Sangre y estrellas

Теперь атмосфера между ними явно поменялась. Конечно, общение и переговоры остались прежними, просто... То ли взгляды, то ли молчание стали с подтекстом. Акума почти не поменялся с их первого знакомства: все такой же гордый, иногда любит поумничать и драматично повздыхать, когда Курсед что-то предлагает. Но вот его переодические попытки что-то «поправить» явно говорят о чём-то больше, чем равнодушие, которое он так любит. Курсед заметил это. Слишком уж часто это происходило и без каких-либо причин. Слушать оправдания Акумы ещё смешнее: то мусор на одежде (когда тому стало не плевать на его внешний вид? Или это ему так жалко его одежду?), то на спине какая-то бумажка (которую он убирает уж очень поглаживающим движением), то в волосах что-то. У Курседа они жёсткие и походят на солому, а Акума трогает их своими аристократичными руками. Но ему это нравится. Нравятся своеобразная тактильность, внимательный взгляд в моменты, когда он отворачивается (не видит, а чувствует), и забота. Хоть в этом путешествии Акума и так выполняет работу лекаря, его лечение стало каким-то особенным. С ёбаным подтекстом. Возможно потому что сам Курсед чувствует странное волнение рядом с ним, но, в любом случае, отношение Акумы к нему поменялось. В какую сторону и насколько - не совсем понятно: Серёжа продолжает закрываться и прятаться от него, не позволяя точно это понять. Курсед попробует словить момент, когда чужая броня даст трещину. — В общем, могу сказать, что их «солнце» – это место за городом, в лесу. Я поспрашивал местную полицию, и они сказали, что там, по сути, просто склад вещей какого-то фермера, он у них занимается продажей овощей. – Голос Акумы заставляет Курседа слегка вздрогнуть. Тот поворачивается на него и отчего-то замечает, как чужая бледная кожа блестит под солнцем. Странно. — Это как-то поможет нам? — Курсед чувствует, что подвал явно скрывает что-то более глобальное: логово этой шайки. И, кажется, этот подвох Акума тоже понимает, потому задумывается на пару секунд. — Ну, как минимум, мы знаем о расположении этого места, а это уже хоть какой-то сдвиг. — Курсед чётко ощущает желание Акумы закатить глаза. Очевидные вещи, которые до Курседа доходят с трудом. У него мозг сейчас больше всего забит кое-чем другим. Точнее кое-кем. — И что, просто завалимся туда и..? — Кир тщетно пытается продолжить диалог, но наталкивается каждый раз на одно: слегка колкий, непонимающий Серёжин взгляд. О, у него совершенно точно скоро начнёт дёргаться глаз! — Скажи мне, ты почему вдруг настолько сильно отупел? — Спрашивает, даже не пытаясь скрыть нотку раздражения в голосе. Курседу то ли обидеться, то ли рассмеяться хочется. Нет, ну реально потешный этот маг! Но обидно немного. — Куда мы завалимся? Опять помереть захотелось? — Ты подлечишь. — Тут же вырывается у Курседа. Он настолько привык к постоянной «услуге» от Акумы, что сомнения в том, что он не поможет, быстро отпадают. Акума на это закатывает глаза. — Сил у меня не хватит столько тебя лечить. Нет, ну ты вообще понимаешь, насколько это важно? Нам нужно сделать всё незаметно и уйти, а с последствиями разберётся государство. Они не смогут найти замену главарю так быстро, поэтому... — Серёжа, пару секунд тараторивший эти несколько предложений, вдруг замолчал. — ...Поэтому развалятся. И всё. «И всё». Даже Акумов, ругающий его за поспешность, понятия не имеет, что да как лучше сделать. Как он тогда вообще планирует действовать? По ситуации? Тогда чем это отличается от плана Кира? — Ага. — Курседов выдыхает, готовясь высказать и свои мысли. Конечно, не факт, что его вообще в хуй поставят, но попытаться стоит. — А ты че вообще делать собираешься? Ну, как мы главу грохнем? Акума уже не смотрит на него как на дурачка, лишь слегка прищуривается и отводит взгляд. Ну конечно. — Мы пока знаем только место. Сложно о таком говорить. — Задумчиво произносит он. — И, знаешь, у меня почему-то очень мало уверенности в том, что всё пройдёт успешно. — Почему? Никаких шуток и открытых насмешек больше нет. Акумов вдруг посерьёзнел так, словно понял что-то очень важное; даже атмосфера словно изменилась на более давящую. — Нас всего