Убивая бабочек

Разгуливая по длинным тропинкам, ведущим к окраинам острова, Кадзуха очищал свою голову от мыслей. Отвлекался на бесконечно-голубое небо, летающих в отдалении призраков и поднимающиеся вверх пузырьки. Проходя между невероятной архитектурой острова, которую словно не трогали мирские законы, он наконец чувствовал спокойствие и уединение, недоступные на Наруками и Рито. За спиной не было людей, в ущельях не прятались кайраги. Все, что сопровождало юношу — морской бриз и звуки приливов. Ноги его вели к скоплению камней, погруженных в воду. Стоило сделать шаг в море, как промокли его красные колготы. Кожу поразил холод, идущий от столицы, в которую совсем скоро придется вернуться. Каким бы легким не было существование на Ватацуми, Кадзуха не мог надолго проститься с отчим домом, чувствуя долг перед родителями, что взрастили его и возложили на него надежды. По телу пробежал озноб, предупреждая организм, что продолжать идти — действовать себе во вред. Однако Кадзуху это не остановило, и он, наслаждаясь онемением пальцев, сделал последние шаги к камню, взбираясь на него. На его тело мгновенно обрушился порыв ветра, обжигающего мокрые ноги. На лице появилась веселая улыбка, которую он даровал всходящему солнцу, вскидывая руки навстречу небу. — Я надеюсь, ты поймешь меня правильно, — вспоминается осторожный голос Горо, который тяжелым взглядом смотрел прямо в глаза Кадзухе. Его с виду нежное лицо было напряжено, а брови нахмурены. — Мы с госпожой посовещались и решили, что будем благодарны, если ты вступишь в наши ряды. Горо повернул голову в сторону Кокоми, сохраняющую сдержанную улыбку. Девушка в этот момент потеряла свой нежный образ. Вместо него перед Кадзухой предстала женщина, в чьих руках находились тысячи жизней, о которых она заботилась, держа лицо в вечном спокойствии, как бы тяжело ей это ни давалось. — Мы поймем твое решение, если ты решишь отказаться, — сообщила она, коротко кивнув головой. Этот жест — мимолетный, хрупкий и многозначительный, Кадзухе напомнил, что и мыши способны убить, лишь единожды промелькнув рядом. Глядя на них, Кадзуха не мог не почувствовать гордость. Уроженцы Инадзумы, — его любимой страны, которой он посвятил всю свою жизнь, которой писал хокку, которую любит, несмотря на все ее ужасы, — готовы бороться за счастье и процветание, даже зная, что они не в лучшем положении. У Ватацуми нет доступа к оружию, как у Наруками, нет большой армии и достаточного числа подготовленных воинов — лишь желание спасти себя и ближних, безвозмездный энтузиазм и жертвенность ради свободы. Тогда, едва подняв уголки губ, он собирался дать ответ, в котором был уверен и который считал абсолютно правильным. Собирался ли он вступить в сопротивление? Хотел ли сражаться за свободу? Распрощаться с уютом и мирной жизнью? Пожертвовать чем-то? Какие глупые вопросы. Конечно…

Нет.

***

Они стоят в рабочем кабинете матушки. Большая комната с громоздким столом, окно почти в половину стены, по бокам которого закреплены плотные лиловые шторы. Множество шкафов смотрят друг на друга рядами, напрочь забитые книгами, свертками бумаги и статуэтками. Помещение обжито, но выглядит, словно туда едва ли заходят посетители. Скромная комнатка Куникудзуши чище, чем покрытый пылью кабинет. — Не отвлекайся, — требует матушка, смиряя его строгим взглядом, и Куникудзуши стыдливо встает ровно. — Это глава комиссии Тэнре и генерал войск Инадзумы — Кудзе Сара. Перед ними стоит молодая женщина с короткими волосами и яркими глазами в совершенно не похожей на самурайскую одежде. У Куникудзуши не находится сравнений, чтобы описать ее, но она чем-то похожа на матушку. Однако ее взгляд теплее из-за янтарной радужки, овал лица более заостренный. В целом она выглядит довольно ухоженной. — Рада служить вам, господин, — Сара кланяется Куникудзуши. Только взгляд ее едва ли задерживается на нем. В нем мелькает безразличие, словно его здесь нет. Сара не похожа на незаметных слуг. Внешний вид привлекает внимание сочетанием большого количества цветов, реакции тела более живые, но в отношении к нему она точно такая же. Сара тоже не видит дальше матушки. — Рад нашему знакомству, — выдавливает из себя Куникудзуши и пытается улыбнуться. Получается очень плохо. На секунду кажется, что взгляд Сары становится холоднее. В этот день они больше не встречаются. Как и на следующий. Куникудзуши так и не понял, к чему было необходимо это знакомство, если Сара больше не подходила к нему, не разговаривала. Даже не смотрела. Рядом с яркой матушкой, которую уважали, любили и почитали, Куникудзуши — блеклое пятно. Ему постоянно кажется, что на него нет времени ни у кого во дворце: даже у родительницы. Она вовсю занимается подготовкой к коронации, а люди его игнорируют. — Господин, вам что-то нужно? — спрашивает Сара спустя неделю. Ее голос ниже на несколько тонов, чем когда она разговаривает с матушкой, глядит она на него сверху вниз. Из-под безразлично опущенных ресниц. Последние дни у Куникудзуши появилась привычка следовать за женщиной, чтобы разглядеть получше. В отличие от матушки она не настолько пугала своим поведением, а Куникудзуши просто хотелось… Занять себя чем-то и возможно, — только возможно! — обратить на себя внимание. — Нет, — шепчет Куникудзуши, чувствуя себя донельзя смущенным. Конечно, Сара не могла не заметить к себе пристального внимания и слежки из-за углов: Куникудзуши тяжело давались прятки и преследование одновременно, но он старался. — Позвольте отвести вас в комнату, — предлагает Сара. Точно так же говорит матушка, когда хочет отослать его подальше, чтобы не мешал работать. Это из раза в раз обижает Куникудзуши: у него много энергии и полное отсутствие дел. Ему ничего нельзя делать, кроме как сидеть в комнате и выбираться из нее до кабинета матушки, чтобы прослушать краткую информацию о том, чем он будет заниматься после коронации. — Хорошо, — соглашается Куникудзуши и его ведут в комнату. Рядом с ней он останавливается, чтобы взглянуть Саре в глаза. Та смотрит в ответ и раскрывает перед ним дверь, давая понять, что ему лучше скрыться. Что ей тоже нет до него дела. Он лишь тень блистательной матушки — маленькая и незаметная. Даже смотрят на него не потому, что он есть, а потому, что тень матушки. Почему-то только когда он перестал следовать за Сарой, та стала находить его сама. Улизнув из комнаты сразу после завтрака, Куникудзуши проходит дальше по коридору. Перед сторожащими дворец самураями он строит самый невозмутимый вид, чтобы по его вороватому взгляду никто не понял, что он снова куда-то ушел, не сказав никому ни слова. К счастью, задняя часть дворца — самая его нелюдимая, в которой несложно спрятаться среди десятков однотипных дверей и поворотов. В этот раз Куникудзуши хочет пройти подальше, рассмотреть побольше, пока его не поймали за руку. Пройдя большую долю пути, Куникудзуши осознает, что вышел прямо к галерее задней части дворца, чьи аккуратные ступеньки спускаются к земле, покрытой травой. В последний раз оглянувшись, он спускается вниз, ощущая босыми ногами холод зелени. Чтобы его было сложнее найти, Куникудзуши садится под перилами. С живым интересом он оглядывает обрыв впереди, за которым плещется море. Только он, гуляющий ветер и шум волн. А еще непонятный холмик земли, расположившийся совсем неподалеку. Вокруг него копошатся маленькие насекомые с большими брюшками. Собравшись с силами, Куникудзуши подползает к нему, чтобы хорошенько рассмотреть, но стоило ему неаккуратно поставить руку, как она начинает точечно болеть. Прямо на верхнюю сторону ладони взобрался самый смелый жучок и остановился, чтобы укусить. С писком рука была отдернута, а позади раздались шаги. — Зачем вы ушли? Разве вам не было велено оставаться во дворце? — восклицает Сара, перегнувшись через перила. В ту же секунду она замечает земляной холмик. — Еще и в муравейник залезли! Она злится, когда спускается вниз и хватает Куникудзуши за локоть, поднимая за него с земли. «Опять», — с сожалением думает тот, пока его руки и ноги осматривают на наличие повреждений и находят. — Что такое «муравейник»? — спрашивает Куникудзуши, оборачиваясь на насекомых. Сара все еще недовольным взглядом сверлит его руку, а после глубоко вздыхает, чтобы после перевести спокойный взор на него. — В нем живут муравьи, — нехотя отвечает та, но руку не отпускает. — Лучше их не тревожить или случается это, — она трясет покрытой пятнышками рукой Куникудзуши и тянет его по лестнице вверх. — У них своя страна? — У Куникудзуши вопросы не заканчиваются, как и любопытство. — Да. — И есть свой сегун? — Муравьиная королева, — поправляет его Сара. — Сейчас идете к лекарю, а после в сэнто. — Как скажешь, — соглашается Куникудзуши, думая, что еще посетит муравейник. Но этого не происходит: в тот же день Сара отдает приказ перенести