Осколки чужих зеркал

В закрытом боксе Святого Мунго пахло мелом, хлоркой и холодным железом. Окно заколотили досками еще вчера, сразу после того, как Гермиону вернули под конвоем с Белой площади.  Министерство официально признало у неё тяжелый посттравматический психоз. Ей запретили любые контакты, лишили права на переписку и выставили у дверей круглосуточный пост Аврората. В палате стояла оглушительная, мертвая тишина. Грейнджер сидела на кровати, откинувшись на подушки. Левая половина её тела по-прежнему оставалась чужой, неподвижной мраморной плитой. Но если её мышцы и магия были скованы параличом, то мозг — полностью очищенный от вируса — работал с пугающей, хирургической четкостью. Лишенная внешних раздражителей, запертая в четырех белых стенках, Гермиона начала думать. Шаг за шагом. Слой за слоем препарируя события последних дней. Её пальцы правой, здоровой руки методично перебирали край одеяла, пока мысли выстраивались в жесткую, неумолимую цепочку. Все началось с названия. Mensa-09. Синдром стирания синапсов. Кингсли Бруствер с самого начала утверждал, что этот штамм — новейшее биологическое оружие радикалов из «Нового Рассвета». Но теперь, когда пелена паники спала, эта версия казалась Гермионе откровенным, сшитым белыми нитками абсурдом. Радикалы «Нового Рассвета» были сбродом — обиженными полукровками, недоучками, исключенными из Хогвартса, и мелкими преступниками из Лютного переулка. Они едва справлялись с простейшими проклятиями стихийной магии.  Для кодирования вируса, который не просто уничтожает клетки, а адаптируется под индивидуальную логику синапсов жертвы, требовались десятилетия фундаментальных ментальных исследований. И астрономические суммы. Такое не создается в подвале на коленке. Тогда откуда у радикалов флакон? Гермиона закрыла глаза, возвращаясь к бредовым мыслям Драко, которые она ловила через узел в камере. «Отец сказал, Люциус сказал...» — этот обрывок эхом пульсировал в её сознании. Люциус. Малфой-мэнор. Вспышка осознания ударила под дых так сильно, что Гермиона судорожно вздохнула. Это не было оружием радикалов. Это было старое, глубоко засекреченное проклятие чистокровной аристократии, созданное еще во времена Первой магической войны, когда Вальбурга Блэк и Люциус Малфой искали способы идеального ментального шпионажа.  Проклятие, которое пожирает чужие секреты, заменяя их ложными воспоминаниями. После поражения Волдеморта Люциус передал этот флакон в Отдел тайн — в качестве официального откупа, чтобы избежать Азкабана. Флакон должен был храниться на самом глубоком, десятом уровне архива Министерства. И Министерство упустило его. Гермиона открыла глаза, уставившись в потолок. В её голове, привыкшей сопоставлять факты, защелкнулись последние шестеренки. Произошла утечка из самого охраняемого архива страны, и Кингсли Бруствер знал об этом с самого первого дня.  Если Визенгамот и магическая пресса узнают, что национальная катастрофа и заражение сотрудников произошли из-за халатности или предательства внутри самого Министерства, правительство Кингсли рухнет за сутки. Начнется новая гражданская война. Министру магии жизненно необходим был козел отпущения. Кто-то достаточно холеный, высокомерный, с темным прошлым, в чью вину беспрекословно поверит каждый обыватель. Драко Малфой — «рок-звезда» менталистики, бравший огромные деньги за чистку памяти и случайно оказавшийся в пентхаусе один на один с парализованной героиней войны — идеально подходил на эту роль.  Его не просто судили — его целенаправленно и быстро уничтожали, отключая от артефактов в камере Сектора «Ц», чтобы навсегда зашить рот главному свидетелю министерского позора. Аврорат Кингсли использовал слепую, многолетнюю ярость Рона как идеальный инструмент для физического устранения Малфоя. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает горькая, удушливая тошнота. Самое страшное было в том, что её друзья — Гарри и Рон — искренне верили, что спасают её. Они стали палачами, думая, что творят правосудие. Дверь палаты тихо скрипнула. Гермиона даже не повернула головы. На пороге стоял Гарри. На нем была помятая боевая мантия, от него пахло дешевыми министерскими сигаретами и бессонными ночами. За стеклами очков прятались покрасневшие глаза. Он сел на скрипучий стул у кровати, положив руки на колени, и долго молчал, прежде чем заговорить. — Кингсли подписал приказ, Гермиона, — тихо сказал он. Голос у него был сухой, надтреснутый. — Завтра в шесть утра Малфоя отключат от поддерживающих артефактов в Секторе «Ц». У него ноль магической активности. Ядро остыло. Физически он труп, его мозг не регенерирует после того, что… что произошло в переулке. Гермиона медленно повернула к нему голову. Из-за паралича левый уголок её губ остался неподвижен, отчего её лицо выглядело неестественно спокойным, почти зловещим. — Кингсли… торопится, — её голос был хриплым, безжизненным. — Конечно. Ему нужно… закопать Малфоя побыстрее. До того, как… всплывет правда о том, откуда у «Нового Рассвета» этот вирус. Гарри нахмурился, потирая переносицу: — О чем ты говоришь? При чем тут Кингсли? У Аврората есть улики. Малфой