двое. Главарь, очевидно, не без охраны. Может, его вообще там не будет. — Он слегка нервно вздыхает. — Я только сейчас понимаю, что это – самоубийство. — Успокойся. Ты же дохрена пиздатый маг, всё отлично будет. — Уверенности у Курседа хоть отбавляй: и не в таком дерьме был по малолетству и молодости. В каждой «заднице» можно было найти выход (помимо основного). В таких случаях главное грамотно продумать план-капкан и пойти тогда, когда никто не ожидает. А за грамотность в их дуэте отвечает точно Акума, но сейчас Кир почти физически чувствует, как чужое состояние подкашивается, и спешит быстро погладить плечо, надеясь этим хоть немного расслабить. — Ты не понимаешь. — Акумов качает головой, цепляет свою одежду; не смотрит, но и не отстраняется. Видимо, чужие прикосновения ему вообще не противны. — Я дважды серьёзно тебя вылечил, несколько раз замедлил ту тварь... — Ещё и крутит в голове не самые приятные моменты. Кир слегка хмурится. — И всё. Выдохся. Этого очень мало. А там маг будет явно не один. И все они вряд ли целители. — Ты боевые штуки не знаешь? — Знаю парочку, но у меня плохо получается. — С каждой секундой Акумов словно становится всё меньше: сжимает пальцами одежду и не отрывает взгляд от земли. Видно, что держится из последних сил. — Давай потренируемся? — Единственное, что приходит в голову, Кир спешит сразу озвучить; и, неудивительно, ловит какой-то странный взгляд. — Оно так вообще не работает. — Серёжа выпрямляется, но взгляд всё не поднимает. — Нужно много читать. Концентрироваться. От того, что я пару раз тебя ударю, никакой пользы не будет. — Опозориться боишься? Взять на слабо, наверное, лучший метод заставить человека сделать то, чего он не хочет. — Ты чё, охренел? ...И он почти всегда работает. — Давай. Вылечишь потом. Нам всё равно ещё идти и идти, успеешь отдохнуть. Акума от него немного отходит, наконец бросая взгляд, полный какой-то не слишком чёткой решимости. — Сомневаюсь, что тебя после этого лечить придётся. Максимум пару синяков оставлю. — Снова сомнения, снова эта не вера в себя. Курсед усмехается. Видать за страдегию отвечает Акума, а он – за моральный дух их «команды». — Я не думаю, что всё так плохо. — Кир закатывает глаза на чужой манер. — Ты в себя даже поверить не хочешь. — Тоже какое-то армейское понятие? Типа: «верь в себя, и всё у тебя получится»? — Акумов отвечает ему с явным сарказмом. Армия. Кир даже вспоминает, как перед крупными событиями многие мужики распихивали по камням свои «талисманы удачи»: кто-то – куколку, сделанную дочерью, кто-то – красивый камушек. Курседову это всегда казалось бредом, но... может Акуме немного поможет? — Типа того. Сейчас. — Идея появляется быстрее, чем он успевает еë озвучить. Кир роется в чужой сумке, которую опять вызвался нести, и быстро достаёт из неё камушек, добытый вчера. На свету он приятно отдавал золотисто-зелёным, и даже захотелось немного подержать его в руках, прежде чем отдать Серёже. — Держи где-нибудь поближе. Как талисман удачи, типа. Может, поможет. Акумов едва заметно усмехается, но камень забирает, сжимая его в ладони. Сумка остаётся лежать в мягкой траве, пока они встают чуть дальше чем в метре друг от друга. Кир не уверен, что стоит отходить далеко; он вообще, блять, не знает, что ему делать, и поэтому просто стоит, наблюдая за очень сосредоточенным Серёжей. В руку прилетает. Кир слегка корчится, потирая ушибленное место; неприятно. За ноги цепляется что-то невесомое, явно безуспешно пытающееся отправить его лежать на землю. Акумову это явно не нравится, раз через секунду Курседова опять несколько рад ударяют в руку. — Блять, это очень странно... — Кир слегка улыбается. — Ай, нахуй... Больно, прекрати. — Я же говорил, что нихуя нормального не выйдет. — Серёжа закатывает глаза. — Сильно больно? — Неприятно. — Давай подлечу. — Он вмиг оказывается рядом, пускай это и необязательно; против очередного прикосновения Кир ничего не имеет, наоборот, слегка дёргает рукой, намекая на то, что он всё-всё уже понял, но слишком сосредоточенный Серёжа словно этого не замечает. Что его так напрягло? — Погоди... Что-то не так. — Что? — Я едва коснулся, а оно уже... — Он не