муравейник. Впрочем, интереса Куникудзуши это не отнимает, и ему выдают слугу, который весь вечер отвечает на расспросы. Следующим утром двери покоев Куникудзуши раскрываются ни свет ни заря. Молодые девушки заставляют его подняться с постели и сесть на стул. Вокруг поджигаются десятки свечей, чтобы лучше разглядеть каждый миллиметр кожи и скрыть его под слоями пудры. Следуя умелым и аккуратным рукам, Куникудзуши приподнимает подбородок и смотрит из-под ресниц на двери комнаты. У него едва удается усидеть на месте: руки подрагивают, а нервозность скользит по плечам. Сегодня что-то должно измениться. Накануне ему рассказывали, что он станет новым сегуном Инадзумы, что будет править, а матушка исчезнет на века из этого мира. С вечера этого дня их будет связывать лишь неведомая связь, по которой Куникудзуши сможет к ней обратиться лишь в крайнем случае. Ответственность за непонятный механизм, зовущийся страной, отныне будет находиться на плечах Куникудзуши. Нормально ли это, что он должен будет отвечать за что-то, о существовании которого узнал считанные ночи назад? Матушка говорила, что он всегда может обратиться к представителям трех комиссий: Тэнре, Кандзе и Ясиро. Лучше всего к Саре — она самая приближенная к сегуну, и только ей матушка доверяет настолько, что позволяет больше, чем кому-либо другому. Куникудзуши тоже хочется, чтобы у него был такой же близкий человек, как Сара — неотступно следующая, преданная и почитающая. В этом есть красота, вдохновляющая Куникудзуши на подвиги. Ему хочется схватить ее пальцами и забрать себе навеки. Он верит, что сможет это сделать, если будет заслуживающим признания правителем. Таким, которого будет любить и уважать народ. Однако во время коронации что-то идет не так. Стоя подле матушки, Куникудзуши воззрился на толпу. Люди в ней похожи на Сару: они не скромничали в одежде, украшениях, макияже, но под холодным взглядом матушки они не осмеливаются сказать и слова. Мелькает разочарование. Сара, стоящая неподалеку, следит за настроением народа и хмурится. Стоит затишье, да такое, что насторожило ее не на шутку. Она отходит к своим подчиненным, чтобы отдать новые распоряжения об укреплении обороны. Никто не рассчитывает на активное сопротивление — не когда бывший сегун находился рядом. Слишком опасный противник даже для отряда элитных воинов. Однако люди существа непредсказуемые, и лучше перестраховаться. Один человек тревожно оглядывает собравшихся и с осторожностью разворачивается, чтобы уйти. За ним следуют другие. Толпа медленно стала разбредаться. Кто-то боится двинуться под пристальным взглядом сегуна, а кто-то стремится спрятаться за чужими спинами, двигаясь на выход с площади. Куникудзуши растерянно смотрит им в спины. С его места люди кажутся муравьями, и немного похожи слуг. Во дворце люди прячутся по углам, выполняя свою работу быстро и тихо, не отсвечивали лицами. Теряются на фоне друг друга. Все были призваны во служение муравьиной королеве — матушке Куникудзуши. Как и следовало правительнице, она возвышалась над всеми. Имела крепкую фигуру, длинные густые волосы, лик холодной красоты и невообразимую силу. Весь ее вид говорит о том, что она занимает лидирующую позицию, а остальные пресмыкаются и следуют за ней. Люди с площади разбредаются. Они должны были остаться — чествовать нового муравьиного короля, Куникудзуши, но никто не пожелал этого. То ли волосы оказались недостаточно красивыми, то ли фигура недостаточно крепка. Его не приняли. С этим не могла ничего поделать матушка — да и не стала. Сара лишь поджимает губы, выражая сомнение во всем происходящем: она ведь тоже не приняла Куникудзуши, как сегуна. В руке тяжелеет с каждой секундой меч, который вручила Куникудзуши матушка. Тяготы его правления начались с этого момента. — Напоминаю: от тебя требуется выполнять мои приказы и следить за их осуществлением, — сообщает матушка вечером. Она не огорчена результатом коронации — ей совершенно нет до него дела, потому что ее воля неоспорима, и она это понимает, как никто другой. — Да, госпожа, — соглашается Куникудзуши. Ему не дозволено называть ее по статусу и признавать родство. Матушка от него отрекается, как от своего потомка, считает просто… чем-то, возможно даже постыдным. Но Куникудзуши нравится называть ее матушкой хотя бы в мыслях. Так ему меньше кажется, что он остался один на один с незнакомым миром. — Отлично, — отвечает матушка, а после тянет руку к мечу, который остался у Куникудзуши в ладони. Стоит ее пальцам коснуться лезвия, и комнату озаряет белая вспышка, лишающая Куникудзуши зрения. Рукоять меча нагревается, становится теплее. Требуется несколько минут, чтобы взор прояснился, и Куникудзуши осознает — теперь он точно один. Он переводит взгляд на меч, выполненный в фиолетовых оттенках со знаком электро на лезвии. Куникудзуши известно, что он может убрать его… в свое тело. До этого ему не приходилось заниматься подобным — ему не давали даже взглянуть на оружие вечно занятой матушки. На всякий случай Куникудзуши быстро оглядывает кабинет и закрывает дверь с тихим щелчком. Еще один позор за день даже для него будет слишком. Вытянув меч над собой, Куникудзуши медленно начинает его приближать к себе. Конец касается его одежд, но ничего не происходит. Ни вспышки, ни потока электро. Тогда Куникудзуши старается сосредоточиться и сконцентрироваться на том, чтобы внутри него потекла сила, которая дана ему при рождении. На подушечках пальцев искрятся молнии, но никакого элементального пространства не раскрывается. Непонятная жидкость готова родиться из глаз. Куникудзуши смаргивает ее и мотает головой: все в порядке. Не обязательно, чтобы у него получалось все с первого раза. Люди же растут длительное время, прежде чем начать ходить. Значит и ему нужно время, чтобы освоиться.

***

Времени освоиться ему не дали. Главы комиссий прислали прошение об аудиенции для определения последующего проведения политики при новом сегуне. Когда Куникудзуши впервые услышал об этом от Сары, то ничего не понял. Ей пришлось прочитать письмо несколько раз и объяснить значение слов из него, прежде чем Куникудзуши смог разобраться, что от него хотят. С каждым новым повторением Сара становилась все недовольнее, но ей пришлось послушаться. Новый сегун не обучен грамоте. Это выяснилось совершенно случайно. Сара предложила ему ознакомиться с имеющимися документами, чтобы иметь представление об устройстве Инадзумы. Но для Куникудзуши иероглифы на бумаге были непонятными рисунками, о значении которых он и помыслить не мог. В край растерянная Сара вышла на десяток минут из кабинета и вернулась с объявлением: ему назначат учителей, чтобы Куникудзуши смог освоить грамоту в кратчайшие сроки. Естественно, встречу пришлось отложить. С неловкостью Сара и Куникудзуши поменялись местами: женщина нерешительно взяла лист бумаги, кисть и чернильницу. Она выглядела растерянной, пока выписывала временный отказ от аудиенции и подписывалась его именем. Все это время Сара читала вслух каждый иероглиф, чтобы он не прошел мимо Куникудзуши, пока тот стоял подле стола и теребил края своего кимоно. Что Сара не хочет с ним лишний раз видеться было понятно всем с самого начала. С исчезновением Электро Архонта погасли последние искры. Дворец погрузился во тьму, отражая настроение целой страны. Ноша, должная упасть на Куникудзуши, оказалась вместе с ним самим на Саре. Она как могла открещивалась от них, но ее все же догнали. Догнало осознание, что в этой ситуации Куникудзуши никто не сможет помочь, кроме нее. Не зря же именно ее оставили смотреть за ним? Теперь помимо командования армией, главенства над комиссией Тэнре, Сара должна смотреть за новым сегуном и нравоучать его. Показывать дороги до залов, распоряжаться слугами, разбираться с его обязанностями, обучать и еще тысячу маленьких дел. У Сары нет навыков и знаний, как это необходимо делать, но она старалась сделать все возможное, чтобы установленный бывшим сегуном порядок остался. Куникудзуши наблюдал за каждым отданным ею приказом и учился разговаривать с прислугой, отдавать приказы и распоряжаться временем. Первые дни это выходило скверно: не всем требованиям он мог найти слов, но всему можно научиться. За день до аудиенции с главой комиссии Ясиро Куникудзуши дописывал задания, составленные ему учителем. К счастью, он быстро осваивает грамоту — несоразмерно с человеком. Юношу одолевают сомнения и страхи, когда он смотрит на свои записи. Он чувствует, что должно случиться что-то плохое: если не на первой встрече, то на второй. С коронации он так ни разу и не появился на публике, а прошло больше месяца. За дверьми резиденции для Куникудзуши остановилось время, чтобы отсрочить его столкновение с человеческой жизнью, но люди продолжили двигаться со стрелками часов. Каждая секунда для них имела значение. Ни одного словца из