Убивая бабочек

Стук гэта раздается за тихими неразборчивыми звуками, похожими на речь. Хакама щекочут кожу ног, очень длинное кимоно сзади придерживают фигуры, чтобы оно не касалось пыльных улиц. Он держит руки сложенными у груди, пока идет вперед и заинтересованно осматривает чужие разноцветные одежды. Веера, цветочки и неизвестные блестящие предметы лежат в руках столпотворения, разошедшегося в разные стороны. Его одежда тяжелая: тянет назад и вниз и заставляет фигуру сгибаться, подобно сакуре на ветру, но он терпеливо идет вперед, ворочая головой из стороны в сторону. Ее тоже украшают объемные заколки с двух сторон, прикрепленные к длинным прядям волос. Все утро суетливые служанки гребнями приводили их в порядок. Ярко-голубое небо завораживает своей насыщенностью, и он запрокидывает подбородок, чтобы посмотреть на плывущие сахарные облака. Чудесная погода гладит белоснежные напудреные щеки прохладным ветерком. Улыбка напрашивается на лицо сама собой. Столпотворение широко разевает рты, но не двигается. И он смотрит на них — на искаженные фигуры — и дарит прищур накрашеных глаз: само солнце заглядывает ему в роговицу, словно хочет поздравить. В конце пути его ждет женщина в парадной одежде. Ее волосы собраны в строгую косу, а рукава и полы кимоно развевает ветер. Лицо безрадостно: она смотрит вперед себя с холодом и безразличием, подобно застывшей глиняной статуэтке, на которую нацепили парадные тряпки. Юноша осекается, встречаясь с ней взглядами. Рот непроизвольно приоткрывается, а все веселье исчезает, будто его и не было. Последние шаги по лестнице даются с большим усилием, чем все предыдущие. Слуги подносят подушку, на которой лежит меч в ножнах. Женщина берет его в руку и нелепо передает юноше. Он укладывает пальцы на древесину, обтянутую кожей, и стискивает, стараясь не уронить. Юноша поворачивается, наблюдая народ, удивленно хлопающий глазами. Люди не издают почти никаких звуков. За ними стоит алая арка в конце улицы, цветут благоухающие деревья сакуры, разбросанные по всей территории Наруками… — Поприветствуйте вашего нового правителя — сегуна Куникудзуши Райдэн. Но никаких слов не слышится. Никто не ликует, не смеется и не приветствует — только маленькая девочка вдалеке разрывается в жалостливых завываниях. Куникудзуши разглядывает представших перед ним людей в любопытстве, запоминает красивые и не очень лица и совсем не обращает внимания на отсутствие звуков радости. Он ещё не понимает, что разноцветные фигуры — не декорации города, а живые существа, которые жадно поглощают глазами и ртами каждый поворот его головы и неловкий шаг.

***

В темных коридорах, наполненных безмолвными криками теней, что прячутся по углам, раздается стук нескольких пар гэта. Ноги Кадзухи облачены в высокие носки и длинные хакама, но он чувствует, как кожа собирается иголочками гусиной от соприкосновения с нехарактерно для Инадзумы ледяным холодом. Нос щиплет, глаза почти слезятся, но замечает мороз только он сам: его спутники увлечены своими мыслями и переживаниями, и, похоже, не разделяют его ощущение температуры. Их группа петляет в поворотах, тут и там сдвигает седзи. Один раз они даже выглядывают на улицу, чтобы пройти по мостику, соединяющему две половины резиденции, прежде чем наконец дойти до зала приемов. Все это они делают молча: никто не настроен на разговор, никто не планирует ничего объяснять, а Кадзуха не стремится влиться в компанию и привлечь к себе ненужное внимание неприятных ему людей. Фаланги пальцев Сары стучат тихо, едва различимо, но до слуха Кадзухи доходит эхо, раздающееся пугающим басом в помещении. Через несколько секунд следует ответ голосом, подобным мяуканью котенка, что храбрится перед хищниками. Нежность грубо подавляется и понижается до холода, но спрятать природу не получается. Усмешка едва не появляется на устах Кадзухи, когда в его голове из раза в раз повторяется жалкое «проходите». Через несколько секунд двери зала открываются охранниками изнутри. Они расступаются в разные стороны и склоняются в приглашающем жесте. Сара коротко кланяется, прежде чем повести его вперед, оставляя двоих самураев за порогом. Кадзуха, в отличие от нее, как склонился, так и не разгибается, не поднимая глаз на своего правителя. — Ваше Величество, Каэдэхара Кадзуха, ваш личный самурай, прибыл, — говорит Сара. Ее спина ровная, но тело, несмотря на это, спокойно. Об этом свидетельствуют опущенные плечи и расслабленные ноги. Она даже позволила себе опереться на одну из двух, смещая центр тяжести. Что за неуважение? — Хорошо, — коротко комментирует сегун. — Можешь идти. — Как пожелаете, Ваше Величество, — за ее спиной закрываются двери. Они с сегуном остаются одни. Кадзуха увлечен манерой речи своего правителя, величаво восседающего на подушке в весьма скованной позе. Голос тот подает редко, часто расставляет паузы между репликами, словно обдумывает каждый произнесенный звук. Возникшая тишина могла бы напугать рядового самурая, не готового к пристальному взгляду господина. Внешность самураев редко рассматривают — выбирают по навыкам и выносливости: их работа заключается в охране и скрытности. Никак не в том, чтобы тешить чужое эго смазливыми лицами, что теряют свою изящность в беспощадных боях, однако сегун определенно заинтересован в облике даже больше, чем в способностях. Пока его оценивают, Кадзуха позволяет себе немного приподняться, чтобы ответить такой же грубой заинтересованностью. Сегун сидит в конце зала. Из-за чего с позиции Кадзухи видно только большую фиолетовую подушку, стройные ноги в черных хакама, и сложенные на коленях руки, будто никогда не знавшие рукояти катаны. Фиолетовое кимоно завершает эту чудную картину аляпистым пятном. Нет, Кадзуха не ханжа — он может рассмотреть прекрасное во многом. Но не в том человеке, что сидит перед ним. Подобные… Элементы образа подстегивают горько усмехаться над нелепостью ситуации: их страной управляет ужасный и жестокий в своей глупости правитель. Руки его нежные, а кимоно яркое. — С этого дня вы — мой личный самурай, — зачем-то повторяет сегун. В словах будто нет смысловой нагрузки, только глухота фактов. — Вы ознакомлены со своими обязанностями? — Да, Ваше Величество, — в тон ему отвечает Кадзуха. Уважительная форма немного ставит в ступор, порождая вопросы: с чего бы такому высокопоставленному лицу проявлять учтивость к обычному самураю, если генерал армии получает неформальное обращение? Мысль, что Сара и сегун состоят в достаточно близких отношениях, сама закрадывается в голову. — Поднимитесь, — отдает команду сегун. Кадзуха ей подчиняется, опуская взгляд вниз, так и не сталкиваясь глазами со своим новым хозяином. Жестом ему наказывают встать рядом, и он идет на деревянных от затекания ногах. На этом их диалог заканчивается: сегун встает с насиженного места, поправляет свои одежды и выходит из зала с другой стороны от входа. Кадзуха молча за ним следует. Невольно взгляд падает на россыпь черных волос, стекающих по черепу и плечам вниз, к пояснице. Они кажутся искусственными — мертвой водой из снежнайских сказок. Сейчас Кадзуха замечает одну маленькую деталь. Она почему-то обошла его чуткий разум стороной: от низкой фигуры не слышится дыхания. Существо, заменившее архонта… Следовало предполагать, что представленный им годами ранее юноша не будет обычным. Ни физически, ни в правлении. Появится из ниоткуда, натворит дел, прославится худшим из всех правителей, коих и было всего два за историю Инадзумы, и исчезнет за воротами своей резиденции, не выдержав позора. В тоненьком, как щепка, тельце, вышагивающем