договаривает, опуская руку Кира. — Порежь себе ладонь. — Что, блять? — Ты надоел уже «что»-кать. — Серёжа закатывает глаза и не выглядит как человек, который решил неудачно пошутить. — Дай сюда свой нож. — Мне кажется, это ебаная идея... — Пребывание рядом с Акумовым сделало его уж слишком невнимательным, раз он не заметил, как его новенький кинжал быстро стащили и резво полоснули им по руке. Яркая боль разрезает конечность, Курседов жмурится и тихо выдыхает, смотря, как быстро из раны начинает течь кровь; и как Акумов, отчего-то неторопливый, вновь едва касается – и рана тут же затягивается. — Блять. — Выдыхает краткое Акума, наблюдая, как на руке не остается ни единого следа и шрама. — Ты мне объяснишь что-нибудь? — А Курседу бы только понять, что произошло. Ну регенерация и регенерация, что с того? До этого ведь то же самое происходило. — Я будто сильнее стал. — Отвечают ему с удивлением. — Реально? — Да. Что-то поменялось. Я даже не стараюсь, оно само затягивается. Кир быстро прокручивает в голове произошедшие события. Может, всему виной стресс? Та книга, что читал Серёжа? Или... — Может, это из-за камня? Серёжа, на удивление, над его теорией не смеётся; наоборот, разжимает руку, успевая уловить угасание едва заметного свечения. — Охренеть... — Снова выдыхают поражëнно. — Я в душе не ебал, что они так могут. — Я очень затупил. — Акумов впервые за несколько минут улыбается. Удивительно, как быстро у него меняется настроение! — Эти камни ведь используют для создания всяких штук. И, ну, чтобы чары мощные накладывать... Но я не думал, что их можно... — Он слегка задумывается. — Знаешь, мне кажется, лучше с этим не баловаться. Если бы всё было так просто, наверное, многие бы их использовали. Многие бы использовали, но не пользуются... Курсед вспоминает неизвестных в масках, которые здорово побили их, особенно Акуму, и почему-то мозг сам по себе строит почти логичную цепочку. — Как думаешь, те чуваки могли использовать что-то из подобного? — И внезапно вспоминает про красный камень, валяющийся где-то в сумке у Акумы и который должен был в дальнейшем прокормить их. Курсед, правда, напрочь забыл про него, потому что поесть и пожить за чужой счёт – вполне себе неплохо. Сейчас же этот камень больше не кажется обычной безделушкой для бижутерии. — Подожди. — Курсед хватает сумку и достает тот самый камень. Блестит он, конечно, не так красиво, как первый, однако это возможно до поры до времени. — Ну-ка, опробуй его на мне, может он тоже чё-то умеет. Акуме больше ничего не остаётся, как перехватитть камень, сжать и сделать самое простое – попробовать ударить. Теперь удары по рукам ощущаются больнее (намного больнее, будто не ладонями, а кулаками бьют), падение стало резким и быстрым. Курсед не успевает моргнуть, как он уже валяется на земле с болью в плече и спине. Тот самый «воздух» теперь нихуя не воздух, – вполне себе магия. — Охуеть. — Курсед нервно смеётся. Да уж, действительно, охуеть – не встать. Акума быстро подходит к нему и избавляет от синяков одним легким движением. Жаль, что чужие прикосновения теперь будут такие... Неощутимые и недолгие. — Чё думаешь? — У самого мозг обделен умными мыслями. Хотя додумался ведь про этот камень. — Будешь усиливать способности? — Акума в ответ хмурит брови и рассматривает поблескивающий на солнце кристалл. Тёмное и светло-красное свечение играет на бледном лице, попадая на глаза, будто бы делая их ещё волшебнее (Акума ведь маг). Курсед невольно залипает и перестает моргать. Завораживает и притягивает. Он никогда не видел, чтобы у людей были такие красивые лица и чтобы они становились ещё красивее, когда на них будет светить какой-то камень. Видимо в Акуме всё по-особенному: и внешность, и ум, и способности, и в принципе жизнь. Курсед вроде завидует, а вроде и восхищается. — Я думаю, что такое нужно использовать в крайних случаях. Когда у нас будут нулевые шансы, тогда и можно. — Курсед удивленно таращится на него. — Серьёзно. Считай, что я ударил тебя совсем слегка. Камень очень мощный, научиться бы нормально им управлять... — Научишься. Ты умный и смышлённый, чё тебе этот камень сделает? — Теперь очередь Акумы удивляться