народа не доходило до Куникудзуши усилиями Сары, но он чувствует, что исчезать настолько — неправильно. Даже матушка себе подобного не позволяла. — Сара, — окликнул женщину Куникудзуши, когда она вошла в кабинет, принадлежавший ранее его матери. — Не могла бы ты мне помочь? Ответа не следует. Сара проходит к его столу, чтобы окинуть плоды его труда взглядом. Почерк у Куникудзуши еще не выработался, но иероглифы можно прочесть, что уже говорит о многом. Чувствуя за себя гордость, он улыбнулся, готовый обратить на Сару полный радости и тревог взгляд. — С чем? — Ее голос остается спокойным. Теперь в нем отчетливо прослеживается усталость. И затаенное раздражение. Сара прекрасно себя контролирует, но по тому, как напряглись ее пальцы, прижатые к краю стола, Куникудзуши понимает: она не в настроении. — Мне… — он мнется. Стыд окрашивает его щеки в нежно-розовый. — Нужен совет, как проводить аудиенцию. — Провести господина в кабинет и выслушать отчет, обсудить дальнейший ход проведения политики, — быстро отвечает Сара, словно и не задумалась над ответом. — А… Если меня попросят решить какие-то политические проблемы? — уточняет Куникудзуши. У него слишком расплывчатое понимание политики. Для него это синоним слова «управлять», но как именно это делать? Что вообще подразумевает это самое управление? — Будете решать политические проблемы, — как ни в чем ни бывало отвечает Сара. Уловить ее взгляд у Куникудзуши не получается. — Как? — Куникудзуши чувствует себя глупо, спрашивая о подобном, но ответ не заставляет себя ждать: — Не знаю, — говорит Сара и кладет пальцы себе на переносицу, сжимает ее и жмурится. — Я не политик. — Но как же… — Куникудзуши хочет возразить: до этого она же… Ну… Заполняла какие-то бумаги в его кабинете. — Это ваши обязанности, господин. Если вы отныне способны писать — прошу исполнять их с должной ответственностью, — холодно сообщает Сара, вытягивая Куникудзуши из приятного беспамятства. Она права: его время отсрочки закончено — он должен возвращаться к работе. Но почему-то сердце охватывает страх, который разрастается с каждой минутой. Сара кланяется, прежде чем пожелать ему благополучной работы и уйти. Повисает тишина. Сколько времени нужно, чтобы научиться необходимому? Куникудзуши задает себе этот вопрос в тысячный раз, когда перекладывает листы из одной стопки в другую, раскрывает конверты и оглядывается на двери. Сара еще может вернуться. Но она не вернулась — оставила его разбирать бумаги, в которых он мог распознать только приветствие. Встреча с главой комиссии Ясиро научила его одной манере поведения: молчать и слушать. Камисато Аято не вызвал в Куникудзуши беспокойства, когда они встретились. Наоборот произвел позитивное впечатление. Он был похож на идеал: высокая, широкоплечая фигура, ровная улыбка на лице и вежливые манеры. Голубые глаза сочетали в себе цепкость и спокойствие. Он не желал Куникудзуши зла и предпочел спокойно обсудить вопрос за чашечкой чая. Если бы только Куникудзуши мог поддержать его диалог. Всю встречу он глазел на главу, улавливая мимолетные движения рук, мимику и манеру речи. Камисато был похож на муравьиного короля. Почему же не его выбрали на эту роль? На жалкую секунду Куникудзуши захотелось попросить у мужчины помощи, подсказки — слишком уж у него был располагающий вид. А еще он спокойно отнесся к тому, что Куникудзуши плохой собеседник и не знал, как себя вести. Однако волнение не позволило ему что-то сказать в ответ. Вместо этого Куникудзуши окинул его грустным взглядом, на который ему ответили неуловимой поддержкой. Сара наблюдала за встречей из-за угла, безмолвно созерцая встречу. Правильно ли было, что она присутствовала там, — никто не смог бы дать ответ. Они с Камисато занимают схожие позиции, будучи главами комиссий и выходцами из влиятельных кланов. Однако их ценность для страны сильно различается: военная сфера всегда будет приоритетной. Тэнре является главенствующей среди трех. Комиссия Ясиро же занимается развитием культуры, и среди прочих отстает по ценности. Но Куникудзуши кажется странным, что он демонстрирует доверие только к одной комиссии. Впрочем, с его прихода к власти все начало развиваться неправильно. Порядок перестал существовать: вместо этого начался хаос, который скрывают за воротами дворца и стараются сшить белыми нитками, пока никто не заметил. В спешке образуются заломы и узлы, которые выскакивают наружу при неудачных движениях. Камисато и Хийраги ведь узнали в письме от сегуна почерк Сары: если Камисато никак на это не отреагировал, то Хийраги, очевидно, нашел для себя возможности. Когда они с Куникудзуши встретились впервые, ему показалось, что мужчина мил. Длинные седые волосы, собранные в аккуратный низкий хвост, привлекли внимание: в Инадзуме, где у населения преобладают темные оттенки, такие были редкостью. Его пышные усы с бородкой смешно двигались, когда он улыбался и говорил. У Куникудзуши оказалась слабость перед людьми в возрасте: хрупкость тел, покрытое морщинками возраста, простое лицо вызывало в нем отклик. Поэтому он не сразу заметил за вежливыми манерами, покачиванием чая в пиале и мягкими взглядами поиск благ для себя. Сара никак не отреагировала на слова мужчины, а после отвлеклась на самурая, попросившего ее выйти для разговора. Но стоило за ее спиной закрыться дверям, как предложение за предложением Хийраги ушел в рассказ о том, почему следует повысить налог на въезд иностранцам. Паника охватила Куникудзуши, когда он смотрел на числа в бумагах, а прочитать, что в них написано, не мог — лишь уловить смысл нескольких словосочетаний. Стоило ему поднять глаза, как он наткнулся на добродушный взгляд мужчины, который учтиво пояснил, как позитивно скажется на экономике страны повышение цен. Только Куникудзуши мялся, сводя к переносице брови. Его глаза бегали по кабинету, искали Сару, которая оставила его одного. Куникудзуши чувствовал, что время заканчивается — он должен все обдумать и взвесить то, чего не понимал. Под взглядом Хийраги было неловко, не хотелось его подводить, если он потратил время, чтобы сделать расчеты и написать бумаги. Если он откажет, то покажет себя, как правителя, не поддерживающего народ и его благополучие, согласится — и это приведет к каким-либо последствиям. Рука невольно потянулась к кисточке и чернилам. Если это поможет народу, то почему нужно отказывать?.. Куникудзуши казалось, что Хийраги не может обмануть: в конце концов, он доверенное лицо, глава комиссии. Единственное, что мог сделать неправильно этот человек — ошибиться в расчетах. Однако у Куникудзуши нет знаний, чтобы судить его, и он решает положиться на человека перед собой и выбор своей матери. Он подписывается под разрешением на проведение новой ценовой политики, оставляя внизу некрасивую закорючку. Глаза старика счастливо бегают по документу, и он широко улыбается, пока Куникудзуши не может контролировать мускулы на своем лице. Губы растягиваются в неловкой улыбке. Под конец встречи появляется Сара. Она остается рядом с Куникудзуши, чтобы узнать, как прошла встреча и все ли было хорошо. Ее голос звучит так же холодно и безразлично, как и до этого, поэтому Куникудзуши не спешит с ней делиться, чувствуя себя под ее взглядом дискомфортно. Пристыженно. Несколько ночей он думает о том, как отреагируют люди: обрадуются ли они? Появится ли больше денег в казне? Если да, то его могут наконец воспринять всерьез. Не проходит и неделя, как матушка впервые связывается с ним: меч, который Куникудзуши отныне носит всегда с собой, начинает светиться, привлекая к себе внимание. В панике Куникудзуши бросается к нему, позабыв бумаги на столе. Стоит пальцам коснуться лезвия, как в голове раздается безразличный голос матушки. — Добрый день, Куникудзуши. — Добрый день, госпожа! Ваш подчиненный рад слышать ваш голос! — не скрывая радости в голосе, говорит он. — Ничего не происходило за время моего отсутствия? — спрашивает матушка. Ее голос медленный и тяжелый. Она выдавливает из себя фразы, и Куникудзуши это чувствует. Охватившая его радость идет трещиной, и он криво улыбается, не зная что сказать. Глобальных событий не было, а может сам Куникудзуши ничего о них не слышал из-за Сары. Правление проходит шатко: хромает на обе ноги, передвигаясь по стенам и с долгими передышками. Этим ли стоит хвалиться перед матушкой? Едва ли. От него ожидают чего-то большого и значительного, если оставили в этой роли, но все, на что он сейчас годится, — читать подростковые романы и расширять словарный запас. — Нет, госпожа, — скрепя сердце отвечает Куникудзуши. — Отлично. Теперь послушай меня внимательно: ты должен издать указ о закрытии границ Инадзумы. — А… — Куникудзуши замялся на секунду, не зная, как уточнить, что она имеет ввиду. — Не перебивай, — приказывает та. — Это второй шаг на пути к Вечности. Люди из других стран