впереди, силы оказалось в достатке. Ума, — что не удивительно, — тоже, как в щепке, ни черта. Никто не был рад объявлению о смене правителя. Никто не желал этого, но мнение народа не спросили. Оставили на троне зеленого мальчишку, только и способного ошеломленно глядеть на птиц. — Мне жаль, что вас вынудили уехать из дома, — внезапно произносит сегун и заходит в тень от стены. Кадзуха не спешит с ответом — обдумывает, что можно сказать, и решает промолчать. — Сара посчитала, что мне нужна охрана. — В словах госпожи Кудзе есть доля здравого смысла, Ваше Величество. Неудивительно, что она забеспокоилась: с каждым месяцем недовольство у народа копится. Несмотря на большую численность экипированной армии, шанс, что в один из дней шпион окажется в рядах солдат дворца, велик. Кадзуха же смог попасть, пусть и непреднамеренно. — Вероятно, — расплывчато соглашается сегун, не оборачиваясь. — Но я бы не хотел, чтобы вы проводили много времени, будучи подле меня. — Прошу прощения, Ваше Величество, однако я не могу исполнить ваше пожелание. — Легкий угол тревоги отзывается в ключицах на этих словах. Не хотелось бы попасть в немилость и лишиться головы в первый день во дворце. — Жаль, — и толики печали не скользит в голосе. Он остается таким же спокойным, абсолютно не эмоциональным. — Я проведу остаток дня в покоях. Можете идти к себе. — Хорошего вам дня, Ваше Величество, — коротко желает благ Кадзуха, пока смотрит, как фигура скрывается за дверьми покоев. Самураи возле них с подозрением опускают взгляды на пополнение в рядах в лице Кадзухи. В их изгибе век читается подозрительность и намек на издевку, из-за которых возникают неприятные предположения. Например, что слуги не уважают своего господина. И Кадзуху тоже не будут. В знак почтения он склоняет голову и быстрым шагом уходит. В обезличенных коридорах, полных темных пространств, сложно разобраться, поэтому Кадзуха не утруждает себя попытками найти коридор в служебные спальни. Вместо этого он осматривается, чтобы более подробно изучить резиденцию сегуна. Во время экскурсии он так ничего и не запомнил. С рождения Кадзуха жил на острове Рито, опекаемый любимыми родителями. Они отдали ему свою мудрость, достоинство и понимание чести. За это он им будет благодарен посмертно. На него возлагали надежды и обязанности следующего главы клана, но Кадзуха никогда не испытывал интереса к кузнечному делу. Не смотрел на клинки с восхищением творителя — оценивал практичность и удобство, как и подобает самураю, которым он в тайне мечтал стать. Родной остров пестрил красками, будучи самой яркой точкой на карте Инадзумы. Он прославился ярко-красными кленами, ставшими отличительным знаком клана Каэдэхара. Клены — всполохи огня печи, искры от сталкивающихся друг с другом клинков, последнее дыхание загнивающей страны, некогда бывшей райским уголком духов и захватывающих загадок. Ныне даже красоты вечно горящего Рито не могут отвлечь своим пламенем от появившихся торговок и жуликов. По прибытии в порт они встречают редких путников. Вместо помощи их встречают махинации наживающейся на странниках комиссии, что не отличается высокой моралью. Люди Рито изменились, пытаясь выбраться из долгов, но не красота острова. Кадзуха до сих пор помнит каждое дерево, цветущее сквозь невзгоды, знает свое поместье, отличающееся живостью мысли, до каждой трещинки в досках, может зарисовать порт с точностью до кэн. В резиденции сегуна нет ничего, за что может зацепиться взгляд: лишь редкие вкрапления фиолетового, непроглядные из-за отсутствия света. Ворвись в один из дней сопротивление — не найдет дороги без факелов. Но ими можно найти кратчайший путь по чью-то голову, сжигая все на своем пути. Не придется запомнить дороги, выуживать основные коридоры. Достаточно окрасить резиденцию в цвета острова Рито. С ними не удастся слиться унылым лицам служащих. В коридорах и за закрытыми седзи стоит тишина: лишь редкие самураи охраняют территорию. Не приметив ничего хоть сколько-нибудь впечатляющего, Кадзуха подходит к одному из них, дабы вызнать дорогу до служебных спален. Самурай перед ним долго молчит, уставившись на него скучающим взглядом. После приоткрывает рот, чтобы тихо сказать сколько поворотов и в какую сторону сделать. На долю секунды Кадзухе становится его жаль. Жаль, что он находится на службе в армии. Жаль, что его губы иссохли и напоминают покрытые пылью ворота, которые держит закрытыми тонкая паутинка проворного паука. Жаль, что у самураев, призванных охранять это место эрозии, не возникает вопросов к блуждающему незнакомцу. Пройдя вперед, Кадзуха сворачивает. Перед ним предстают двери. Они открывают вид на деревянную дорожку, которая отводит Кадзуху в собственную спальню. В небольшой комнатке место находится только футону, комоду и крохотному письменному столу. Он был поставлен не столько ради практического применения, сколько из некой благосклонности. Возможно, из дани уважения. Однако Кадзуха чувствует: из желания избавить себя от капризов дворянина. Ведь у него появятся вопросы к отсутствию рабочего стола, словно он рядовой слуга, неумеющий ни читать, ни писать. Разложив немногие пожитки, Кадзуха устраивается на футоне, который кажется жестким в сравнении с его кроватью в поместье Каэдэхара. Только дело не в качестве матраса и тонкости одеяла. Совсем нет: в том, что находиться в резиденции Кадзуха не выбирал. Он вспоминает разговор с родителями, когда им пришло письмо с печатью сегуната на сургуче. — Матушка, отец, — склонившись в низком поклоне, Кадзуха с твердостью в голосе обратился к ним. — Ваши благие намерения откликаются во мне благодарностью, но, не сочти Ее Величество Архонт за оскорбление, я бы не хотел служить сегунату. Родители переглянулись. В их глазах отражались огни свеч, расставленных по кабинету главы клана. Матушка прикрыла свои губы платком и отстраненно глядела на мужа, пока тот не перевел взгляд на Кадзуху: — Это не предложение, Кадзуха, а требование. Через несколько дней сюда прибудут солдаты, которые не спросят твоего желания. Не окажешь сопротивления — доставят в резиденцию. Откажешься ехать — убьют на месте, — сложив руки перед собой, проговаривает Кагэхара. — Я не смогу простить себе твою гибель. По глазам твоим вижу, что ты думаешь о побеге, но, думаю, ты и сам понимаешь, чем это закончится для клана. — Увы, — кратко отвечает Кадзуха. Он обдумывает, как он может поступить и не подставить род под удар смертоносной катаны, не знающей жалости к людям. Мятежный дух, которым его наделили Архонты при рождении, не может найти себе места, — стремится сбежать из хвата змеи. Пока ещё нежного. — Может все не так плохо? — задает вопрос матушка, сжимает в своей кисти платок. — Ты ведь еще не служил Его Величеству, да и он всего ничего находится на посту. — Матушка, — мягко начинает Кадзуха, ловя ее беспокойный взгляд. По матушке видно, что она не знает, как себя успокоить. — С его приходом произошло столько несчастий, сколько Инадзума не знала доселе. — Дорогой, ты не можешь так говорить, — сделав голос тише, предостерегает матушка и кидает опасливый взгляд на мужа.