и усмехаться. Курсед от такого почему-то теряется. — Ты типа мне только что комплимент сделал? Без шуток? — Курсед закатывает глаза, поправляет чужую сумку на плече и расправляет одежду, а то смялась совсем от таких «драк». — Пошли. — Курсед не видит, как до того бледные щёки становятся розовыми, а взгляд теплеет. . К «солнцу» все-таки приходится вернуться, когда через расспросы людей из мелких поселений удается найти точное местопложение этого «фермера». Место оказывается действительно безобидным: на вершине холма стоял небольшого вида сарай, вокруг валялись то лопаты, то ножницы, то ещë какой-то мусор. Выглядит, действительно, как обычный беспорядок на типичном участке жителя села. Но что больше всего смутило как Курседа, так и Акуму, – это протоптанное поле. Высокая трава по бокам собиралась в странный рисунок, будто бы заостряясь на концах, а по середине была почти незаметная спираль. Еë Акума заметил, когда Курсед рассматривал фермерские безделушки. — Кажись, оно. — Говорит Акума тихо и замирает. Курсед оборачивается на него и сам невольно задерживает дыхание. Оно. Они действительно нашли чье-то логово. — Что будем делать? — Акума, вместо привычного закатывания глаз, пожимает плечами. Будто бы надо зайти, незаметно пробраться и напасть... — Врываться очень опасно. Надо хотя бы понять, сколько их. — Курсед уже было подходит к двери, но останавливается: чья-то (очевидно чья) магия хватает его за рубашку и тащит назад. Курсед губу дует обиженно, перехватывая любимый нож. — Нельзя так. Ты совсем ебанутый? — Серёжа недовольно вздыхает. — Давай осмотримся. — Чем больше осматриваемся, тем больше шансов, что нас, блять, заметят. — Очевидная вещь, которая почему-то в голову мага не приходит. Но, сука, они оба, вроде как, несут что-то осмысленное; так почему ничего из этого не складывается? — Ну... Ну тогда давай рискнём. Кир бросает слегка недоумевающий взгляд на Серёжу, плотно сжимавшего оба камня в руке. Видно, что он нервничает, что не знает, куда себя деть, и даже в собственных словах, произнесённых чётко и твёрдо, не уверен. — Умереть не боишься? — Мы не умрём. Не сегодня. Странная фраза окончательно выбивает Кира из чёткого равновесия, в котором он привык находиться. Блядское волнение проползает по всему телу; им бы лучше тут не стоять, но и идти нельзя. Не в таком состоянии. Не когда непонятный страх хватает за горло, а глаза раз за разом цепляются за источник схожих чувств. — ...Время, может, и не поджимает. Можем пойти не сейчас. Попозже. — Кир быстро касается Серёжиного плеча. — Ты не в порядке. — Нет. Нужно идти. — Мы можем вообще отказаться. Серёжа вздрагивает. — Нельзя отказываться. Ты ведь знаешь, что с тобой будет? — В тюрьму опять посадят? — Кир хотел ответить шутливо, но вышло как-то вымученно. — Казнят? – Да. Всё сразу. Подряд. Короче... Его казнят. Уверенность в успешности дела стремительно падала. Его казнят. Не так уж и страшно, на самом деле. Ну не получилось прожить дольше, с кем не бывает? Зато они не помрут вдвоём в этом забытом богом месте. Серёжа откроет клинику и будет помогать людям. — Ничего. — Нет. Он всё не хочет умирать. И жертвовать собой. Даже ради... — Ладно, нихуя не ничего... Надо идти. Но сука, если тебе будет лучше, если мы уйдём, то давай уйдём. — Замолчи уже нахуй. — Серёжа толкает его в плечо. — Это вообще не романтично. Под ухом скрипит старое дерево, которым обшит сарай. Благо, если их перепалку ещё никто не услышал. — Так... Что делаем? — ...Идём. Мы идём. Шаткую дверь Кир без труда выносит с ноги. Полупустое помещение освещалось свечами, последние лучи солнца пролезали сквозь дырявую крышу, освещая лица присутствующих. — Блять, кто это вообще! Ошиблись они оба. Парочка магов, несколько огромных мужиков, два ещё и солидно выглядящих... Даже люди, напавшие на них у дороги, выглядели страшнее. Видимо, они сорвали какую-то не слишком секретную встречу, на которой, естественно, всей шайки головорезов не будет. Но всё равно как-то... К ним спешно направляются двое самых крупных. Даже оправдаться шанса не дали! Кир быстро достаёт нож, слегка вертит его в пальцах, готовясь нанести удар. Уворачивается от одного