не должны касаться нашей политики и мешаться под ногами. К ним наше будущее не имеет отношения. — Подумав еще с несколько секунд, она добавила: — Через два месяца на территории Инадзумы не должно остаться граждан других стран. Всех, кто после этого срока попытается покинуть Инадзуму или попасть в нее, ждет смерть. Все ясно? Ошеломленный, Куникудзуши не мог сообразить, что следует ответить. Он не этого ожидал, когда становился сегуном, но его матушке лучше знать, что будет правильным для Инадзумы: она правила ей на протяжении столетий. Сама идея Вечности, обрисованная ею, похожа на мечту: процветающий мир, где нет места эрозии и бедности. Путь к нему Куникудзуши остался непонятен, но он готов следовать приказам матушки, ведь она желает своей стране только хорошего. — Будет сделано, госпожа, — уверенно кивает Куникудзуши, вдохновившись идеей матушки. Ведь спустя длительный срок он приступает к активным действиям. Меч гаснет, погружая пространство в мягкое освещение свеч. Куникудзуши подхватывает клинок руками, вновь пытаясь разместить в своем теле. На удивление искрящееся оружие пропадает в теле на миллиметры — не больше, но этого оказывается достаточно, чтобы внутри Куникудзуши вспыхнуло нетерпение и гордость за себя. Вспоминая иероглифы, он коротко записывает основное из слов матушки и приказывает слугам привести к нему Сару. — Да, Ваше Величество, — кланяется она ему. За последние дни она словно начала оправляться: из-под век пропали синяки, а лицо стало более расслабленным. Для Куникудзуши это показатель успехов: все больше ответственности переходит к нему в руки, освобождая женщину от излишней волокиты. — Инадзума закрывает границы! — сообщает он и широко улыбается. Только Сара не выглядит воодушевленно: она хмурится и поджимает губы, будто Куникудзуши снова что-то сделал не так. — О чем вы? — переспрашивает она, на что к ней пододвигают лист с записями. Просмотрев его, Сара глядит в глаза Куникудзуши с неверием. — Это не ваше решение. — Не мое. — Оно Ее Величества? — Верно, — кивает он. Неловко, что такое решение было принято не с его идей, а матушки, но это его долг — осуществить ее амбиции. Тишина затягивается. Сара долго смотрит на лист, потом на Куникудзуши. Ее рука тянется к переносице, сжимая ее до красных пятнышек на коже. Она недовольна или вновь ощутила усталость, — редко на ее лице появляется что-то, кроме этого, но этот случай отличается. Слишком долго она стоит, о чем-то думая. — Хорошо. Если это указ Ее Величества — он будет исполнен, — говорит Сара. Эта реплика режет тонким лезвием где-то в груди. Сначала Куникудзуши задается вопросом: а его указы, значит, можно не выполнять? Комок обиды сгущается внутри и перерастает в следующий вопрос: с каких пор Сара решает, какие указы ей выполнять, а какие нет? Разве это не ее обязанность — следовать его приказам? Ладони сжимаются в кулаки. Он смотрит ей в глаза и чувствует вместо смелости расходящуюся рябью тревогу, будто его тело — водоем, в который падают капли. Смену его эмоций замечают, но никак не комментируют, и Куникудзуши этим пользуется: — Можешь идти, — голос звучит слабо и удивительно сухо. Фраза срывается прежде, чем он успевает ее в полной мере обдумать. — Как прикажете, — незамедлительно отвечает Сара. Ее брови хмурятся, а Куникудзуши замечает, как в светлых радужках мелькает недовольство и раздражение. Впервые за время его правления он позволил себе ее отослать, словно обычную слугу. На долю секунды вина сжимается внутри, но следом за ней приходит легкое удовлетворение. Теперь не она не желает его видеть и закрывает перед ним двери комнаты, а он говорит, что в дальнейших разговорах с ней не нуждается. Сара медлит, прежде чем выйти, словно сомневается, что он разберется в том, как принять указ, и от этого становится только больнее. Расцветает волнение, погружая кабинет в режущие оттенки, но Куникудзуши лишь вскидывает подбородок, и Сара разворачивается к выходу. Ее фигура тихо выскальзывает за двери. Ему страшно. Неловко. Неприятно. Скрипит стул, и Куникудзуши на него падает, выпуская воздух из легких. Он утешает себя мыслями, что не только окружающие его существа могут ранить его, но и он их тоже. И Сара заслужила свою порцию обиды. Перед ним лежит пустой лист бумаги. Куникудзужи прожигает его взглядом, подтягивая к себе чернильницу с кистью. Нужно пригласить господина Хийраги для обсуждения насущного вопроса, а еще поискать в библиотеке хоть что-то, что помогло бы лучше разобраться в новом указе. Ну и конечно… Узнать, как живут люди. Окрашенные в черный ворсинки скользят по листу, и на миг останавливаются, когда Куникудзуши пытается вспомнить: сказал ли он хоть раз Саре «спасибо». Клякса расплывается, а только начатое письмо оказывается испорченным.

***

Больше всего Куникудзуши удивило малое количество литературы, которая не является романами. На книги во дворце была выделена небольшая комнатка, но стеллажи, оплетающие ее, содержали преимущественно яркие обложки. Среди них не было ничего, связанного с самой политикой, как таковой: удалось найти томики про военное дело, про социальные науки. Мало, но удалось. Про политику же не было ничего. Эти романы вызывали внутри чувство неправильности: всматриваясь в их названия, Куникудзуши догадывался, что ни один из них матушка никогда не открывала. Скорее всего их ей подарили — бездумно или с неведомой надеждой. За неимением альтернатив Куникудзуши изредка открывал пестрые обложки и пробегался взглядом по тексту, но не мог выцепить и каплю полезного. Слишком много описаний одежды, слишком много описаний мира, слишком много описаний чувств. И полное отсутствие значимой информации. В первое прочтение, на долю секунды, Куникудзуши даже уверовал в драконов, летающих над Инадзумой, и их доблестных наездников, однако ничего подобного не было и в помине. Такое возможно в далеком Мондштадте, но никак не в Инадзуме. Тайком отправленные в город слуги не смогли принести ничего толкового, что могло бы помочь Куникудзуши, и это расстраивало. Он не мог понять, как так вышло, что в стране, славящейся литературой, не нашлось и пары томов полезных книг. Лишь после изучения истории более подробно он достиг истины и не мог не быть раздосадованным: в стране, где столетиями правит один-единственный правитель, ни к чему пособия. Некому учиться, чтобы им быть востребованными. На фоне закрытия границ глупо ожидать, что необходимые книги придут извне, и не факт, что в других странах найдется необходимое. Сколько понадобится, чтобы найти пособия, если один путь до Мондштадта может занять больше полумесяца? В самом Мондштадте, к тому же, нет ни королей, ни императоров. Их век ушел давно, место заняло Ордо Фавониус, состоящее из минимум десятка человек. Чем больше Куникудзуши узнавал, пользуясь своим положением сегуна, тем больше начинал осознавать положение как Инадзумы, так и свое. Выстраивание логических цепочек и просчет событий наперед все еще давались ему тяжело, однако общая картина мира в голове наконец сложилась и выглядела… Неутешительно. В целом под его руководством находилось пять островов, из которых только на двух проживают люди. На одном из двух островов у Куникудзуши власть относительна: он может отдавать приказы, но то, насколько они будут исполнены, находится не под его контролем. Чем больше Куникудзуши старался разбираться в вопросе — тем дальше уходила цепочка, открывались новые проходы, закоулки и скрытые доселе закутки. И в каждый он должен залезть, внимательно все осмотреть и вынести выводы. Первым, на который он обратил внимание, стали именно границы Инадзумы, которые предстояло закрыть. Рядовой житель не смутился бы при их или таможни упоминании, однако Куникудзуши имел представление весьма относительное даже о том, что есть эти самые «границы». К Саре Куникудзуши предпочел больше не обращаться. Между ними возникли неопределенность и недомолвки, давящие на обоих. Их разговоры перестали заходить дальше рапорта, с уст Сары исчезли вопросы, а с лица — интерес. Остались лишь сухость и краткость. Каждый из них не хотел начинать диалог об их резко испортившихся отношениях. Для Сары небольшой конфликт не значил ничего, и она счастлива избавиться от ноши, но Куникудзуши продолжал испытывать горький привкус вины. Иногда его вели порывы и слова извинений едва не срывались с уст, но стоило только губам разжаться, как он их смыкал и хмурился. Ему она не нужна так же, как и он ей. Через слуг мало-помалу удалось узнать и о границах, и о таможне. Сидя вечером за столом за написанием приглашения, Куникудзуши покусывал губы с сожалением: Хийраги расстроится, что его идея с повышением пошлины недолго просуществовала. В ее существовании больше не будет смысла: никаких странников больше на территории Инадзумы не появится. С разговора с матушкой прошла неделя, и Куникудзуши