был их консультантом… — Гарри, включи голову, — Гермиона сделала над собой усилие, и её правая рука мертвой хваткой вцепилась в его запястье. — Радикалы использовали старую чистокровную формулу Малфоев. Код Mensa-09 был украден из архивов Отдела тайн, которыми руководит Министерство. Кингсли покрывает утечку. Если Визенгамот узнает, что это наше министерское оружие, Кингсли слетит с поста. Драко подставили, Гарри. Его сделали виновным, чтобы замять скандал и спасти репутацию Бруствера. А ты помог им. Ты и Рон. Гарри молчал. Он смотрел на её пальцы, сжимающие его руку, и его лицо медленно бледнело. Он хотел возразить, назвать это бредом и теорией заговора, но логика Грейнджер, даже разбитая параличом, оставалась убийственной. Факты, которые он сам собирал эти два дня, со свистом вставали на свои места. — Это твои домыслы, Гермиона, — глухо, почти умоляюще произнес он, пытаясю спрятаться за параграфы инструкций. — Суд требует воспоминаний. Рон под присягой подтвердил, что Малфой выжигал твой разум в Мунго. — Рон видел то… что хотел увидеть, — Гермиона отпустила его руку и закрыла глаза. — Залезай. — Что? — Гарри вздрогнул. — Залезай ко мне в голову, Поттер. Напрямую. Моя левая рука… не держит палочку, я не могу достать воспоминание для Омута. Используй Легилименс. Вытащи из меня ту ночь. Посмотри, как Драко… Малфой выжигал себя, чтобы вернуть меня. Посмотри на Люциуса и Снейпа… которых создал вирус. Сделай это. Или убирайся и будь… министерской ищейкой Кингсли. Гарри медленно поднялся со стула. Его палочка из остролиста заметно дрожала, когда он навел её центр точно между её бровей. Воздух в белой комнате стал тяжелым, душным. — Легилименс, — выдохнул он. Гермиона не выставляла щитов. Она широко распахнула черную дыру своего разорванного узла.  Гарри швырнуло в её память с такой силой, что он глухо вскрикнул, хватаясь за край кровати. Перед его глазами замелькали вспышки. Вот Драко в Мэноре закрывает её своим телом от Беллатрисы. Вот Адское пламя в Выручай-комнате. А вот реальность — Драко стоит на коленях у её кровати в Мунго, его лицо залито кровью, из ушей и глаз текут черные струи, а его собственное магическое ядро серебряным, разрывающим потоком переливается в её синапсы. Гарри увидел первобытный, чистый страх в глазах Малфоя. Страх не за себя — за неё. И финальный, слепой удар Рона, который разорвал этот серебряный мост, превратив Драко в живой труп. Гарри вынырнул обратно, тяжело дыша. Его очки съехали набок, на лбу выступил пот. Он смотрел на Гермиону со смесью ужаса и дикого, сокрушительного осознания своей ошибки. — Мерлин… — прошептал он, отступая к двери. — Рон… Рон убил его. Он убил его, Гермиона. И я помог. — Малфой еще жив, — её правая рука сжалась в кулак, сминая простынь. — До шести утра. Поттер. Выбор за тобой. Гарри ничего не ответил. Он резко повернулся и выбежал из палаты, со стуком захлопнул дверь. В белой комнате снова воцарилась глухая, давящая тишина ночного дождя. Там, где не было времени, не было и стен. Было только белое. Белое и очень холодное. Драко Малфой не чувствовал своего тела. Он не знал, где его руки, цел ли его дорогой итальянский пиджак и идет ли еще кровь из ушей. Все эти физические глупости остались где-то очень далеко, на поверхности. Здесь, на минус девятом уровне его собственного разрушенного сознания, была только звенящая, вакуумная пустота. Он застрял. Его мысли текли медленно, как замерзающая ртуть. Они крутились вокруг одних и тех же разбитых зеркал: ...Отец смотрит на него из темноты. У Люциуса длинные пальцы и ледяной голос: «Ты подвел меня, Драко. Ты ничтожество».  Снейп стоит рядом, его черная мантия пахнет полынью и смертью: «Вы слабы, Малфой. Вы не починили шкаф»... Драко хотел крикнуть им, что он вырос, что он берет за свои услуги шестизначные суммы в галеонах, что он больше не боится темноты. Но у его ментального аватара не было голоса. Он сидел на коленях посреди этой белой пустыни, чувствуя, как его магическое ядро — когда-то горячее, пульсирующее чистой слизеринской гордостью — медленно покрывается толстой коркой льда. Слой за слоем. Сантиметр за сантиметром. Ему не было больно. В этом и был главный кошмар стагнации — боль исчезла. Осталось только тупое, безразличное небытие. Он забывал вкусы. Забывал запах дорогого сандалового парфюма. Забывал очертания своего пентхауса. Единственное, что удерживало его от окончательного растворения в этой белизне — это странное, едва уловимое ощущение чужого присутствия. Далекое, хрупкое тепло на периферии его замерзающего разума. Оно пахло библиотечной пылью, старыми книгами и яростным, невыносимым гриффиндорским упрямством. «Грейнджер…» — лениво, сонно подумал он, когда очередная льдина сомкнулась над его мыслями. — «Ты… жива? Твой кот… рыжий…» Тепло с той стороны внезапно дернулось, кольнуло его остатки синапсов острой, призрачной болью. Мост был сломан, но узел на самом дне всё еще держался на одной-единственной, истончившейся жиле. Драко закрыл ментальные глаза, позволяя холоду забрать последнее воспоминание. Вокруг него гас свет. Его личная библиотека закрывалась навсегда.