— Последние года лишь капля, что упала в пиалу. — Сакэ покинуло её края, стоило этой капле упасть, — поджав губы, сообщает Кадзуха. Он недвусмысленно намекает на вспыхивающие повсеместно бунты, вызванные последним указом. Они затихают силами армии сегуната, однако способно ли это остановить человеческие чувства? Вещь столь эфемерную, неощутимую и чуткую, которая найдет тысячи путей, чтобы вырваться наружу. — Не могу сказать, чем все закончится, и чего нам ожидать в будущем, но через три дня ты уедешь во служение Его Величеству, — Кагэхару принял тяжелое решение. За всех и ни за кого одновременно. Больше не проронив ни слова, Кадзуха склонился в поклоне, прежде чем выйти из кабинета. Матушка права: в Инадзуме и до смены правителя были проблемы, но раньше на них было легче закрывать глаза. Раньше и Кадзуха был заметно младше: совсем еще юнцом, только мечтающим о подвигах и свободе. Ныне подвиг ускользает сквозь пальцы под гнетом ответственности, а свободу отбирают грубыми ладонями и острыми клинками. Клан Каэдэхара давно потерял свою значимость и благородство в глазах люда: иначе и быть не могло. Он способствуют бесчинствам — поставляет клинки для армии. А косвенно или нет — никто разбираться уже и не станет. Разлагающиеся от неконтролируемых элементальных сил острова забыты. Территория за последние столетия сократилась едва ли не больше, чем в два раза. Бесчинствующие кайраги находят себе пристанище на окраинах Наруками и Ватацуми. Наиболее плотно они обосновались на заброшенной от отравления костным мозгом Татарасуне. Процветает коррупция, поминутно растут цены на продукты, беднеют люди… Всех бастующих безжалостно отправляют в тюрьмы на пожизненный срок, время от времени показательно убивают перед испуганной публикой. Клинками, изготовленными в кузницах Райдэн Гокадэн. Это уже было, когда Кадзуха родился на свет. Он оказался в числах несчастных, которым уготована жизнь в Вечности, к которой стремятся правители Инадзумы. Как бы Кадзуха ни любил свою страну, ни восхищался ее традициями и красотами, он так и не смог понять, что подразумевает под Вечностью Ее Величество Электро Архонт. Происходящее на улицах Инадзумы не похоже на стабильное процветание нации. Медленно, шаг за шагом, история Инадзумы подходит к концу. Перед ним настанет неумолимая гибель народа. Указ о насильственном изъятии Глаз Бога способствует этому, приводит к страшным последствиям для носителя. Стирая память, лишая чувств, амбиций и близких, делая людей неполноценными, становится ли страна великой? У Кадзухи есть только один ответ на этот вопрос. Болезненный и обреченный. Мерзко от Ее Величества. Мерзко от ее дешевой замены. Мерзко от самого себя, сидящего на футоне в собственной комнате, ведь ее выдали в качестве подачки. Однако это новая реальность, в которой Кадзуха вынужден жить, пока не случится что-то повлияющее на эту досадную действительность. Лицемерно носить на своем теле Анемо Глаз Бога, когда знаешь, что каждый день гибнут чьи-то личности. А наследник потворствующего жестокости клана останется со своим на правах личного самурая Его Величества, что издал указ об изъятии. Каждый на острове Рито знает, что молодой наследник клана — носитель Глаза Бога. Нежно-голубой контрастирует с алым шарфом, светится во тьме подобно кристальной бабочке Мондштадта. Привлекает взгляды, вызывает у юных девиц романтичные вздохи. С изданием Указа «Об изъятии Глаз Бога» Кадзухе пришлось спрятать собственный в одежде. Теперь он вынимает его только в случае крайней необходимости, чтобы избежать еще больше осудительных взглядов. За месяца жители острова успели пустить молву, что преданный сегуну потомок Каэдэхара добровольно отдал Глаз Бога. Любопытные носы комиссии Тэнре обошли его стороной. Хотя никто не знал того, кому выпала честь забрать частичку души Кадзухи. Глубоко вздохнув, Кадзуха укладывается на футон. Он не заботится о грязной дорожной одежде, которой елозит по чистой постели. Следующие месяца обещают быть полными скуки и испытаний для терпения. Рабочий день Кадзухи начинается за час до подъема господина, чтобы успеть привести себя в надлежащий вид и поесть. Ни с тем, ни с другим не возникает проблем: призраки резиденции, именуемые охраной, лишний раз не обращают на него внимания. Кадзуха торопливо принимает банные процедуры и натягивает на себя выданные одежды самураев Тэнре. В голове всплывает настораживающая мысль, пока Кадзуха завязывает на талии хакама: а не станет ли он таким же, как прибывшие до него? Наверняка все стражники — некогда молодые люди, пышущие энергией. Возможно они не отличались ярым идеализмом, не следовали морали, но могли улыбаться и быть счастливыми, как и подобает юношам в самом расцвете сил. Сколько недель нужно провести на службе у Его Величества, чтобы стать блеклой копией человека? Вяло усмехнувшись, Кадзуха завязывает слегка намокшие волосы в небрежный хвост, прежде чем выйти из бань. В обеденной комнате его ждут рис и похлебка, не вызвавшие ни отвращения, ни разочарования. Привыкший за последние года к странствиям Кадзуха питался и в более плохих условиях. Если удавалось питаться. У простого люда редко были лишние крошки, которые они не прочь отдать незнакомцу за простое «спасибо». Приходилось зарабатывать на пропитание и ночлег трудом, который не всегда оплачивался: хорошо, если давали плошку риса, а не пару моры, которыми не утолить голод и не рассчитаться с торговцами. В центре острова Наруками бедность не ощущается так остро, как вне его. В столице собираются наиболее обеспеченные слои общества. Они способны позволить себе пиршества за заключением очередного политического или экономического союза, чего не скажешь о тех, кто живет за лесом у подножия горы Ёго. Кайраги собираются группами и контролируют водопад и реку пресной воды, требуют баснословные суммы за ведро. Деревни редко себе могут позволить так тратиться — и без того страдают от набегов и ограблений преступников. Сколько бы Кадзуха со своими спутниками не расчищали пути, кайраги вновь и вновь возвращались. Кусты будут разрастаться с новыми шипами, адаптируясь к условиям и готовясь к атаке, пока не выдернешь корни. Выпив похлебку и заев ее рисом, Кадзуха торопится выйти в коридоры, чтобы найти дорогу к спальне господина, из которой тот вот-вот должен появиться. Путем недолгих блужданий и расспросов он находит спальню и становится возле стены. Ожидает, когда господин поднимется. В основные обязанности Кадзухи входят сопровождение и защита. Иначе говоря, постоянное нахождение рядом, когда господин находится вне своих покоев. Обдумывая предстоящие года, которые придется провести подле сегуна, Кадзуха не может не поджать губы от полыхающего гнева: выносить один только вид сегуна для него является испытанием. Не говоря о лицезрении на протяжении длительного срока изо дня в день. Словно почувствовав, что о нем вспоминают, Куникудзуши выходит вслед за двумя служанками. Те помогали ему переодеться в повседневные одежды, ничем не отличающимися от тех, в которых он был прошлым днем. Возможно это и вовсе тот же комплект. На том не осталось следов человеческого использования, поскольку носитель им не является. Натянув на себя некогда человеческую личину, сегун прячет свою гнилую натуру чудовища за белоснежной фальшивой кожей и водопадом нитей, похожих на волосы. — Доброе утро, — глухо приветствует сегун, и позволяет Кадзухе на долю секунды заглянуть в свои глаза, полные росчерков синего и черного. Они похожи на ужасающий ландшафт Сэйрая. Небо над ним собирается воронкой из облаков, готовится разразиться молниями и испепелить застывшие в смертельной агонии кусочки земли. Глаза сегуна неестественны: они словно созданы, чтобы хранить в себе память трагичной истории далекого острова, брошенного всеми, кроме призраков и молний. Кадзуха едва не наяву видит, как стрела-компас поворачивается в его сторону. Сегун, как и подобает правителю, не выражает на лице эмоций. Наверное, когда он убивал друга Кадзухи катаной, выглядел так же. Безразлично ко всему происходящему, будто