уверен, что укладывается в сроки. Осталось провести встречу с господином Хийраги и написать письменный указ, который будет осуществлен в кратчайшие сроки. Он остался снова один, но в этот раз у него появилось нечто большее, нежели растерянность и страх одиночества, — понимание. Не такое, с каким люди выбирают себе одежду каждый день или обдумывают прическу к ней же. Куникудзуши отныне мог добраться до крупичек информации, а с ними уже делать выводы и принимать решения. Возможно подпись разрешения для Хийраги была поспешной, но сейчас она уже не имеет значения, потому что будет перекрыта более важным нововведением. А в последующем Куникудзуши решает быть осмотрительнее, чтобы не совершить ошибок. Следующий указ написан на простой бумаге простыми чернилами и простым языком. Чем отличается указ от обычного документа Куникудзуши не знал, однако выжал из листа максимум, стараясь расписать свои мысли на счет закрытия границ. Этого должно быть достаточно, хотя сообщенная матушкой информация не стала намного более объемной. Увеличилась на несколько предложений. В момент написания Куникудзуши показалось, что лучше бы ему сообщили, чем на самом деле будет караться нарушение. Убийство может быть чем угодно: начиная от удара молнии и заканчивая расправой самураев Тэнре над приплывшими. Стоит ли выделить дополнительные отряды для присмотра за границами? Как согласовывать этот вопрос с Ватацуми? Одно требование от матушки и масса ответственности, оказавшейся на Куникудзуши. Ему необходимо хотя бы раз встретиться со Жрицей Ватацуми, но сейчас ему следует разобраться с указом. Приглашение на встречу успешно пришло господину Хийраги, и Куникудзуши осталось только еще раз обдумать их будущий разговор, который поразил его до глубины души. Чужие ласковые слова сменились удивлением, а оно — возмущением, когда Куникудзуши встретился с главой Кандзе. Это стало вторым событием за утро, первым — присутствие на встрече Сары. Она ничуть не изменилась, лишь взгляд стал более отстраненным — направленным на что угодно, кроме самого Куникудзуши. Однако наличие ее рядом не помешало Хийраги проявить явное отторжение к указу. — Простите этого господина, но он не понимает спешки! — вскинув брови, воскликнул мужчина. — Меньше двух месяцев… Это такой мизерный срок для столь важного нововведения. Как объяснить инадзумцам, почему приезжие должны уплыть? Да и сами приезжие взбунтуются: у них могут быть дела в Инадзуме, семья, бизнес… Что угодно! Торговцы с Рито потеряют клиентов и разорятся с этого указа! Он отчитывает Куникудзуши, не стесняясь в выражении эмоций. Слова льются из его рта и не собираются заканчиваться: у него, в отличие от Куникудзуши, нет проблем с установкой логических цепочек. — …И, наконец, что сказать представителям других регионов? Мы заканчиваем с ними сотрудничество, не принимаем посыльных и туристов. Для них это может быть вызовом, оскорблением, насмешкой… Да чем угодно! Они могут расценить это как слабость, тем более на фоне смены правителя, и спланировать атаку. Под глухим, уверенным голосом Хийраги Куникудзуши чувствует себя никчемным. Даже жалким. Это было не его решение закрыть границы, но разве не он должен проследить, чтобы оно прошло гладко? Пока в кабинете стоит тишина, которую разбавляет поверхностное дыхание старика, Куникудзуши смотрит себе на бедра. Сара тоже отмалчивается. Именно ее внимания он хочет получить в эту минуту, словно она может чем-то ему помочь, поэтому поднимает взгляд. Женщина стоит в углу, сильно нахмурившись. Она слышала каждое слово Хийраги, и скорее всего разделяла его. Поэтому плохо отреагировала в последний разговор об этом. Поэтому не сказала и слова против старика, что повысил голос на сегуна. И защиты искать Куникудзуши не в ком. Что сказать в свое оправдание он тоже не знает, и придумывает лишь один вариант действий. — Меня не интересует, что подумают представители других регионов, — голос Куникудзуши дрожит на первых словах, выдавая страх и неуверенность, но Хийраги осекается. Для юноши это выглядит, как сигнал к продолжению: — Чем занимаются комиссии Кандзе и Тэнре, если Инадзума не в состоянии отбить атаку других регионов? Ладонь сжимается на коленях в кулак. Куникудзуши смотрит прямо в глаза Хийраги, вкладывая в это остатки своей смелости. Он так долго давал слабину, что люди вокруг него позабыли его статус, точно так же, как и он сам. Позабыли свое место. Посчитали, что могут им командовать и поднимать на него голос. Сегун Инадзумы — Куникудзуши. И он не должен чувствовать себя разбито из-за слов человека ниже его по статусу, не должен стыдливо смотреть в пол и сжиматься. Сначала он позволил обижаться на него Саре и вести себя отнюдь не уважительно, а теперь ему смеют грубить. С каждым разом люди вокруг него наглеют, позволяя себе все больше. Этого никогда не допускала матушка — под ее руководством все только и делали, что заглядывали ей в рот. И Куникудзуши не допустит. — Ваше Величество… — начинает Хийраги. — Не смей меня перебивать, — он повторяет слова матери. Они чужды ему, — Куникудзуши даже не уверен, перебили ли его, — но подходят сейчас как никогда кстати. — Через пятьдесят дней границы Инадзумы будут закрыты. Независимо от вашего желания. Это ваша с Сарой обязанность — позаботиться о том, чтобы все прошло гладко и без происшествий. Вам все ясно? — хмуря брови, Куникудзуши пытливо уставился в лицо Хийраги. Ни Сара, ни Хийраги не стали протестовать. Возможно, его лицо выглядело устрашающе. Возможно, подействовал холодный и решительный тон. Указ перешел в руки главы Кандзе, и на этом они распрощались. Лишь оставшись один Куникудзуши подумал над тем, что матушка была права, когда жестко общалась со своими подчиненными. Именно так они становятся похожи на муравьев, а Инадзума напоминает муравейник с муравьиной королевой во главе. С этого дня Куникудзуши издали стал наблюдать за людьми и чем они занимаются. Изредка, крайне редко, он выходил в город, натянув на себя простенькие вещи и плащ. Чаще посылал слуг узнать, о чем говорят горожане, чего хотят, чем торгуют. На первое время этого хватало, как и донесений о недовольствах на острове Рито, где основными заработками были порт и лавки с инадзумской атрибутикой. Потерю заработка нужно было возместить, и Куникудзуши организовал выплаты потерявшим бизнес, но это не сильно помогло разрешить обстановку. По Наруками разошлись слухи, цепляющиеся за слух каждого, кто хоть раз проходил мимо торговых улочек. Еще через неделю на острове не было человека, не знавшего об указе. Спорное решение оставалось таким долгое время: громче всех кричали люди, которых оно коснулось напрямую, иные лишь пожимали плечами. Перед жителями Рито выступил господин Хийраги с обнадеживающим рассказом о пути Вечности, который продолжил новый сегун, и объяснениями, которые заранее согласовал с Куникудзуши в переписке. Этого достаточно, чтобы недовольных ртов стало меньше, а в разговорах затесались намеки на поддержку и понимание. Может, люди и не понимали, что за Вечность им хотят подарить, но идея о процветании, счастье и долголетии прельщала каждого. После первых выплат недовольных жителей Рито начали ругать уже жители Наруками, обвиняя в желании получить всего и побольше на мнимом горе. Этих событий Куникудзуши не застал, как и короткой потасовки, но знал о них. Рапорт был коротким, точным и обезличенным. — «Ситуация была разрешена», — сказала тогда Сара. Она выглядела раздосадованной, но чем Куникудзуши спросить не решился. Вопреки всеобщей тревоге указ был принят достаточно спокойно: приезжих стали отправлять восвояси с письмами для правителей других регионов, границы успешно закрыли, на время оставив возможность вернуться только инадзумцам. Недовольство сквозило на улочках, но не было настолько значительным, чтобы обращать на него внимание, — решил Куникудзуши и занялся другими делами. Что-то предстояло сделать с Ватацуми, которое находится так далеко, что при всем желании контролировать остров не получится. Да и смысла в этом нет: Ватацуми ощущается, как отдельное государство, о котором ни слухом, ни духом на Наруками. Если у них все хорошо, то и смысла вмешиваться в их жизнь не имеет смысла, — зачем лезть в и так работающую систему? Однако вместо матушки со Жрицей Ватацуми отныне будет работать Куникудзуши, и ему нужно встретиться с ней хотя бы из формальных соображений. То есть так же, как и с тремя комиссиями. Поэтому письмо с приглашением посетить Наруками было написано и отправлено в кратчайшие сроки — осталось дождаться ответа. Затишье ощущалось так спокойно, что Куникудзуши уверовал: теперь все стало нормально. По утрам его встречали занятия с учителями, которые должны закончиться с недели на неделю. Все, чему его могли научить — научили, а за Куникудзуши осталось закреплять навыки на практике и дочитывать