кулака, пропускает второй и слегка отлетает; звёздочки кружат перед глазами недолго, видно, Серёжа постарался, но Кир всё же приходит в себя слишком поздно. Акумов тихо матерится и очень тяжело, нервно дышит: совсем рядом с ними лежат два мёртвых тела. Кир берёт на себя смелость разглядеть, и к своему неожиданному отвращению замечает отсутствие половины черепа и размётанный почти в кашу мозг. Кровь повсюду, кровь льётся до сих пор; тошнотворное зрелище заставляет остальных зашуметь, а Серёжа, всё ещё жмущийся к дверному проёму, не смеет даже моргать. Приплыли. Вся эта кровавая «резня» длится, по собственным меркам (зрелище хоть и отвратительное, но Курсед более устойчив к такому) недолго. Вот они, замерев, стоят недалеко друг от друга, вот остальные, преспешники, почти не дышат, а вот уже кто-то из огромных амбалов (Курсед насчитал только двоих!) берет за шкирку сначала Акуму, а после и его самого, попутно связывая руки и ноги. Сопротивляться в таком случае бесполезно, это понимает даже Курсед своими последними остатками мозга. Силы и правда неравны, более того их сопротивление стремится к нулю. Тишина давит на уши. Маги и другие продолжают молчаливо и с неким осуждением смотреть на них двоих, будто ребенок разбил дорогую вазу, пока играл в войнушку. Курсед хочет каждому плюнуть в лицо, а еще вырубить тех, которые, мало того несут их как какую-то жалкую животину, так ещё и связали так крепко и сильно, что при каждом мимолетном двидении кожу начинает стягивать всë больше и больше. Курсед, привыкший к постоянной боли и травмам, дергается, пытается едва шевелящими руками развязать узел и параллельно задеть ногой охранника. Но, судя по тяжёлому вздоху от Акумы, который даже не пытается сопротивляться (уже принял свою судьбу?), дела действительно плохи, и никакой Курсед не справится с этим. Всеобщая паника и суета прекращается, стоит темной и коренастой фигуре выйти из-за угла. Курсед успевает рассмотреть оскал, шрамы на лице и почти официальную одежду, прежде чем его не валят и не придавливают почти 100-килограммовой тушей (подсчитано очень примерно, эти амбалы могут быть еще тяжелее) к полу. Приходится упереться щекой в грязный бетон. Напротив Акума лежит также, выглядит, как минимум, подавленным, как максимум, готовым умереть в этих грязных четырех стенах. Снова это неуверенность и вера в провал! Курсед с усердием поднимает взгляд, потому что, кажется, ещё немного и кровь перестанет отливать в мозг, и натыкается на подошву грязных ботинок. Фигура сверху усмехается вслух. Хриплый, прокуренный и низкий голос так и пытается вселить страх. Пока все боятся даже подышать чуть дольше, Курсед кряхтит и пытается найти такое положение, в котором он не так скоро потеряет сознание. — Ну здравствуй, Курсед. — Подает голос фигура. Охрана тут же их поднимает. Курсед теперь полноценно может осмотреть человека, а точнее психа, которому нечем было заняться, и он решил подпортить всем жизнь. Почему именно он должен с такими разбираться? — Дарова. Не знаю, кто ты и, если честно, знать не хочу. Лучше скажи, что за хуйня творится и каким боком ты задействован. — Мужчина смеется, настолько пафосно и тупо, что, кажется, даже Акума глаза закатывает. Ну и цирк. — Если не будешь поясничать, возможно, так уж и быть расскажу. — Курсед тоже глаза закатывает и пытается пальцами нащупать нож. А мужчина отходит назад и явно наслаждается тем, как люди перед ним расступаются. — Ближе к делу. — Охранник сдавливает Курседа. Он шипит и перестает дергаться, но в голове уже выстраивается план побег-капкан. Главное, чтобы Акума вовремя подключился... Без него будет намного сложнее. — Если кратко, наша власть распространяется не только по городу, но и за его пределами. Мы жили в своë удовольствие, пока такие шавки, как вы, не начали лезть туда, где их не звали, и всë не испортили! — Мужчина хрустит шеей, пока охранник усиливает хватку на горле. Курсед начинает хрипеть и видеть перед собой темные пятна. — Очень рад, что вы пришли к нам в гости, но вам тут не рады, особенно ему. — И взглядом указывает на Акуму. Тот будто не дышит и вовсе. — А я же видел тебя...