не его клинок завершает чей-то жизненный цикл за секунду, ставшую точкой в чьей-то истории. Дырой в теле невинного, посмевшего бросить вызов сыну Архонта. Один удар с нечеловеческой скоростью, и старая катана упала со звоном на доски. Тело невинного замерло, пораженное в самое сердце. Спустя неделю после казни усилиями неравнодушных очевидцев на руках Кадзухи было не просто письмо — это была чужая жизнь, сжатая до одного несчастного конверта. У него вес взрослого мужчины, мягкость светлых волос и теплота чужого сердца. Всё это лежало на кончиках пальцев. На переплетении линий ладоней. Но это уже не телесная оболочка — душевная. Надежды, мечты, желание защитить других и себя… Они сыпались вместе с фантомным прахом на носки, унося за собой то хорошее, во что только мог верить Кадзуха в эти неспокойные дни. Он жестоко забрал жизнь. Не задумался. Не позволил и мысли проникнуть в свой разум, что убивает того, кто любил свою страну больше своего будущего, и желал во что бы то ни стало защитить идеалы, которым следовал. Этому нет прощения. Нет понимания. Есть только медленно поглощающая все и вся ярость, направленная на одного юношу, не заслуживающего ни короны, ни места в обществе людей. Юношу, которого ныне Кадзуха вынужден оберегать собственной головой и честью, не отступая ни на шаг. Больше всего на свете Кадзуха хотел бы, чтобы Куникудзуши был убит руками народа, чью жизнь он портит своим существованием. Чтобы эти красивые глаза, такие ясные и чистые, замутнились от слез и боли, сожаления и жалости к себе, когда настанет час расплаты. — Что с вами? — интересуется сегун, сложив руки в рукавах своего кимоно, наброшенного на плечи поверх черного боди. В предложении дергается интонация, подобно чьему-то застывающему пульсу. Он пытается выразить беспокойство сквозь закостенелость. Выходит так плохо, что Кадзуха не может понять сколько в эту мимолетную ноту вложено притворства, а сколько правды. — Доброго вам утра, Ваше Величество, — проговаривает Кадзуха, его голос хрипит от пересохшего в одночасье горла. Уста растягиваются в фальшивой улыбке — сосредоточении объявшего его презрения. — Вам не о чем беспокоиться. — Хорошо, — соглашается сегун, но остается на месте и вглядывается в лицо слуги, что уважительно опустил глаза, чтобы не смотреть на господина. Боковым зрением Кадзуха замечает, как на нем сошлись взгляды самураев. Подозрительные и цепкие. Будто не он пренебрежительно относятся к своей работе. Более не желая медлить, сегун сворачивает направо, направляясь в небольшой сад, окруженный со всех сторон галереей. В нем растут сразу все имеющиеся в Инадзуме деревья: от живописных кленов до отоги с острова Ясиори. Благоухает цветами и травой поляна, с которой поднялись кристальные бабочки ввысь, стоило сегуну ступить в царство природы. Некто, занимающийся этим местом, приложил неимоверное количество усилий и сделал сад наиболее примечательной и яркой частью резиденции сегуна. Если бы не давящие со всех сторон галереи, сделанные с коридорами в едином стиле, Кадзуха бы сказал, что это место не так плохо. Однако мрачность просачивается даже в этот нежный уголок и создаёт впечатление давящей золотой клетки с открытым хмурым небом. Сегун медлит, когда снимает со своих ног гэта и носки. Кадзуха следует манерам — отворачивается, чтобы не смотреть на не предназначенные ему по статусу картины. Трава шуршит, сгибаясь под босыми ногами сегуна. Он проходит вдоль цветов прямо к небольшой арке с качелью, на которую с блаженством садится и поднимает голову вверх — смотрит на бабочек, опасающихся спуститься вниз. Кадзуха не сходит с пола, остановившись на самой границе галереи. Он позволяет себе вольность и поднимает голову, устремляя взгляд на те же кристальные брюшки с блестящими крыльями. Несколько лет назад они завораживали своей красотой. Дети с Рито особенно сильно любили кристальных бабочек, потому что на острове они встречались редко. Настолько, что встретить их было чудом. Сейчас же при их упоминании и виде у каждого всплывают неприятные воспоминания. Еще одна глупость взошедшего на трон сегуна — раздавать кристальных бабочек в стеклянных баночках и мору в качестве извинения за причиненные неудобства пострадавшим на Охоте за Глазами Бога. Миролюбивый в своей сути жест извратили года бедствий и связали с насмешками сегуната и возможностью заработать. За полгода насилие и доносы участились. Бабочек с ненависти стали отлавливать, превращали хрупких созданий в ядра, полезные только алхимикам. Уже мало кто способен ими восхититься, и Кадзуха в том числе. Никакая бабочка, запертая в стекле, не заменит его почившего друга. Их скопление в саду не было удивительным: бабочки — существа простые. Тянутся к спокойствию, скоплению энергии и жизненных сил. В резиденции их не пытаются схватить ладонями, не раскидывают кучки кристальных ядер на дорогах столицы. Рядом с их останками не пестрит надпись «Бабочка — цена человеческой жизни?». — Вам они тоже нравятся? — спрашивает сегун, скользнув взглядом по задумавшемуся Кадзухе. Тот лишь делает вид, что не услышал, словно скорбный ветер унес вопрос до достижения цели. Этот голос вызывает раздражение внутри. Его получается не выказывать благодаря выдержке и манерам: самураю не пристало вести себя грубо и импульсивно. Особенно перед господином. Внимательный взгляд сегуна еще несколько минут наблюдает, как вздымается грудь подчиненного от дыхания, а после юноша отворачивается. Какой разочарованный вид. Сегун совсем не удивлен отсутствию ответа. Он складывает руки на коленках, лениво раскачиваясь. Может ли оскорбиться существо, не испытывающее эмоций? Может ли наслаждаться видами сада и летающих электро-бабочек? Или это вновь имитация человеческой жизнедеятельности? Спустя четверть часа сегун поднимается с качели и делает глубокий вдох. Кадзуха слышит, как он втягивает воздух внутрь себя, заполняет ими внутренности, а после выдыхает. Расправляет плечи и возвращает себе величественный вид, от которого невольного наблюдателя пробирает на смех, который остается за сжатыми губами. Неторопливыми шагами сегун подходит к своей обуви и долго возится с носками, о чем Кадзуха догадывается по звукам. Скосив безразличный взгляд в сторону, он продолжает ждать, когда сегун докажет свои успехи в искусстве одевания, но замечает, как кренится в сторону хрупкая фигура, неспособная удержать равновесие. Какой позор. Просьб о помощи не поступает, поэтому Кадзуха позволяет себе мерзкое злорадствование, но сохраняет отстраненное выражение лица. Внутренней выдержки сегуна надолго не хватает. Несмотря на попытки сохранить достоинство за сдержанным поведением, он явно чувствует неловкость. Та заметна по дрожащим пальцам. Сегун спешно надевает носки, а следом и гэта, делает вид, что ему нет дела до оказавшегося на внешней части ступни скопления ткани, которое предназначалось для пятки. Поравнявшись с Кадзухой, сегун направляется в сторону своих покоев, оставляя слугу следовать за ним и сдерживать рвущуюся на лицо усмешку. Увидь данное представление кто-то из простолюдинов, наверняка вся столица стояла бы на ушах от такого слуха и перемывала своему правителю все косточки стоп. — Мне нужно заниматься документами, — сообщает Кадзухе сегун и сворачивает за угол, отправляясь в свой кабинет. — Пока я буду исполнять свои обязанности, вы должны находиться рядом. — Как пожелаете, Ваше Величество, — откликается он. В равнодушный голос добавляет непонятные нотки, похожие чем-то на радушие и покорность. Сам Кадзуха не испытывает ничего из этого, потому что осознает: придется простоять с несколько часов, пока мальчишка наиграется в правителя. Охраняющие кабинет самураи открывают перед сегуном двери. Глазу Кадзухи предстает помещение со шкафом, низким письменным столом с принадлежностями и небольшой подушкой. На противоположной от входа стене зияет просторное окно, сквозь которое видно темные облака, совсем не похожие на чистое небо Ватацуми. От прискорбного вида комнаты Кадзуху невольно тянет в сон, однако он намерен исполнять свои обязанности с положенным самураю усердием, потому становится рядом с дверью, чтобы иметь обзор и на господина, и на окно. Рядом с Кадзухой тихонько приоткрывается дверь, и безликая служанка обходит кабинет, зажигая в настенных подсвечниках огонь. В последнюю очередь подходит к столу господина. Бедняжка припозднилась: к появлению сегуна уже стоило подготовить кабинет. А может нерадивому сегуну следовало отдать приказ заранее… С неспокойным сердцем Кадзуха ожидает, что же предпримет господин, однако в тщедушном теле нет намека даже на жизнь. Оно застыло посреди комнаты, поди и вовсе не следя глазами за девушкой, которая зажгла последнюю свечу и поспешила откланяться, и выскользнуть из кабинета, так ни разу не удостоившись взгляда сегуна. Ни движения, ни слова, ни взгляда. Так просто? С подозрением уставившись на сегуна, медленно севшего спиной ко входу, Кадзуха поджимает губы: как же так вышло, что одни платят за ошибки жизнью, а другие не удостаиваются и одного удара розгами? Не прошло и половины дня, а в голове Кадзухе не осталось ни одной позитивной мысли. Если так продолжится — он пойдет вслед за почившим другом, сорвавшись на того, кого должен защищать. Это заслуживает быть запечатленным на страницах очередного бульварного романа Жрицы храма, к которой у Кадзухи тоже накопилось немало вопросов… Однако пока становиться героем смехотворной трагедии он не намерен, потому отводит взгляд и старается очистить разум от дум и волнений воспоминаниями о недолгих путешествиях. Лишь редкие шуршания листов и смачивание в чернилах кисти могли вывести Кадзуху из дум, вызывая раздражение. Остаток дня сегун провел за перебиранием бумаг и выписыванием указов, что избавило Кадзуху от встреч с другими самураями и лишних бесед. Что же такое писал сегун ему было невдомек, да и не старался Кадзуха понять, как и не наблюдал за господином, не желая вновь разочароваться. Когда за окном потемнело, сегун окунул кисть в чашу с водой, промыл ворсинки и отложил ее на тряпку в углу стола. Он поднялся, распрямляя плечи и устремляя взгляд в окно. — Мне нужен отдых, — сообщает сегун, идя к выходу. Кадзуха предусмотрительно стучит в дверную раму и самураи снаружи открывают двери, выпуская сначала сегуна, а после Кадзуху. Путь проходит спокойно. Ноги сковывает боль, какую Кадзуха давно не испытывал. Непривыкший к смирному положению стоя, ещё и на на протяжении множества часов, он едва выстоял. Ноги чудом несли его с ровной походкой. — Хорошо выспитесь, — желает сегун, прежде чем скрыться в покоях, не дожидаясь ответа. В этом жесте читается ребячливость: то, как резко сегун поспешил исчезнуть из поля зрения, скрытый за волосами анфас и тон, с которым были произнесены слова. Если бы Кадзуха не обратил на эти детали внимания, то подумал, что сегун решил продемонстрировать свое пренебрежение. Кадзуха перебрасывается взглядами с самураями и уходит. Внутри зреет мерзкое чувство. Дежавю. Этот момент еще не раз повторится в жизни Кадзухи: он это знает точно. Человеческий разум невероятно хрупок. Резкие изменения могут ему навредить: эта хрустальная ваза легко разобъется, если ее заранее не подготовить. А иногда подготовиться невозможно. Ещё хуже, когда смена образа жизни сопровождается одинаковыми не примечательными событиями, что расплываются в сознании. Смазываются до одного бесконечного дня. Дни тянутся медленно. Кадзуха теряется в них, и лишь благодаря кратким разговорам с Сарой знает сколько дней прошло с его прибытия. Та старается посещать сегуна раз в пару суток, чтобы быть уверенной в его здравии. Кадзухе это все еще кажется странным. Он мог бы поверить в романтическую связь между генералом и правителем, но в их взаимодействиях ничто не указывает на чувства, кроме регулярных встреч. В один из дней Кадзуха уже не знает чем себя занять, когда распорядок дня в очередной раз повторяется: утренние процедуры, сад и наблюдение за облаками. Он стоит у дверей кабинета, пока сегун размазывает по листам чернила. Кадзуха чувствует легкую досаду: так и сломались самураи, охраняющие резиденцию. Главное не сломаться самому. — Завтра ко мне пожалуют на встречу представители комиссии Кандзе, — говорит сегун, не отвлекаясь от бумаг. — Вы знаете Хийраги Шинсукэ? — Нам не довелось общаться лично, Ваше Величество, — отвечает Кадзуха, едва заметно кривя губы. Клан Хийраги давно не вызывает в нем позитивного отклика: когда-то глава предпочел чести богатства. Его репутация начала портиться, а месте с ней и величие в глазах простого люда. К сожалению, клану Каэдэхара приходится иметь с ним дело время от времени: комиссия Кандзе решает финансовые и таможенные вопросы. Однажды произошел случай, из-за которого между кланами велись долгие и напряженные переговоры: алчный глаз главы упал на финансирование кузнечного дела. По одному господину Хийраги известной причине вложенные в ковку средства не оправдывали себя, и выплаты клану Каэдэхара сократили на треть. В конфликт пришлось вмешаться комиссии Тэнре: только тогда наглый старик отступил и с тычка комиссии Тэнре вернул урезанную мору с лихвой. — Что вы думаете об этом человеке? — Сегун поворачивается лицом к Кадзухе, и он теряется на секунду: тот задает весьма странные вопросы. Кадзухе приходится обдумать слова, прежде чем высказаться: — К сожалению, у меня не было возможности сложить о господине Хийраги однозначного мнения. — «Было». — Но у господина хорошие организаторские способности и прагматичный взгляд на мир. Лицо сегуна не показывает эмоций, оставаясь спокойным, но по его взгляду Кадзуха догадывается: от него ожидали другого ответа. Какого именно он уже не узнает, однако сегун что-то мычит и отворачивается к бумагам. Кадзуху посещает мысль, когда он смотрит на ровную спину господина. Не закончится ли встреча чем-то плохим? В отношении сегуна думать о таком приемлемо: ни одна из его глобальных инициатив ничем хорошим не закончилась. Доселе Кадзуха не интересовался делами в столице: ему казалось, что ничто уже не превзойдет Охоту на Глаза Бога в своем абсурде. Сейчас он вынужден касаться политических дел, пусть не напрямую. Вероятно именно с Хийраги произойдет первая встреча Кадзухи в качестве личной охраны сегуна. Нападения не будет: в этом Кадзуха уверен едва ли не полностью. Нынешний сегун удобен для комиссии, если та хочет стать влиятельнее и получать больше финансирования: слишком много в политике острых камней, а юнец совсем неопытный. Он — куколка его любимых бабочек. До его выхода в свет должно было пройти не мало дней с подготовкой к предстоящим обязанностям. Вместо этого кокон мальчишки разорвали в клочья и заставили лететь. Первый полет оказался неудачным: позор на площади в день коронации остался на его репутации таким черным пятном, что его не смоешь и за годы. В сердце Кадзухи возникла досада, и он поднял взгляд на окно. Совсем скоро вид из него перестанет быть усладой для глаз. Кто бы мог подумать, что судьба аристократа, созданного для путешествий, закончится на охране сегуна, который не покидает своей резиденции. Даже сад обустроен внутри, чтобы не сталкиваться с кем-либо извне.