найденные тома по социологии и военному делу. И начинать тренироваться. Его матушка славится, как прекрасный воин, способный победить армии из нескольких тысяч человек, как Архонт, рассекающий острова одним лишь ударом меча. Одно это уже превозносит ее в глазах народа, а Куникудзуши — сын величественной Баал, и ему следует соответствовать. Может как правитель он слаб, но как боец — ничуть не хуже матушки? Спустя шесть недель с издания указа Куникудзуши выбирается в город. Чтобы слиться с толпой и не сильно привлекать внимания, служанки закололи его волосы в простой пучок, вместо дорогих нарядов завязали на теле форму рабочего и отыскали соломенную шляпу. Чтобы не выделяться среди простого люда этого достаточно, однако Куникудзуши все равно избегает шумных улочек. Его матушка никогда не боялась выходить в своей яркой одежде на рынок, привлекать внимание и разговаривать с народом. Она знала, что ее никто не то, что не тронет, — не посмотрит лишний раз в ее сторону. Куникудзуши стыдно, что он не может быть таким же смелым, как она, но все равно выбирает более скрытную жизнь. Яркий солнечный свет ослепляет прохожих: они прикрывают глаза ладонями, натягивают на лоб повязки, чтобы промокнуть пот. Дамы обмахиваются веерами с разноцветными узорами. Рядом с ними Куникудзуши чувствует себя таким же маленьким и незначительным муравьишкой, спешащим по своим делам. Его ожидает прогулка до острова Рито по разогретым каменным плитам, от которых отражается солнечный свет. Больше всего Куникудзуши интересно, как обстоят дела на Рито, пережившем повышение цен и закрытие порта. На границе Наруками выставлено гораздо больше солдат, чем было ранее. Сара это объяснила тем, что пока люди не привыкли к новым обстоятельствам, и всегда найдется кто-то, вздумавший совершить противозаконное. Передвижению между островами самураи не мешают, поэтому Куникудзуши спокойно проходит мимо них. Рыжие клены встречают его, раскрыв свои самые яркие листья. Улыбка сама просится на лицо при их виде, и Куникудзуши позволяет себе приподнять уголки губ. Ноги ведут его выше, туда, где находится основная часть города. Потоптав по дорожкам листья, он собирается пройти остров поперек, чтобы оказаться прямо у порта, но поднявшаяся суматоха заставляет Куникудзуши остановиться. Любопытные прохожие спешат мимо него, о чем-то взволнованно переговариваясь. Следом за ними проходит пожилой господин в сопровождении двух самураев — все, как один, спешат к причалу. «Как я вовремя», — думает Куникудзуши и продолжает свой путь, останавливаясь на грубом склоне, с которого видно собравшуюся толпу, словно на ладони. Они толпятся, шумят, что-то прикрикивая, перебирают руками и нагибаются. Чуть дальше, на поверхности воды, плавают подгоревшие доски, какие-то ткани и другие неразличимые с расстояния предметы. Опустившись на землю, Куникудзуши внимательно присматривается к собравшимся. Пожилой господин в красном кимоно раздает команды, отгоняя мешающихся людей подальше. Из-за их спин удается различить сидящую на коленях женщину во врачебных одеждах. Неудачно выбравшийся в море рыбак? — предполагает Куникудзуши, и лениво тянется, подумывая уже глянуть разок на закрытый порт и возвращаться. Однако недоразумение продолжает разрастаться: испуганная толпа снизу расходится. За своей спиной Куникудзуши слышит тревожные шепотки. Они, один за одним, наперебой говорят, что к берегу причалила разбитая в щепки лодка, а вместе с ней и труп мужчины, покрытый ожогами. — Это сегун гневается! Обещал же, что убьет каждого, кто попытается пересечь границу! — кричит кто-то с главных улиц, а Куникудзуши фыркает: никого он не трогал. К тому же, еще неизвестно чьими руками был убит человек: его матушки или погоды, но люди уже сделали свои выводы. Отряхнув штаны, Куникудзуши натягивает шляпу на лицо пониже и возвращается на Наруками. Легкая смута поселяется в сердце: что, если это и правда наказание от матушки? На пороге дворца его встречает Сара. Ее недовольный взгляд пробирает до мурашек, но Куникудзуши все равно поднимает голову и хмурится. Женщина не задает ему вопросов и ничего не говорит: кажется, что им хватает всего лишь глянуть друг на друга, чтобы понять, кто и о чем думает. Сара могла бы спросить, не знает ли он о случившемся. Куникудзуши мог бы ответить, что знает и это не его рук дело. Но вместо этого Сара остается на входе, а Куникудзуши шагает в свою комнату. Там его на постели ждет меч матушки, за который он хватается, чтобы спросить. — Как именно будут умирать пересекающие границу? — Позволь напомнить, о чем я тебе говорила: ты можешь связываться со мной только при чрезвычайных обстоятельствах. — Этот слуга помнит, госпожа. Это важный вопрос! — шепчет Куникудзуши. На секунду он убеждается, что матушка непричастна к несчастному случаю, но, к сожалению, это все несбыточные надежды. — Так уж и быть, я отвечу в качестве исключения: первый и последний раз. За десяток морских ри от Инадзумы бушует шторм. Частые молнии бьют по передвигающимся целям. Ни птица, ни корабль не смогут пересечь границу. Крепкая кровать под руками Куникудзуши ощущается хрупким деревцем, когда пальцы сжимаются на ее спинке и раздается треск. — Госпожа… Почему молнии начали поражать путников так рано? — Рано? — Прошло меньше двух месяцев, — еле шевеля губами, отвечает он. Сколько человек еще попали в шторм? Сколько еще поразили молнии? Сколько еще трупов окажутся на берегах Инадзумы? И ведь неизвестно, как воспринял указ о закрытии границ Ватацуми… — Разве? — в ее голосе слышится удивление, которое бьет Куникудзуши под дых. — В любом случае, к этому моменту все иномирцы должны были быть отправлены на свои родины. А один погибший человек… Ничего не стоит. Это не причина горевать или тревожить меня. — Конечно, госпожа, — шепчет он в пустоту. На его глазах гаснет меч, окуная в непроглядную темноту. Душа замирает в ужасе неизведанного будущего. Следующее утро заставило содрогнуться многих: на берегах появились новые тела, о которых сообщила Сара, отводя взгляд от Куникудзуши, словно именно он стал причиной стольких смертей. Ему хотелось кричать: «это не я!» Да кто бы стал слушать? Испуганные инадзумцы с ужасом смотрели на выступившую на площади Сару, шарахались от охраняющих территорию самураев. Выйти и взглянуть людям в лицо у Куникудзуши не хватило сил. Вместо этого он выделил средства, чтобы захоронить трупы по людским традициям. Не многих удалось опознать: большинство — поздно отбывшие иностранцы, пожелавшие подольше насладиться видами Инадзумы. И это их убило. Он знал точное количество тел, знал сколько средств было выделено на погребальную церемонию. Цифры не ощущались весомо — это всего лишь черточки на бумаге, как часть безликого отчёта. Нечто внутри трескалось, когда Куникудзуши думал, что эти взмахи кистью — чьи-то матери, чьи-то дети. Их больше никогда не увидят, никогда не обнимут, не схватят за руку. Теперь они не более, чем полено, брошенное в костер нарастающей бури людских эмоций. Думать об этом не хотелось, и Куникудзуши не думал, боясь снова содрогнуться от прожигающих кожу вины и страха. Сидя в кабинете, Куникудзуши положил голову на руки, предаваясь нерадостным мыслям. Почему, когда все вроде идет неплохо, минуты счастья обязаны смениться на тревогу и горечь? Стук по деревянной раме оглушает Куникудзуши на секунду и его тело содрогается. Сара, не дожидаясь ответа, заходит в кабинет и кланяется: — Ваше Величество, — приветствует она. Куникудзуши лишь вяло кивает. — Ты что-то хотела? — он устало спрашивает, думая, если это что-то несерьезное — пойдет в свою комнату отдыхать. Последние дни вымотали все его нервы, а тревожное ожидание не оставило ни на секунду. — Да, — Сара кивает и подходит ближе. Даже слишком близко. — Я думаю, вам стоит выступить с объяснениями. — Зачем? — хлопая ресницами, спрашивает Куникудзуши, удивленный таким предложением. — До этого дня с людьми объяснялись то я, то Хийраги. Народ не понимает, что происходит, и ожидает, какую глупость вы предложите следующей. Это ничем хорошим не закончится. Нужно хотя бы попытаться разъяснить им, — говорит она, опираясь ладонями на стол. — Разъяснить? — еще больше удивляется Куникудзуши и хмурит брови: — Рассказать, что я всего лишь передаю указы? — Да, — подтверждает Сара. Ее уверенный взгляд встречается с Куникудзуши, которого почему-то воротит от слов женщины. — Нет, — он пытается придать голосу твердости. Получается, но с трудом. — Ты сама подумай, к чему это может привести. Сколько из них мне поверят? А сколько посчитают легкой мишенью? — Честность с народом даст тебе преимущество. Чем ты ближе к ним — тем больше понимания они тебе окажут, — Сара продолжает гнуть свою линию. Раньше Куникудзуши послушался бы беспрекословно, но сейчас у него есть знания и не такой большой, но опыт. Этого ему