Как ты работаешь на этих жалких борцов за справедливость. Неужели тебе претит мысль тратить свою явно подающую надежду магию на них? — Акума молчит, замер и не двигается, а второй охранник пытается выдавить из него хоть какое-то сопротивление. Не верит, что человек ушел так далеко и сдался в самый последний момент. Курсед тем временем снова начинает нащупывать рукоятку ножа. Но то ли он потерял баланс между «пока норм» и «уже пиздец», то ли сам охранник дëрнулся, – Кир не знает. Знает только то, что лезвие ножа очень острое и за каждое мимолетное движение по коже уже появляется шрам. Потому боль в ладони сильная, но мимолетная. Курсед застывает, прекращая попытки достать нож, когда мужчина снова подходит к нему. — Курсед, ты меня должен определенно понять, как несчастный несчастного. — Акума начинает ерзать где-то позади, и охранник вместе с магом (иначе не объяснить чëрное свечение вокруг него) сдерживают его. Охранник даже бьет куда-то бок, отчего Акума мычит, а Курсед дергается и чувствует, как внутри что-то начинает закипать. — Зачем ты связался с этим? — Ещë немного и у Курседа пар из носа пойдет. — Тебя я тоже знаю и даже получше, знаю какая у тебя судьба была и то, что тебя поймали... В неподходящий момент. Неужели ты не сопротивлялся? Неужели ты не хотел сбежать? А Курсед сопротивлялся, боролся с собой внутри, пока сидел в тюрьме, отсчитывал каждый день до своей свободы, а после он перестал, потому что в его деле нашли ещë несколько фактов, которые уже не тянут на свободу. После объявления его казни жизнь не прекратилась, но замолчала. Он будто и не боялся смерти. До этого момента. — Из-за тебя и твоего пса нашей группировке придется несладко. Да, господа? — Те кивают и поддакивают. Курсед замечает до боли знакомые лица в масках. Кажется, это они напали на них, потому что были слишком близко к ним. — Как вы только смогли? Уму непостижимо... — Почему вас надо ловить вообще? — Вполне логичный вопрос. Курседу похуй на всех, кроме себя (и Акумы, возможно), в чужие дела он бы и не полез никогда, если бы не условия, которые поставило государство. Он пытался разузнать хотя бы какую-то информацию, но все в один голос говорили: «надо поймать и убить, они опасны». Возможно сейчас у него будет шанс узнать, если этот чëрт начнет говорить по делу, а не философствовать. — Почему? А ты догадайся. У нас с тобой одинаковая история, Курсед. От несправедливости начали убивать и отбирать самое дорогое у людей: вещи и драгоценности, потому что эти жалкие создания никогда не поймут, каково это... Жить без близких. — Курсед только бровь выгибает вопросительно, ни капли не сострадая. Это, конечно, все очень грустно, но что в итоге? — Я помню, как ещë маленьким и несмышленным работал во дворце, подтирал жопы за этими пафосными и дохера важными людьми, потому что денег не хватало. До того момента, пока один из чинуш не решил убить единственного человека в моей жизни, – моего отца, – за то, что тот не захотел идти в войска. У меня отец был уже уважаемого возраста, а ещë тяжело болел, но продолжал работать ради меня. Даже хотел отдать в платную школу... Но после отказа его тут же вышвырнули, а после какое-то мерзкое отродье убило его возле королевского сада. — Кажется, тот почти пускает скупую слезу, но Курсед продолжает устало смотреть на него. — Я тогда впервые почувствовал не только боль, но и злость, такую, что кровь начала кипеть внутри. Я узнал, что это за человек и просто убил его, пока все спали. Ему ещë повезло, потому что умер он во сне и на своих чëртовых дорогих матрасах. А после оказалось, что этот дьявол отобрал у отца его наручные часы, переданные по наследству. Они были чертовски дорогими, и папа хранил их у себя в ящике, но каким-то образом они оказались у мерзкого человека. — Мужчина усмехается. — Тогда не только часы отца, но и его дорогие украшения были украдены. Конечно, совесть меня грызла, мол как так, зачем так делать, но она быстро пропала. Уже после того, как я сбежал, потому что меня быстро просекли, я познакомился с одной компанией, которая до сих пор бок-о-бок работает со мной и помогает мне. Мы, на самом деле, так втянулись. Хорошо ведь, когда самые мерзкие люди перестают иметь власть и свои