходимой дистанции Саймон не ушёл далеко: находился в метре, около противоположной вешалки с обыкновенными рубашками, и краем уха — тем, что ещё не окончательно оглох после Ирака — трудоёмко ловил обрывки фраз. И когда до него долетела попытка по душам потолковать с уклоном на то, как рьяно бритый удерживал его подле себя, при опустошении лёгких от воздуха хмыкнул громче, чем планировал, и это вышло почти как кашель. Ох уж это проклятый итальяшка... И не на такие чистые струны душонки вывел бы, дай времечко. Ситуёвина была настолько нелепой, что хоть стой, хоть падай со смеху, но что-то внутри совестливо мешало отстояться в качестве зрителя того, как актёр обмазывался вокруг напарника. — Эй, чувак, ты там с моим корешем не замутил? А то я как-то запереживал, — метнул зенки к слегка заслоненным крепкой спиной шотландца Вивальди, с лёгким, почти искренним интересом, и на его расслабленно-нечитаемом лице застыла та самая гоповато-придурковатая улыбка, гарантирующая какое-никое веселье. Негрезивший о знакомстве сразу с двумя участниками напридумаенной им ссоры Лоренцо перевёл взгляд с прикрывшего подрагивающие от нервяка веки при услыхание сипого тембра Соупа на, очевидно, обозначавшего свою территорию Гоуста и обратно и вдруг расхохотался. — Ох, Madonna! — осчастливленный таковой удачей актёр захлопал себя по бедру в немалой потехе. — Вы двое — это просто... Я не знаю, что это, но это смешно! Ладно, друзья, не буду мешать вашему... эээ... dramma! — в досаждающем намёке подмигнул Джону, ступая прочь тягуче медленно и неохотно, быть может, потому поднял в озарении указательный палец и придумал следующее: — О, не составите ли нам с друзьями компанию? Мы хотим отведать мороженое и прогуляться по городу, будет весело, тем более, с вами. Сложивший лоб гармошкой Джон зыркнул на разделившего одну головную боль с ним на двоих с пробудившимся намерением поделиться домыслом, почему-то выжидая его решения касательно плана действий и принятия приглашения, словно позабыв о своей строптивой и неподдающейся укрощению натуре. Конечно, бриташка засёк рывок джоновской загорелой шеи, чтобы посмотреть на него, застывая в ожидании вердикта или чего-то, сойдящего за сигнал, словно наглухо запамятовал, что они не работали вместе, на секунду, чёрт возьми, решил не спорить и передать штурвал под чужое управление. Надо же, умел быть и покладистым. Гоуст чуть приподнял брови, едва заметно кивнул с потягушками уголков губ в почти неуловимом: «Ну, а хули? Идём» — после невербального заключения, перевёл потухший взгляд на итальяшку, под излишне неотрывным взором коего, круговым движением повёл плечом, как бы стряхивая с себя лишнюю серьёзность. — Уломал, так уж и быть, — дал зелёный свет Саймон, чуть растягивая слова, в голосе прорезалась ленивая, почти дружелюбная хрипотца. — Только, по правде, друг у меня сегодня слегка неудачно покатался на велике, в себя приходит, так что... — с скрывающемся смехом в заблестевших бельтюках указал ухом на фыркнувшего с закатом глаз Джонни, обозначая их компанию как единое целое, — будем отставать. Идите, мы догоним. Умалчиваемая история поразила актёра с взлетевшими бровями, тот расхохотался снова, из-за неспособности сквозь ржач разговаривать и не желании отнимать время, поскольку хотел скорее заполучить возможность познакомиться глубже на прогулке, развернулся обратно к компании, всё ещё посмеиваясь. Недовольный от поднятия этой истории с аварией Мактавиш резво развернулся, сжав плотно челюсти при неторопливом шагании к отбросившему притворство с рубашками Саймону и сверлив его пытливым взглядом, в котором читалось отчётливое: «Ты серьёзно сейчас?». Предугадавший избитую злобу Райли развёл согнутыми в локтях руками и невозмутимо чуть приподнял бровь, будто задавая встречный немой вопрос: «А что, есть другие варианты?». Не найдя слов или не хотя ругаться, хотя бы три минуты, Мактавиш с поддёрнувшейся к глазу щекой покрутил ебалом в последнем показе неодобрения, так и прожимая на срыв нервов британца, который, судя по всему, должен был его как-то убедить в правильности своего решения или успокоить, что ли. И всё для того, чтобы бритый перестал ругать себя за