достаточно, чтобы отстаивать свою позицию. — Эта честность не приведет ни к чему хорошему. Народу не следует знать все о своем правителе, тем более такую правду. Ты не можешь знать сколько из них отвернутся от меня, сколько захотят свергнуть. К чему такие серьезные шаги в никуда? — приподняв брови, возмущается Куникудзуши, и Сара, на удивление, замолкает. — Дальше будет только хуже, — сообщает она, но это не новая информация. Лишь констатация факта, который признавать никак не хочется. — Я справлюсь, — уверяет Куникудзуши, но никто ему не верит. Даже он сам. — Ваше Величество, — снова зовет она и тяжело вздыхает. — Да? — Вы же знаете, что я на вашей стороне? Этот вопрос ставит Куникудзуши в ступор. Зачем ей его задавать, если она знает на него ответ? — Конечно, — он поджимает губы, чувствуя себя немного… Сконфуженно. — Тогда прекратите видеть во мне врага. Я — слуга сегуната. Ваша с госпожой Эи слуга, — продолжает Сара. Куникудзуши отводит взгляд. Он не видит в Саре врага. Никогда не видел. Скорее… Он чувствует, что Сара находится с ним из чувства долга к его матушке. Из любви к его матушке. Никак не к нему. Куникудзуши знает, что совсем не похож на нее — не обладает ни ее талантами, ни ее умениями, ни ее разумом. В сравнении с матушкой, он — чистый лист, на который попали брызги от золотых красок матери и мутной воды. Куникудзуши не достоин чьей-то любви: чтобы ее получить — нужно что-то сделать. Завоевать, как матушка, подвигами и действиями на благо страны. Он не сделал ничего. Но он тоже хочет быть любим. И не потому, что у него настолько блистательная матушка, — потому, что он сам этого заслуживает. — Сара, — зовет он ее, сталкиваясь с Сарой взглядом. — Да? — Тогда перестань видеть во мне сына Ее Величества. Я — Куникудзуши. Ныне действующий сегун Инадзумы. — Хорошо, вы — не сын Ее Величества, но… Извините, господин, — на лице Сары появляется усмешка, однако в ней нет ни злости, ни презрения. — Для меня вы навсегда останетесь обычным мальчишкой. — Не могу сказать, что меня это устраивает, — начинает Куникудзуши, без желания спорить и препираться. Кажется, их конфликт, продлившийся почти два месяца, окончен. — Но это лучше, чем ничего. Им было, что обсудить, однако никто не решился продолжать диалог. Вместо этого они разошлись. А следующий день предзнаменовал новый этап достижения Вечности. Вечером Куникудзуши прогуливался по галерее, стараясь обдумать все, что происходило последнее время в Инадзуме, но матушка настигла его с разговорами. — Госпожа, — обращается Куникудзуши, пробегаясь кончиками пальцев по гладкому лезвию меча. У него за все это время так и не удалось поместить его в свое тело. — Не было бы лучше несколько подождать перед принятием нового указа? — Насколько мне известно, ситуация в Инадзуме стабильна. Или ты мне что-то недоговариваешь? — Некогда родной голос матушки полон знакомых, но будто неправильных нот. Он напоминает неисправный музыкальный инструмент, который пытаются заставить издавать красивые звуки. И нет — голос матушки ничуть не изменился. Отныне Куникудзуши перестал относиться к нему раболепно. Он плохо знает людей. Плохо понимает их быт: у него так мало функций и дел в сравнении с каким-нибудь ремесленником, чтобы понять все тяготы в полной мере. Куникудзуши никогда не общался с детьми, никогда не социализировался, никогда не думал о том, что будет есть сегодня и где взять чистую одежду. Все это у него есть по праву рождения сегуном, которому прислуживают люди. Но, возможно, спустя несколько месяцев он стал понимать человеческие эмоции. Разноплановые, всеобъемлющие. И сейчас люди испытывают тревогу и страх, как и Куникудзуши сутками ранее. Потому что что-то в их размеренной жизни резко меняется, случается что-то плохое. А им, как и Куникудзуши, хочется оставаться беззаботными и проживать свою жизнь в спокойствии. Нельзя ли хоть на некоторое время отсрочить новые потрясения? — Положение Инадзумы стабильно, госпожа, — подтверждает Куникудзуши, чувствуя, как внутри разрастается досада. Такая глубокая, что касается ногтей на ногах. Она заставляет кожу под ними ныть от простреливающей боли. — Именно. Не смей мне перечить, — недовольство пропитывает голос матушки. — Я уже жалею, что оставила именно тебя на месте сегуна. Ты слишком много себе позволяешь. — Этот слуга… Как сегун, должен заботиться о своем народе. Разве это не мои обязанности? — На веках выступает жидкость. Она настолько едкая, что обжигает кожу и глаза. Видимость размывается, и перед глазами остаются лишь бледно-оранжевые пятна от заходящего за тучи солнца. — С чего ты это решил? Куникудзуши, ты должен исполнять мои приказы, а не играть в правителя. Я нахожусь в Царстве Эвтюмии и не могу напрямую взаимодействовать с народом, в этом помогаешь мне ты. Для этого ты мне и нужен — ни больше, ни меньше, — в своей голове Куникудзуши слышит тяжелый вздох. — Боюсь представить, что ты мог натворить. Запомни: еще одна ошибка — и я тебя заменю. Рот едва-едва раскрывается, чтобы ответить тихое «да». Губы Куникудзуши онемели, вязкая слюна застыла во рту, которую на секунды всколыхнул язык, непроизвольно дернувшийся. По щекам потекла жидкость из глаз, щекоча кожу, словно сжигая ее верхний слой. Щекочет до содрогающегося тела. Куникудзуши не знает, останутся ли на его лице следы от ожогов, но не смеет двинуться, чтобы стереть с него дорожки щелочи, которую люди называют слезами. Она сворачивается камнем в горле. К счастью, ему не нужно дышать. Он не понимает. Просто не понимает. Как же так вышло. Он должен был быть, как матушка. Должен был править, исполняя вместе с этим ее приказы. Помогать ей, но заботиться об их общей родине. Ему говорили, что он будет сегуном, будет правителем. Но вместо этого он должен лишь исполнять наказы матушки и получать недовольство людей вместо нее. — Следующий указ, который ты должен будешь принять: об изъятии Глаз Бога у населения. У каждого, кто только окажется владельцем. Единственные исключения — Сара и Жрица храма, — как ни в чем ни бывало сообщает матушка. Почему именно Сара и Жрица храма являются исключением, — Куникудзуши не спрашивает. Он не уверен, что может сказать хоть слово, — даже слюна на вкус напоминает желчь. Все его тело мерзко полнится кислотами и щелочью, изнывая от несправедливости, от немощности, от разочарования. Хочется крикнуть: «если я тебе не подхожу — так нашла бы себе другую куклу!» Но он боится. Их связь прерывается. Он остается один, наблюдая, как небо обволакивают тучи, идущие прямо от границы Инадзумы, где не так давно разразился шторм. Сегодня Сары нет во дворце: у нее так же, как и у Куникудзуши, есть своя работа, которой нужно уделять много времени. Поэтому в коридорах юношу никто не встречает: тихие слуги продолжают прятаться в углах, изредка показываясь на глаза. Облегчение и горечь идут нога в ногу с опечаленным Куникудзуши прямо до его комнаты. Он и раньше не любил находиться в своих покоях, которые ощущались подобно клетке, в которой его запирали, как какого-нибудь надоевшего домашнего питомца. Ныне его покои всегда открыты, Куникудзуши может зайти в них и выйти, когда сам того пожелает. Только чаще всего он туда тащит обиду, печаль и недовольство. В них он закутывается, как в одеяло, прячется за закрытыми шторами в темноте и украдкой поглядывает в сторону двери. Вне комнаты тяжело: там его ждут люди, встречи и обязанности. Там ему придется искать выходы из непредвиденных ситуаций, которые вновь и вновь возникают на его пути. Придется поджимать губы и расслаблять лицо, чтобы казаться сдержанным и более уверенным, чем он есть. В комнате тоже неприятно: его охватывают чувства и эмоции, которые матушка словно не чувствует. Для нее переживания и тревоги — лишь пустые слова, человеческое бремя, недоступное ей, но упавшее на плечи Куникудзуши. Почему матушка может так спокойно и безразлично относиться ко всему, что происходит? Почему именно он постоянно беспокоится обо всем? Неужели нельзя было сделать его другим, сделать его лучше: без эмоций, без разума, в конце концов? Если цель его жизни заключается лишь в исполнении приказов, то какой смысл в слезах? Какой смысл во всем человечном, чем его наделили? Наверное, замена была бы неплохим решением, но Куникудзуши не хочет, чтобы от него избавлялись. Он не хочет чувствовать себя неудачным экземпляром, что не справился с такой простой задачей, как пересказ чужих слов. Его просто так не отпустят: он уверен в этом. Связь с матушкой это нечто большее, чем отношения рабочего и его начальника, но и иное, нежели родство. Это та уязвимость, от которой пожелает избавиться матушка, привыкшая быть сильной в любых обстоятельствах. Куникудзуши кладет меч на пол и залезает под одеяло. Закусив губу, он думает, что если матушка хочет, чтобы он был полезным и правильным — он будет. Ему некуда бежать.