драгоценности... В общем, ты понял меня. Мы с тобой одинаковые, Кир. С однаковой судьбой и даже занятием. Давай по-хорошему с тобой договоримся: ты вступаешь к нам, как, действительно, человек, который хорош в своëм деле, и мы убиваем эту шавку, потому что у него с собой прослушка. Не так ли, Дин? Названный Дин вытаскивает из кармана Акумы какой-то камень, который, как оказывается, реагирует на голос. Поток магии дергается от каждого звука. Дин очевидно глушит камень, не давая тому подслушать чужую речь. Курсед смотрит на Акуму с удивлением: он ведь знал только про то, что полиция отслеживает его локацию, но никак не слова. Да нет, бред, ну не может же Акума это все подстроить? — Ну так что? Согласен? Тебя никто трогать не будет, даже охрана уже не держит. — И правда, Курсед больше не чувствует удушающей хватки. Более того, под ним сейчас кривой пол, а не пустота. Курсед смотрит на главаря, а тот направляет охрану на Акуму: его окружают и направляют пистолеты. Удивительно, но Акума сохраняет потрясающее спокойствие. Он только смотрит на толпу перед ним, а затем на Курседа, потому что тот явно ждет ответа на свой вопрос. — Это камень специально для нашей операции. Нахуя мне твой бред записывать? Много чести. Непривычные для Акумы маты вызывают смех. Курседу хватает этих слов, чтобы полноценно схватиться за нож, одним движением приблизиться к главарю и поднести остриë к чужому горлу. Тот в ответ хрипит, и охрана тут же отвлекается на него. Курсед почти провел по пульсирующей коже, но маг, и Дин в том числе, накладывают на его руки магию, которая просто не дает двинутся. Он сопротивляется и почти сдается, как тут же подключается Акума. Его магия, конечно, далека от уровня этих магов, но тот «красивый камушек» неплохо помогает. Курсед чувствует, как магия на его руках слегка ослабевает. — Мы с тобой похожи. Я тоже пытался вместить злость на ком угодно, но извини, вы за своей погоней сами стали ублюдками. Я убивал многих, но никогда не трогал обычных людей. Знай границы. — Курсед говорит последнюю фразу и наконец резко двигает нож. Привычный запах крови и теплота стекает по рукам. Главарь хрипит, пытается что-то сказать, но охрана то подходит к ним, то отходит: не знают, что делать. Маги рядом рты открывают, руками пытаются применить магию, но, кажется, кончина главаря неплохо влияет на их моральное состояние. Курсед помнит слова Акумы про это. А ещë ему приходит абсолютно отвратительная идея, после которой его посчитают психом не только присутствующие, но и Акума. Но, почему бы и нет? Курсед, теперь совсем чувствуя свободу в действиях, начинает наносить удары ножом туда, куда падает взгляд: грудина, живот, плечи. Особенное внимание он уделяет шее. Он проводит еще несколько раз коже и видит, как главарь окончательно обмякает. Он улыбается довольно, – к нему вернулась давно позабытая эйфория, – даже скалится и поднимает взгляд на магов. Окрававленный нож оказывается у рта. Курсед с самым счастливым лицом слизывает кровь сначала с ножа, а затем с руки. Пока шок ещë действует на людей, Курсед вырубает несколько человек и, конечно же, не забывает про магов. Остальные, поняв, чем все закончится, начинают быстро собираться, явно паникуя, и искать запасной выход. К ним снова направляются люди, уже отошедшие от потрясения. Кир выступает вперёд: всего через пару секунд у одного деформирована грудная клетка, у второго – почти оторвана голова, у третьего дыра в голове, у четвёртого – мясо вместо живота... И Кир, как центр этого хаоса, чувствует себя королëм мира, не иначе. Повсюду льётся кровь, слышны громкие крики, в стене пробита дыра, и через неё люди спешно покидают узкое помещение, пока маги, видимо, забыв до этого, что они маги, пытаются остановить происходящий ужас, бормоча себе под нос что-то непонятное. Хаос. Настоящий хаос вперемешку с паникой. Серёжа из-за его спины куда-то исчезает, значит, действовать придётся самому: не время бегать и искать его, пока остались ненужные свидетели, способные поднять тревогу. Кир, разыгравшись, не чувствует и не слышит ничего вокруг, пока двигается, раз за разом удачно поворачиваясь и втыкая нож чётко в артерии. Жертвы истекают