***

Они встречаются с господином Хийраги следующим днем. Сегун даже проходит до гостевого зала и становится напротив дверей. Ждет, когда объявятся гости. А Кадзухе не остается ничего, кроме как встать чуть в отдалении, правее господина. Он должен сохранять выход в видимости, хотя помещение и без него находится под охраной. Сара не поскупилась выделить побольше солдат, и думается Кадзухе, что вопрос, который должны обсудить господа, серьезный. Или женщина не доверяет клану Хийраги, в чем Кадзуха ее поддерживает. По сегуну не видно заинтересованности в предстоящем приеме. Сложенные за спиной руки, ровный стан и блуждающий по залу взгляд. Намек на непонятные Кадзухе эмоции появился лишь на те минуты, что Сара зашла сообщить об успешном усилении охраны резиденции. Ему показалось, что сегун выражает некоторую степень обеспокоенности, задерживая с ней зрительный контакт. Сара на это лишь поджимает губы и уходит. Часы отбивают полдень, когда двери раскрываются. Стоявший в прострации сегун подбирается и слегка вскидывает голову. Этим он напоминает Кадзухе о напускной стойкости и холодности, которую тот любит демонстрировать. Надеется, что его будут уважать больше, но не этим заслуживается почтение от народа. Официальное приветствие навевает на Кадзуху скуку. Несколько раз ему хочется усмехнуться в лицо Хийраги: тот не теряет возможности скосить глаза и взглянуть на Кадзуху, словно он представляет собой нечто большее, нежели слугу сегуна. Кстати о нем: тот замечает повышенный интерес к Кадзухе и отвлекает Хийраги светскими беседами. К чему такая благодетель Каэдэхаре невдомек, однако он испытывает небольшую благодарность: чем реже его взгляд пересекается со стариком, тем ему же лучше. Сегун прибавляет скорости шагу и уходит вперед. Господин Хийраги в недовольстве подстраивается. С Кадзухой они оказываются на дистанции в пять шагов, отчего мужчина облегченно вздыхает. Больше не нужно держать лицо, хотя за ним следует слуга гостя, на которого Кадзуха лишний раз не обращает внимания. В первый раз за несколько недель они оказываются не в кабинете с чудным окном и даже не в саду — перед ними открывается переговорная комнатка. Почти ничем не отличающая от рабочего кабинета сегуна. Различие в маленькой детали: вместо окна с видом на унылое небо и верхушки фиолетовых кустарников — высокие горшки с зелеными растениями. Кадзуха чувствует разочарование, которое мельком замечает сегун, когда усаживается за низкий столик лицом к нему. Хийраги располагается напротив правителя. Разговор господ начинается с обсуждения насущных вопросов: итогов сбора налогов, которые заметно сократились по сравнению с прошлыми годами, перераспределения бюджета и нововведений в социально-экономической сфере. В начале Кадзуха слушает с интересом: такие данные редко просачиваются в народ, оставаясь за дверьми домов власть имущих, а после отвлекается на интерьер. В речи господина Хийраги оказывается большое количество чисел, до которых нет дела даже сегуну. Синие глаза отрываются от господина Хийраги, зачитывающего с листа итоги года, и взгляд уходит выше — встречаясь с Кадзухой. Слуга Хийраги учтиво склонил голову, чтобы ненароком не взглянуть на сегуна, поэтому им никто не мешает смотреть друг на друга. Пытается ли Его Величество намекнуть, что следует проявить больше уважения к гостю? Или ему просто не хочется находиться в обществе едва знакомого чиновника, который не стыдится конфликтовать с комиссией Тэнре? Кадзухе кажется, что в глазах сегуна мелькает усталость. Она пробирает его радужку, сгущаясь у зрачка. Головой Кадзуха понимает, что все это неправильно — находиться здесь, стоять у дверей и перекидываться взглядами с правителем страны. Тот не соответствует своему статусу, еще более ущербно смотрясь в маленькой переговорной. Но на секунду возникает чувство, что их усталость одинакова: они оба не хотят здесь находиться и слушать Хийраги, перевирающего статистику в каждом предложении. Для них обоих выбраны неподходящие статусы: Куникудзуши — ужасный правитель, а Кадзуха не менее ужасный личный самурай. — Отчет закончен. Прошу, просмотрите подготовленные этим слугой проекты и дайте знать, если они покажутся вам достойными, — сообщает господин Хийраги и оставляет на столе стопку листов. Сегун незаинтересованно кивает, но берет ее в руки. — Ваше Величество, этот слуга хотел бы обсудить не только отчет о проделанной работе. Он пришел к вам с предложением. Пробегающийся по столбцам иероглифов сегун останавливается и поднимает голову. Его бровь выгибается. В груди Кадзухи возникает неприятное чувство, а челюсти сводит. Не мог господин Хийраги выполнить свою работу без глупых инициатив. — Не сочтите за грубость, — он склоняется и продолжает: — У этого слуги есть дочь. Через месяц наступит ее совершеннолетие. Самое время искать ей мужа. Тисато не дурна собой и хорошо воспитана. Этот слуга может организовать вам встречу, чтобы вы оценили ее красоту. Возможно вы сочтете ее достаточно привлекательной, чтобы оставить подле себя. Лицо сегуна вытягивается, но ни одна его мышца не дергается. Он настолько удивлен, что не может промолвить и слова. В противовес ему Кадзуха сдерживается, чтобы не закатить глаза. Что-то подобное соответствует личности господина Хийраги: ради выгоды он готов откинуть рамки приличий и предложить свою не достигшую совершеннолетия дочь незнакомцу. Сватовство началось задолго до нынешнего дня: старик рассматривал любые кандидатуры, и Кадзуха уверен, что в случае отказа сегуна для Тисато уже подготовлена другая партия. Но сегун гораздо выше любого чиновника, поэтому господин Хийраги решил рискнуть. Подобная смелость должна вызывать уважение, однако Кадзуха испытывает отвращение. Хуже становится, когда приходит осознание, что все высшие слои полнятся такими господами Хийраги. От них никуда не деться: тяжелые времена взращивают именно таких людей. Эгоистичных, алчных и жестоких. Хочет ли Тисато выйти замуж за мужчину, чье лицо увидит лишь на собственной свадьбе? А за того, чье имя ненавидит весь народ? Что-то подсказывает Кадзухе, что нет. Он надеется на благоразумие сегуна, который откажет господину Хийраги. — В вашем предложении отказано, — собирается с силами сегун, приобретая равнодушный вид. Он мимолетно скользит взглядом по фигуре Кадзухи и возвращается к собеседнику: — На этом встреча окончена. Хорошей дороги. За грубостью скрывается паника. Ее у сегуна скрыть не получается, и Кадзуха подмечает