***

Ограничений по времени для сбора Глаз Бога не было, поэтому Куникудзуши предпочел сначала собраться как с мыслями, так и с чувствами. Точнее не выходил из своей комнаты ближайшие несколько суток, игнорируя ненавязчивые стуки в дверь от засуетившихся слуг. Как ни странно, больше всего стыдно перед Сарой, с которой они не виделись дня три, а может и больше: измерять время в темноте несколько проблематично. Когда волнение стало накатывать волнами, Куникудзуши решает выйти из своего уголка, чтобы укрыться за спокойствием лица и отвлечься на отчеты. Так как он не переодевался в ночные одежды, его внешний вид остается относительно приемлемым, и помощь слуг ему не нужна. В коридоре, ожидаемо, никого не оказалось. Только за дверными рамами вдалеке виднелись руки самураев, охраняющих дворец. Едва стуча обувью по полу, Куникудзуши добирается до кабинета матушки, где его встречает Сара. Она расположилась на напольной подушке у стены и о чем-то размышляла, прикрыв глаза. Однако скрип открывающейся двери привлек ее внимание. — Решили, наконец, выйти из своей конуры? — спросила она безразлично. — Мне нужно было время, чтобы подумать, — мотает головой Куникудзуши и подходит к женщине, располагаясь напротив. Взгляд Сары сменяется сначала на скептический, а после осуждающий: теперь его мятые одежды оказались в грязи пола. Впрочем, его должны мыть слуги каждые несколько дней. — Что-то произошло? — подталкивает к продолжению разговора Сара. Ее взор блуждает по телу Куникудзуши, ища детали, способные намекнуть на суть. — Ее Величество… Приказала изъять Глаза Бога у населения, — ответ звучит глухо. Не желая видеть выражения лица Сары, он отводит глаза. И не зря, поскольку та растерялась так сильно, что на десяток минут повисла тишина, убивающая относительное спокойствие внутри Куникудзуши. Он имеет смутное представление о Глазах Бога. Точнее, знает лишь прочитанную в глупой книжке строчку, в которой персонаж самозабвенно рассказывал о них: «Глаз Бога — это сосредоточение надежд и мечтаний.» Возможно, если бы матушка тоже прочла эту строчку — она более снисходительно отнеслась к людям. Однако для нее они нечто еще более незначительное и безликое, чем для Куникудзуши муравьи. — Для этого… Тоже есть ограничение по времени? — Сара склонила голову так, что челка прикрыла глаза. Вид ее сгорбленной фигуры, сжимающей на коленях руки в кулаки, оставляет в груди Куникудзуши новый комок, словно в нем снова готовится застыть желчь. — Нет. — Что ты собираешься делать? — вопреки напряженному телу, голос Сары звучит ровно, но так обманчиво и неправильно, как сладкие разговоры торговцев на острове Рито, выманивавших у Куникудзуши мору. — Принять Указ, — сложив руки перед собой в замочек, Куникудзуши испытывает стыд. Тяжело говорить это, понимая, что Саре неприятен новый Указ даже больше, чем старый. К тому же… Сама Сара владелица Глаза Бога, и понимает, что он может значить для человека. — Хорошо. — Скажи, что бы ты сделала, окажись на моем месте? — вдруг спрашивает он, не особо на что-то надеясь. Это не та ситуация, в которой большое количество вариантов действий. — Я не думаю, что многие поступили бы иначе, нежели вы. И я в том числе, — помотав головой, отвечает та. — Прошу прощения за мое поведение, господин, — она поднимает голову, смотря прямо в глаза Куникудзуши. Ее радужка кажется темнее, чем была раньше. — Когда планируете принять указ? — Со дня на день. — Ясно, — говорит Сара и замолкает. Они еще сидят некоторое время друг напротив друга прежде, чем она продолжает: — Я пришла проверить, все ли с вами в порядке. Если у вас нет ни на что жалоб, то я пойду. — Конечно, — кивает Куникудзуши и поднимается с коленей. Ноги его ведут к столу, где он берет чистый лист бумаги и подготавливает принадлежности для письма. Запись на бумаге всего лишь формальность: Сара, как глава военных сил, уже получила приказ и в любой момент может начать действия. Стук по полу сообщает Куникудзуши, что его оставили одного. Иероглифы разрезают палочками бумагу, увековечивая его в глазах жителей Инадзумы, как самого ужасного правителя. Куникудзуши не знает, что хуже: безразличие и бездействие со стороны правителя, разлагающие страну веками, или неудачные указы, убивающие внутри людей человечность. С издания Указа «Об изъятии Глаз Бога» проходит несколько дней. Чтобы облегчить сбор и предоставить людям выбор, о его решении печатают в газетах и брошюрах, что раздают на улице встречным людям. Небольшие отряды самураев отправляют в дальние точки Наруками, чтобы обойти все населенные пункты и известить народ: у владельцев Глаз Бога есть возможность добровольно отказаться от них, прежде чем их станут забирать силой. Вопреки ожиданиям, желающих отдать свои Глаза Бога оказывается настолько мало, что за несколько месяцев Куникудзуши доставили ровно две штуки. Владельцев, конечно, намного больше. Часть из них даже сам Куникудзуши может назвать: глава комиссии Ясиро — Камисато Аято, его младшая сестра Аяка и слуга их семьи Тома. Ни один из них не явился с повинной. Тем временем напряжение у простого люда растет. Радости словно пришел конец, отчего лишний раз молодая девушка не пройдет по главной улице, чтобы прикупить новые одежды. Зато возрос спрос на оружие, о чем узнал Куникудзуши из отчетов. Кто-то боится за себя, кто-то за близких. Инадзума сама по себе полна воинов, готовых бороться. Показатель тому кузницы, в которых чаще всего изготавливают именно клинки, а не предметы быта. Почему-то, зная это, Куникудзуши наряду со страхом испытывает… Радость. И предвкушение. Возможно, он и плох сам по себе. Возможно, он и не достоин любви, но человечество — это совершенно другое. У них есть семьи, друзья и близкие, за которых они готовы бороться, ради которых они покупают катаны, луки и стрелы. Рядовые муравьи поднимают свои оружия против муравьиного короля — явление столь необычное, редкое и удивительное, что Куникудзуши думает о нем с придыханием. Жаль, что муравьиный король — это он сам. Не получив никакого результата, под тяжелым взглядом Сары Куникудзуши отдает приказ насильственно изымать Глаза Бога. Тогда и начинаются первые выступления недовольных инадзумцев, которых стали останавливать на улицах и обыскивать. Столица Наруками не такой большой город, каким он может показаться, и именно из его населения набирается армия, реже — с Ватацуми. Воины Тэнре знают главный остров назубок не только потому, что проходят длительные учения, но и потому, что бегали по нему еще детьми. Они знают, кто из жителей владеет Глазами Бога. Сражения все чаще возникают, но заканчиваются быстро. Начался отток населения подальше от столицы — в деревни или временные пристанища за городом. В один из дней на главную улицу явился юноша, не постеснявшийся потребовать бой с самим сегуном, чтобы отстоять свое желание быть услышанным. Куникудзуши знал, что этот день настанет, но все равно не смог определиться: бояться ему или радоваться. Единственное он знал точно: во что бы то ни стало он примет бой. Поэтому, когда взволнованный посыльный вбежал во дворец с экстренным донесением, Куникудзуши лишь отложил присланные Ясиро отчеты и поднялся с места. В них говорилось, что спрос на разного рода развлечения резко упал и владельцы увеселительных заведений терпят убытки. — Вам не стоит принимать вызов, — говорит Сара, с которой они встречаются на выходе из дворца. Она выглядит решительно, словно готова в любой момент схватить его за руку, как раньше, и увести подальше, запереть в комнате и разобраться со всем самостоятельно. — Я его уже принял, — сообщает Куникудзуши, крепче сжимая в руке клинок. Он не сможет победить: за эти полгода он не научился даже держать в руке меч, не говоря о чем-то большем. Если человек, бросивший вызов, достаточно силен, он сможет его обезоружить и тем самым победить за считанные секунды. Что будет после этого — Куникудзуши не знает. Он не может отменить Указ, но все происходящее кажется настолько правильным, что уйти с этого пути он не может. — Не натворите глупостей, — просит Сара и прикрывает глаза. Перед ними открываются двери, в которые они выходят один за одним. Куникудзуши движется быстрой, возбужденной походкой, прямо навстречу ветру, обдувающему его лицо. А Сара следует за ним тихой тенью, готовой подстраховать в любую минуту.