отключение мозга от розетки, когда сталкивался с Райли с хитровывернутой перебраночкой — вот дебил. Дебил, дебил, дебил, бля... Кадык дёрнулся, сглатывая ком ярости, а жилы на шее вздулись от усмиряемого здравым разумом желания врезать по этой пофигистичной харе. — Слышь, он теперь подумал, что ты, пидор, меня приревновал, — с прослеживаемым по нестопорящихся ни на чём в отдельном зрачкам беспокойством, любитель авиаторов поджал в корящей насмешке губы до обозначившихся ямочек. Воспринимание их парочкой не вогнало его в краску, даже близко нет, скорее, в праведный ахуй, как-то косоёбило то, что допустил эдакую херню. Конечно-таки, его спасло прикрытие британцем, невыгодно подставившемся и сменившего тактику вместе с ним, переходящего от тайной слежке к внедрению в близкий круг. Однако для благодарности не до шло. Присматривать за ним — это выбор, пусть осознает последствия сейчас и навсегда, дабы не брать в привычку колебаться из-за часто берущего риски на себя во имя цели Джонни. Поймав уже настоебавший колючий взгляд, исподлобья, Саймон хмыкнул и медленно, показушно провёл ладонью по лицу, будто нужда оправдываться портила настроение и нескольки кипятила. В конце-концов вышло как вышло, чего понапрасну допытывать? — Ревность — это громко сказано, bimba, — протянул он, чуть повернув голову и косясь на Джона с смиряющим прищуром. — Скорее уж, я не хотел, чтобы ты сдуру ляпнул чё-нибудь лишнее. Ты же у нас спец говорить, не подумав. За последние дни, стиляга взаправду сам не свой: растерял присущую ему вальяжность, оставшись наедине с вспышками агрессии и полным арсеналом колючек. Находившись в промежуточном состоянии между нормой и очередным срывом шотландец поднял дрожащий указательный палец перед кончиком носа в наставлении попридержать язык за зубами, пока он ещё в силах вести разговор по-хорошему. Уступчиво Райли отвёл взор к выходу, в котором пропадала пригласившая их компания с торопящими двигать следом махами рук и до херения счастливыми хлеборезками, будто всю жизнь знакомы были, и оттопырил большой палец, поднеся к виску в обозначение как «всё хорошо», так «увидел». — Ну и хуй с ним, — ответил он тихо, почти безразлично. — Этот Лорик сам смахивает на гомосека. Пусть думает, что хочет, лишь бы мимо того, зачем мы здесь по правде. Затем же снова посмотрел на наёмника уже спокойно, словно проверяя, остыл ли тот тоже, задерживаясь на небритом смурном лице дольше положенного на считывание настроений, и чуть заметно качнул головой, как бы говоря «пошли уже». От почти произведённого шага его остановила приложенная к груди горячая ладонь шотландца, пихающая в прежнюю позицию и придерживающая от попыток уйти, сам же осознающий нарушение собственного правила Мактавиш поднял обременённо грудную клетку и опустил подбородок, обнажая упёртую зелень глаз, призывающую уделить ему время. Через ткань мастерки чувствовалось тепло кожи, размеренный стук сердца. Опуская взгляд к их телам, недовольный произволом Саймон проворчал с едкостью: «И что ты хочешь этим сказать, а? Что я теперь твой, или что ты мой?». — Всё устраивает? Заябись, не знаю, почему решил, что тебя, повторюсь, тебя, — внёс в это вторение напоминание о всех своих шуточных определениях за чей именно фронт играл бриташка, — не устраивает быть «пареньком» такого Аполона, как я, — с въёбистом покачивании шеи дал фору оценить себя, прелестного: бронзовый загар, брутальные черты, осторожную щетину, потрясный прикид с открывающими вид на поджарые голени шорты защитного цвета. Прям загляденье. И невозмутимо продолжил, пропустив мимо слуха хрипую насмешку: «Если ты Аполлон, тогда я, сука, Зевс». — Даже перестал жалеть, что не начистил ему ебальник. Ну и ещё потому что мне на секунду показалось, что он говорил про своего дружка, коего нам поручили грохнуть. В памяти всплыли автоматически слова Прайса, вернее добавляющий весу предположению обрывок: «У него есть горячо любимый дружок Антонио Риццо...» — что бы оно означало? Не испытавший должного восхищения Гоуст задержал дыхание, обжигаясь этим проклятым касанием, то бишь инициированным контакт, и чуть наклонил черепушку, рассматривая нахальную довольную рожу напротив, и