неуверенность, с которой сказаны слова. Теперь он понимает, что необычное поведение Его Величества не повышенный интерес к его персоне, а банальный страх. Господин Хийраги поднимается на ноги, кланяется и выходит из кабинета. Напоследок он смотрит на Кадзуху. С ведомой лишь ему угрозой. С чего бы вдруг тому так коситься на него? Конфликт между кланами Хийраги и Каэдэхара давно решен: комиссия Тэнре проконтролировала этот вопрос. Впрочем, ответов пока Кадзуха не получит: главе комиссии Кандзе четко дали понять, что его присутствию в резиденции на данный момент не рады. — Мне жаль, что вы были вынуждены наблюдать эту сцену, — говорит сегун. — Этот слуга должен следовать за вами. Это его долг, — Кадзуха не задумывается, когда отвечает. Он не понимает к чему эта странная забота. Наступает тишина. Огонь свечи трещит всего один раз, прежде чем сегун коротко мотает головой и поднимается со своего места. Он поправляет свою одежду и медленно идет на выход. Они идут неизвестно куда. Позади остаются комнаты и сад. Лишь галерея вокруг дворца и полное отсутствие должных охранять его самураев. Пол звенит под подошвой сегуна. Этот звук раздается в ушах Кадзухи чрезмерно громко. Ему сложно уследить за тем, как они перемещаются. Мысленно он списывает это на погоду: тучи, застывшие над островом непроходимой стеной, и ветер, разносящий холод. — Вы ненавидите меня? — спрашивает сегун, остановившись. Кадзуха следит за рукавами его кимоно, догоняющими тело. Он не может сообразить ответ: мысли исчезают из головы подобно обходящим руки бабочкам. Однако и те, и те ловятся, если постараться. — Может ли слуга ненавидеть своего господина? — неосторожно отвечает Кадзуха, вкладывая во фразу миролюбивый смысл. Жаль, что его не так просто разглядеть под слоем реальности. Может. И они оба это знают. Сегун об этом осведомлен не только в теории, но и на практике. — Меня ненавидят так много людей, хотя я даже не знаю их имен, — сообщает он. В словах кроются ответ на вопрос и признание о горькой судьбе. В другой ситуации у Кадзухи нашлась бы капля сочувствия: никто не пожелает быть врагом целого народа. Но сейчас он не сторонний наблюдатель, чтобы быть милосердным. Его вера в человечность сегуна умерла вместе с другом, которого тот убил на глазах собравшихся на площади инадзумцев. Эти вброшенные слезливые фразы разворачивают комок злости, что рос на протяжении нескольких лет. Неужели сегун и в правду думает, что кто-то станет ему сопереживать? — Вы… — начинает Кадзуха и прикусывает язык. Ему хочется высказаться и быть услышанным. Он заранее знает, что ему подготовили трагичную историю, должную оправдать грехи. Кадзуха готов поверить в честность отстраненного голоса, в котором впервые проскакивает неприкрытая печаль, но им движут собственные амбиции. Он хочет не слушать — донести разумную мысль. — Не знали, что стоит обдумывать действия, прежде чем что-то предпринимать? Плечи сегуна вздрагивают, голова опускается вниз. Слова Кадзухи сделали ему больно: он либо не смог этого скрыть, либо не пытался. Проходит несколько минут, прежде чем от сегуна слышится вполне человечный вздох. Сдавленный, словно в его горле застыли слезы. Другой правитель немедленно лишил бы его головы и не поскупился на пытки: кто он такой, чтобы кого-то тут нравоучать? Даже не рядового слугу — сегуна, но Куникудзуши — не другой правитель. В его нарочито идеальном теле сочетаются абсурдно-великая сила, скудоумие и характер трусливого кролика. Он напоминает зверушку: учиняет беспорядок и принимает несчастный вид, когда хозяева недовольны. Единственное отличие в том, что сегун чувствует вину и человечно не пытается исправиться и быть лучше. — Я совершил множество ошибок, — продолжает сегун ровным голосом, словно слова Кадзухи его не задели. — Но больше всего сожалею о том, что убил человека. — Он подходит к поручню и поднимает взгляд на серое небо. Его слова режут так сильно, что у Кадзухи на короткий миг темнеет на глазах. Сегун же продолжает, вкладывая в речь интонацию так, чтобы сделать больно в отместку. — Он был хорошим человеком, не так ли? Вы ведь были близки? «Исправиться и быть лучше»… Нет. Конечно, нет. Кому это нужно? Видя откровенную провокацию, наконец Кадзуха понимает, чего выжидал сегун. Почему исчезли с их пути самураи. Почему нет никаких глупых решений и стоит затишье. Почему на Ватацуми собирается восстание, к которому на Наруками никто не готовится, и лишь Сара в рамках своих полномочий старается что-то сделать, чтобы обеспечить себе шанс на выживание. У нее даже хватает благодушия заботиться о нерадивом сегуне! Который, к ее великому сожалению, просто сложил свои кукольные ладошки, смотрит, как страдает народ, и ждет, когда же его свергнут. А вместе с ним восстание уничтожит и резиденцию, убьет десятки рот армии, подвергнет публичной казни не только безнадежного желторотика — Сару и Кадзуху. И лишь для личного самурая сделали маленький подарок: возможность убить правителя заранее. Непонятно, что послужило этому решению. Разве не проще продолжать сидеть на месте? К чему такое импульсивное решение закончить свою жизнь именно сейчас? Или осознание, что даже самурай, который должен его защищать, правда ненавидит его и желает смерти — настолько окунает в реальность? Впервые понимание настигло эту наивную головку. Руки дрожат в напряжении, а тело непроизвольно дергается. Кадзуха кривит губы в улыбке, смотря на сегуна безумным взглядом. Внутри все клокочет и содрогается. Чертов подонок. Кадзуха сжимает ладони в кулаки и жмурится. Его просто провоцируют. Ждут, когда он потеряет контроль и кинется на сегуна. Но Кадзуха этого не сделает — его останавливает мысль, что будет с ним и его близкими. — Не двинетесь? — Сегун к нему оборачивается, и у Кадзухи не вовремя прихватывает дыхание. Только сейчас, спустя несколько недель пребывания в резиденции и сопровождения господина, у него появилось чувство, что он наблюдает Архонта, а не бездушную куклу. В некогда голубых глазах отражается сирень, проникшая в радужку с серостью туч, на одежде застыли светлые блики, а на тонких устах растянута улыбка. До боли нежная и понимающая. Ирония в том, что божеством в глазах Кадзухи его делает погода. Вдали грохочет молния, увековечивая в памяти образ самого глупого Архонта, которого правда впору назвать Архонтом Вечности. Ведь нет ничего стабильнее и продолжительнее, чем смерть — того, к чему так отчаянно стремится разрушитель страны, принимая на душу грехи