кровью, жертвы проклинают его и весь его род, а он ничего от этого не чувствует, потому что их слова – пустышки. Кир чувствует себя грязным, стоя среди всех этих мёртвых тел. Одежда в крови, волосы спутаны, руки и ноги приятно болят; дышать приходится ртом, восполняя недостаток кислорода и не чувствовать стокий запах металла, застывший в воздухе. Привычно. Он уже сталкивался с этим. Но в какой-то момент все эти крики, паника и кровь наскучивают. Будто уже под копирку орут, матерятся, мельтешат перед глазами. Хочется теперь домой. И не на твёрдую и узкую койку, а в любое место, где есть тёплый душ и мягкая кровать, желательно, двуспальная. Где будет Серёжа, читающий свою книгу с умным видом. Он бы, наверное, не слишком злился, если бы Кир, в очередной раз пожаловавшись на кошмары, прижал его к себе сильно-сильно и не отпускал до самого утра... Точно. Серёжа. Кир выбегает из сарая. Ветер приносит свежий воздух и облегчение, а ещë усталость... Серёжа стоит чуть дальше, не поднимая взгляда от тела перед собой; его, кажется, трясёт. Ужасно трясёт. Сухая трава слегка хрустит под ногами, пока Курседов, неспеша, пытается преодолеть не слишком большое расстояние между ними. Всё вокруг окрашено в один яркий, противный цвет, атмосфера стремится продавить в его сердце дыру, сковать и заставить застыть, но он сопротивляется. – Блять. – Остался один метр. Серёжа только сейчас поднимает на него взгляд: в нём чёток один лишь ужас; всё остальное так размыто, что опознать невозможно. — Кир... Акумов неожиданно резок. Кир даже не успевает понять, в какой момент на его спине оказались неожиданно сильные руки, сжимающие кожу до яркой боли; и он обнимает сам, смешно дёргаясь сразу после того, как в очередной раз дёрнулся Серёжа. – Тише... Сейчас мы уйдём. – Курседов старается успокаивающе гладить Серёжу по волосам, пачкая их ещë не высохшей кровью, но быстро понимает, что и сам дрожит. Остатки адреналина. – Всё хорошо. – Я только... Я только немного... Сука... – Хватка становится чуть сильнее. – Я их... – Всё хорошо. Хорошо, слышишь? – Ничего... Ничего не хорошо... Что ты несёшь, блять? – Серёжа нервно поворачивает голову в сторону трупа. – Я сейчас... Я блевану... – Не смотри туда. Отвернись. – Кир быстро закрывает ему глаза ладонью. – Ты не устал? Голова кружится? – Я... Я не... Не... Сука. – Серёжа слабо бьётся головой о его плечо. – Я хочу... Хочу сдохнуть. Блять. Кир понятия не имеет, что говорить. Как успокоить. Дрожащий Серёжа в руках вызывает ужас не меньший, чем зрелище, которое они устроили. – Нам надо уходить. – Мямлит он. – Давай я тебя понесу. Хорошо? – Я... Я ничего не понимаю... – Акумов с явно титаническими усилиями отпускает Кира и принимается бешено озираться по сторонам. – Мы же... Никто же..? Курсед смотрит, как Акума панически осматривает его, рассматривает это кровавое мессиво и молчит. А что говорить? Нечего. Но... Можно сделать, не так ли? Неизвестно под каким он аффектом, но почти исчезнувшее чувство адреналина заставляет обхватить чужое лицо и сильно прижаться к обсохшим и треснувшим губам. Курсед целует крепко, не давая отстраниться; разрешает лишь чувствовать вкус железа на языке и губах. Акума очевидно пачкается в чужой крови, но... Не отстраняется, пытается после лёгкой задержки отвечать с таким же рвением и постепенно слабеет в его руках. Однако Курсед держит его, не дает тому упасть на грязную землю. Он кусается, сжимает его, пытаясь передать всë то, что накопилось за последние пару недель. А накопилось много. – Да. – Курседов наконец отстраняется, тяжело дыша, и быстро подхватывает Серёжу. Во второй раз не грех удивиться, что весит он адски мало даже со своей сумкой. – До ближайшей безопасной деревни километра четыре. Сейчас немного отойдём и я посмотрю по карте... Хорошо? – Хорошо. – Вторит Серёжа. – Кир..? Сложно сообразить, что вообще произошло за эту долю секунды, но Курседов ярко помнит то легкое и почти мимолетное ощущение чужих губ на своих. Серёжа в его руках всё ещё нехило дрожит, сжимает пальцы с камнями в кулак и смотрит так потерянно, что так и хочется укрыть, спасти... – Отдохни. – Только и говорит он. – Скоро будем в безопасности.