почувствовал, как в груди шевельнулось что-то тёплое, почти смешливое, да подавил это, не позволив вылезти на поверхность. Зато кулаки сами собой разжались, а в горле пересохло от этого наваждения — такой дурак, а зацепил, сука. — Пусть так, и чё с того? — эмоциональнее рассчитанного пожал плечами Райли, коему откровенно поебать на такие нюансы, коли задача заключалась присмотреть за одним, устранить другого. — Это ничего в раскладе не меняет. Подыграем, дождёмся, грохнем. Вдобавок белобрысый стиснул пальцами собирающуюся отцепиться от него с грубым смятием кофты напоследок лапу Соупа, удерживая на грудине и из-за сопротивления перенося выше, к расстёгнутым ключицам с тоненьким шрамом. Контролирующий жест с смягчившейся физиономией в чём-то жалостливым считывались задиристо для поморщевшего нос шотланда, соображения которого тяготели разобраться детальнее, а не мочить всякого без разбору. Аж по поджилкам промчал тряс от пугающе ледяного расчёта напарника, окончательно перечеркнувшего запрет на хватание, по крайней мере, на сегодня. По позвонкам ёбнули мурашки от древесных пронизанных стылостью и решительностью зенок, от стального сжатия потихоньку краснеющей кожи, от — конечно же! — бескомпромиссности убийцы перед ним. — Я тебя напугал? Ты считаешь меня жестоким? — с невнушающим доверия поглаживанием чёрствой подушечкой большого пальца тенара, с двуликой ласковой интонацией спросил Гоуст и второй ладонью накрыл оцарапанную скула с движением, каким обычно утирали капающие слёзы, свидетельствуя потерю умиротворения в лиственных глазах из-за его присутствия поблизости и не удерживая резво вытянутую кисть при малейшем ослаблении хвата. — Ты расстроился, biscottino? Всплеснул руками он в спину бойко шагающего прочь Мактавиша, не пожелавшего обернуться и заимевшего трещину в прежнем представлении подсунутого союзника, сойдя с порога тот склонил головёшку и демонстративно звучно плюнул в тротуар, разрезав губы языком для создания соответствующего звука, без слюней, потом непоколебимо поставил ладони на бёдра и расслабленно побрёл через дорогу к поджидающим у магазинчика компашке, те так истово ждали, почти пища от хотения зазнакомиться. Коробило одно: ждали обоих, а Джон плавно двигался, врезав растопыренные большие пальцы с слипшейся четвернёй в подвздошные кости, как одинокий ковбой, мать его. Признавать гордыня трещала, но с бриташкой ему безмятежнее в незнакомом коллективе не его возрастной категории. Ничего другого... Безмятежнее. Быть может, он тоже не прав тем, что вспылил из-за непреклонной силы, способной их в случае чего спасти. За пять последних шагов до завязки операции внедрения, дающихся медлительно и тяжеловато. Его прикрытая панамкой черепушка свесилась, истребляя в извилинах сомнения в собственной правоте. Да чё его жалеть-то было? Тоже подобидел мудаковскими выходками, выставил какой-то хернёй — бискотиной какой-то — и ещё гладил так... ладонь, лицо, словно ворчун закапал солёной водой из очей. Козёл из числа последних. Однако эдакая обида, не похожая на шибко роковую, выветривалась с каждой секундой, при попадание в поле зрения слащавого актёришки вспомнилось, как тополёк решительно причислил его к педикам, толком не разобравшись, от того губы тронула лукавая улыбочка, пока зрачки высматривали трещины в дороге. Что-то в этом «независимом» движении уходящего стиляги: в том, как он ссутулил плечи, как наклонил голову, — резануло глубже, чем Призрак готов был признать, внутри шевельнулось рассыпающееся искрами раздражение, стало понятна диковенная истина, задвинутая на задворки души: он не хочет, чтобы Джон шёл туда один или чтобы он шёл так, будто у него нет тыла. Сердито сузив зенки, Райли пересёк дорогу в несколько широких шагов, сокращая разрыв с обтянутой тёмной майкой опалённой спиной до метра, на ходу взлохматив пальцами собственное стриженное темечко и отогнав мешающие собраться мысли, прежде чем окончательно нагнал в два шага и перехватил за локоть, разворачивая к себе и чутца отодвигая, чтобы не влепить напарника носом в грудак. От проехавшейся наждаком по неприкрытой коже ладони Мактавиш замер, то ли обретя в нём точку опоры, то ли сраную точку