и ставя свой эгоизм превыше всего. В конце концов, выбор на Кадзуху упал не случайно. А деятельность Ватацуми не была незаметной. — Нет, — Кадзуха берет себя в руки и отвечает ровным голосом. — Разве так вы не сделаете лучше для своей страны? — уточняет Куникудзуши, продолжая улыбаться. Он медлит, прежде чем подойти к Кадзухе, — наслаждается его минутной слабостью и больше не скрывает мотивов. Последние две недели ушли, чтобы смириться со скорой кончиной, которую он теперь заискивающе просит. — Разве вы не сделаете для страны лучше, отменив Охоту? — Кадзуха меняет тему разговора, перенимая манеру собеседника: тоже расслабленно улыбается и наклоняет голову. Он никогда себе не признается, что боится воплотить чужое предложение и убить сегуна. Как бы плохо к нему не относился люд — все еще есть те, кто содрут с его убийцы в три раза больше, чем было сделано. — Боюсь, что мы оба не сможем выполнить желаемое, — Куникудзуши кладет руки Кадзухе на грудь, бесстыже вторгаясь в личное пространство. Он ведет ладонями выше, задевая края запахнутого кимоно, и останавливает их на плечах. — Итог для нас будет одинаковый. Бровь Кадзухи дергается, когда он смотрит Куникудзуши в глаза. Несколько лет назад Электро Архонт объявила о своей отставке и усадила вместо себя на трон сына. Никто не знает его происхождения, как и причин такого решения бывшего сегуна: обычно правители стараются задержаться на своем посту как можно дольше. Особенно люди: они хотят долгой, безбедной жизни. Архонты не обременены человеческими потребностями, потому не боятся лишиться поста, растворившись в обычном народе. Вопрос исчезновения Ее Величества еще долго обсуждался: кто-то до сих пор надеется на ее возвращение. Они уверены, что бывшая сегун способна вернуть нацию к процветанию. Однако матушка Кадзухи права: процветания в годы Ее Величества не было — только стагнация и медленное загнивание, поэтому Кадзуха не верит, что процветание возможно. Куникудзуши раскрыл одной фразой серьезную информацию — подтверждение, что Ее Величество не исчезла, оставив страну на самостоятельное плавание. Кого еще может бояться нечеловеческое существо, одаренное божественными силами, как не своего родителя? — Тс-с-с, — шипит Куникудзуши и отстраняется. Его тело исчезает, чтобы появиться в другом конце коридора. Кадзухе он дал очень много информации для размышлений, испытал нервы и отчетливо дал понять, что разговор на этом окончен. Впервые у Кадзухи появилось странное чувство, которое он не может назвать проявлением неприязни к сегуну. — Мне кажется… Что мы похожи, — доносится до Кадзухи, прежде чем за спиной сегуна закрываются створки дверей. Он остается один в нерешительности: стоит ли догнать господина или уйти в покои… и немного обдумать произошедший разговор? Его бы наказали, находись он в подчинении другого господина за такие рассуждения, но это все еще еле держащаяся на плаву резиденция Его Величества. Кто ему и что здесь может сделать? Развернувшись, Кадзуха отправляется в служебные комнаты. Когда-то давно, когда воздух не был заполнен запахом озона, сводящим с ума своей стойкостью. Когда народ Инадзумы не был готов сжимать зубы от досады и отступиться от морали, Кадзуха любил проводить время со своими друзьями. Будучи юным мальчишкой, он только начинал исследовать родной край, выпорхнув из отчего гнезда. Каким бы тяжелым и долгим не был путь с острова Рито до Ватацуми, Кадзуха готов был его преодолеть, чтобы запечатлеть в памяти волны, бьющиеся о борт корабля. Поговорить со странствующими матросами и встретить доселе невиданную флору. Тогда, стоя у кормы, юноша не мог представить, что в скором времени чайки перестанут кричать о свободе, а Ватацуми обособится от других островов. Он выйдет из союза с Наруками, станет пристанищем беженцев, нежелающих подчиняться правительству, и эгоистичных преступников, защищающих свою личность. Мир, для славящейся своими воинами Инадзумы, — хрупкая, недосягаемая мечта. У каждого, кто крепко держит в своих ладонях клинок, всегда будет шанс отстоять собственную веру и убеждения. Даже идя наперекор Ее Величеству Архонту. Поэтому Ватацуми, в корне несогласный с принимаемыми сегунатом решениями, прислушивался, однако оставался верной своим идеалам. Все благодаря неумолимой Жрице острова, с которой Кадзухе выпала честь познакомиться в путешествии. Впервые прибывшему на остров Кадзухе, что шел по зову ветра и вольной мысли, предстали яркие оттенки, коих не встретишь на улицах столицы Инадзумы. Сангономия дышала нежностью красок совсем не похожей на экспрессивность Рито, обволакивала успокоением и убаюкивала обещаниями спокойствия и размеренности. Какие нашли для себя беспричинно осужденные инадзумцы. Десятки из них ходили по тропинкам, обустраивали деревянные домики недалеко от центра. Это поразило Кадзуху, убежденного, что никто бы не пошел так открыто против приказов Ее Величества. Пока на Наруками никто еще не смел поднять руку со сжатой в ней рукоятью меча, Ватацуми задолго до смены правителей готовился к необратимым изменениям и бою. Выступить в качестве оппозиции Наруками. Расположенный за Татарасуной Ватацуми был избавлен от пристального взгляда комиссий. В воздухе не чувствовалось контроля — лишь едва уловимая настороженность. На каждом углу расположились самураи в пестрой форме, приглядывающиеся к преступникам меньше, чем к воинам армии Тэнре, от которых ожидались подставы и нападения. Во вступившем на территорию острова Кадзухе нельзя было не узнать выходца из Райдэн Гокадэн: вся его одежда усеяна знаками родного клана. Поведение и манеры выдавали в нем аристократа, что вызвало излишнюю подозрительность со стороны самураев Ватацуми. Сомнения и недоверие развеялись во время знакомства с Генералом их армии — Горо. Он вызвался провести экскурсию и убедиться о неразглашении какой-либо информации за пределами острова. Тогда, стоя напротив Жрицы и ее верного Генерала, Кадзуха на кончиках пальцев ощущал волнение. Его тело быстрее разума осознало, что его родина находится на грани, готовая в любой момент разразиться всполохами молний и искр от столкновения мечей. На Рито, рассаднике портовых слухов, не было и слова о том, что Ватацуми готовится к войне. Нехотя подготавливает оружие и запасается продовольствием на случай начала боевых действий. Все это время, что Кадзуха тренировался в ковке и наслаждался общением с близкими, не было мира — стояло затишье, предвещающее наставшую через года катастрофу.