невозврата. — Не дуйся, — то ли в бессильной мольбе, то ли в последней команде Райли выдохнул почти беззвучно и в проявлении мирного настроя разжал пальцы сразу же, лапа зависла в воздухе на секунд пять в демонстрации намерения затормозить, не удерживать. — И, внатуре, не пытайся меня оттолкнуть, если хочешь, чтобы я был рядом, — нанёс добивающую подсечку из слов ёбаного Вивальди, незаметно прикрыв веко в дразнящем подмигивании. Без радости растянувший уголки губ в послании следовать его примеру, вычёркивая необходимость в каких-то извинениях, Гоуст чуть наклонил голову, встречаясь с оторопелым зелёным взглядом в упор, и шпанисто оттянул пальцем шнурок панамки, щёлкнув по подбородку. Высокий британский силуэт скрылся из периферии уходом в бок, вынуждая последовать за ним с шипение: «Что б тебя, проклятого». Правда, острая линия затвердевших трапеций Джона ослабилась, всё так, как должно было быть. «Мороженое, парни, мороженое» — в подсказке не забыть указал прозрачной жёлтой ложечкой на уже купленный стаканчик Лоренцо отстающему из подтянувшегося дуэта, а остальные зачирикали рекомендации: возьмите манго, нет, дыню и бля-бля-бля. — Спокуха, котята, разберёмся, — нагловато ухмыльнулся замедливший шаг Соуп, по-прежнему держащий ладони врезавшимися в бёдра и не поддающейся экспрессии молодняка, и прикрыл тыльной стороной ладони губы в защите от кофейных бельтюков, добавив им вполголоса, якобы сплочая общей тайной: — Моему «корешу» давно пора полизать шары, а то нервный какой-то. Непричастно поставил руку на место и под хихиканье ребят заприметил на себе недоверчивый взгляд, наверняка, нихуя не услышавшего с его-то глухотой Гоуста: ни месть за подобранное им наименование, ни подколку с мороженом. Наиграно осклабившийся Мактавиш вскинул брови, кося под невинного, дескать рад поймать его подозревающий взор. Негодующе подкачивающий башкой Саймон ни черта не внял, вернее внял ровно столько, чтобы понять: Джонни опять что-то ляпнул компании, и это «что-то» было явно про него, раз ребята так смущённо захрюкали, а скоблённо головый шотландец с нарочитой расслабленностью покачивался на пятках с этим своим наспускным невозмутимым видом, можно было не сомневаться — подлянка. И от этого постановочного миролюбия хотелось и зарыть поглубже в землю, и отдать должное. Забивший на не до конца прояснённый заговор за спиной Гоуст чуть прищурился, вяло ухмыльнувшись в ответ, одними только краешками рта, и то, словно от света солнца поморщился. И указал тычком полусогнутой фаланги на витрину с заполненными разными цветами ёмкостями в призыве выбирать и живо шевелить поршнями к нему. Соуп развалисто подковылял к прилавку, встав плечом к плечу перед витриной с ассортиментном и ударив костяшками по рёбрам: «Чего раскомандовался, светик?». — Слышь, — гоустовский голос прозвучал с хрипотцой, сквозя недосказанностью и заточённым раздражением. — Возьму тебе с орешками, знаешь, чтобы были у тебя. Разумеется, понявший, что речь едва ли о вкусе мороженного, Джон закусил щёку в гримассе «ах так, значит», будто его кололи за охоту разведать, в чём дело, и не валить так сразу, за предпочтение молчать или пытаться зарыпаться втихушку. Жаждущий мести он вклинился в тёсное пространство между британцем и ледянящем стеклом холодильника, пробивающим холодом аж сквозь тоненькую ткань мастерки сзадистоящего, а про нагие плечи Соупа и говорить нечего... Бр-р. По позвоночнику пробежал озноб, и шотландец невольно подался назад, оказавшись ещё ближе, точнее, коснулся лопатками пышащее жаром тело позади него. — А тебя я угощу тем, голубеньким, — указал пальцем для мороженщика в фартучке, тут же принявшегося скрести ложкой красивый шарик, в указанной ёмкости дополнительно лежали всякие маршмеллоу и дражже в качестве украшения, потому заприметивший сё Джонни зашевелил круговым движением рукой: — Побольше мягких зефирок, ёпта, побольше. Заметивший символику Саймон с унимающем эмоции вздохом сжал челюсти, дурацкая панамка маячила перед глазами, и где-то под рёбрами запылало что-то смятённое, почти горячее. Что за грёбаная игра тут между ними? И чёрт с тем, что её правила писаны кровью. Да кто бы знал, кто бы знал…