Sangre y estrellas

Неизвестно сколько они так идут, – может полчаса, может два. Неизвестно сколько Курсед несёт на руках уснувшего Акуму. И неизвестно, насколько его руки устали. Это, в общем-то, не важно. Важно то, что они уходят максимально далеко от места, пропахшего кровью и криками. И Курсед давно бы забил на этот эпизод из жизни (сколько у него в ушах стояли чьи-то хрипы и панический крик), если бы не Акума. Его паника, – очевидно ведь, что за много лет работы в полиции он с таким явно не сталкивался, – не то чтобы заразительна. Курседу просто от чего-то стало не плевать на его состояние, потому перед глазами постоянно мелькают чьи-то разбитые череапа, сломанные ребра и каша вместо органов. Это все походит на назойливых мух или комаров: хочется избавиться от них, чтобы не мешали. А в голове вместе с запахом железа то появляются, то исчезают мысли: Нужно уйти, говорит внутри голос. Нужно защитить Акуму, шепчет где-то глубоко внутри. Голос внутри не усиливается. Продолжает шептать, заставляя Курседа каждые пять минут опускать взгляд на умиротворенное и бледное лицо, на котором буквально недавно мелкало не раздражение или излюбленная высокомерность, а страх. И это совсем не подходящая эмоция для Акумы, по мнению Курседа. Он слишком привык видеть закатывающие глаза, слышать цоканье и недовольное сопение, но никак не заикающийся голос и мëртвую хватку на руках. Курсед быстро приходит в себя, когда Акума на его руках начинает недовольно мычать. Неудобно? Курсед покрепче и поудобнее перехватывает расслабленное тело и идëт дальше, игнорируя боль в мышцах. Они почти пришли.

***

Акума открывает глаза тогда, когда Курсед со всей осторожностью (будто тот из фарфора сделан) кладет его на не очень мягкую лежанку. Какая ещë может быть, если они в полиции? Вокруг ходят люди, и выглядят они не шибко довольными: очевидно, не каждый день к ним заваливаются двое молодых людей, с ног до головы перепачканных кровью. — Я тебя разбудил? Извини, — тихо говорит Кир, но Серёжа его, судя по всему, отлично слышит. — Отдыхай. Скоро уйдём. По прибытии в участок их ещё и опросить пытались, и Кир максимально неловко и глупо объяснялся с полицейскими. Он заёбан, на его руках не менее заебавшийся Серёжа, которого громкие звуки могли беспокоить, да и сам Курседов, нервы которого были на пределе, от каждого шороха уже дёргался, но работники участка оказались к их проблемам равнодушны. Лишь попросили камень, тот самый, записывающий звук, который Курседов не без труда достал из кармана Акумова, и унесли его куда-то, игнорируя слова о том, что маги его прилично глушили. Спустя минуты три он мельком увидел радостного стажёра, всё высказывающего слова радости подружке по поводу того, что что-то да удалось записать. Голоса будут распознаны и оставшихся членов группировки поймают. По крайней мере надежда есть. Сообщать через какие-то магические штуковины об успешном выполнении их задания вызвались люди крайне медленные: Кир совершенно не понимал, почему должен всё ещё находиться тут, а не под тёплыми струями воды, смывая с себя всю грязь и кровь. От него, откровенно говоря, даже пованивало железом: но и Акумов с ошмётками внутренних органов на ботинках и штанах выглядел не лучше. Только хуже. И смотрел всё так же напуганно и забито, едва держался от того, чтобы взять за руку: видно по бегающим зрачкам, по кадыку и легком подрагивании во всём теле. Такое кошмарное зрелище никого не оставит равнодушным, а в особенности – человека, никогда не имевшего с подобным дела. Кир вновь ловит себя на смущающем желании уберечь. И смущает оно лишь потому, что беречь-то не от кого: почти все их враги мертвы, цель выполнена, и сейчас остаётся только добраться до столицы и отчитаться. А потом... жить долго и счастливо, занимаясь все оставшиеся годы чем-нибудь простым и обычным. Уличной торговлей, например, или рыболовством (он никогда не рыбачил). Серёжа не сводит с него взгляда. Обычно это смутило бы, но сейчас Кир больше обеспокоен. Он мягко проводит ладонью по чужим волосам – те хоть и грязные, местами жесткие из-за засохшей крови, но все равно кажутся мягкими, такими, какими Курсед их запомнил, – пытаясь успокоить, хотя было бы неплохо начать сначала с себя, потому что дёрганье от каждого лишнего звука – до сих пор с ним. Но когда ему было не плевать на себя? Курсед наталкивается на пару острых взглядов (кажется людям не нравится его «акт» поддержки), но никак не реагирует. Все окружающие люди вокруг – мусор и мошка, которую можно легко убрать. Однако на такое сил у Курседа нет, много чести. — О вас передали. Через пять минут собирается повозка с документами в главный город, может подкинуть. — Равнодушно отчеканивает девушка-полицейская, едва подойдя к ним. Её тёмные волосы, собранные в пучок, вкупе с костюмом так и кричат и её положении. А ещё превосходстве. Все полицейские такие. — Курсед прекрасно об этом усведомлён. — А в другое время никак? Через час, два? — хмуро уточняет Кир. Ехать в таком состоянии сейчас не было никакого желания, да и Серёжа... Он вообще может встать? — Никак. Мы же не под вас подстраиваемся. — Так же хмуро отвечает она. Было очевидно и логично услышать это. Как Курсед только не понял по раздражённому выражению лица. — Ладно. Мы тогда своим ходом. — Кир. — подаёт голос Серёжа. — Я заебался. Давай уже уедем. — Ты не готов. Акумов равнодушно моргает. — Мне вообще плевать. — Ладно, я не готов. Полицейская перебрасывает между ними скучающий взгляд. — Вы разберётесь сегодня? — А мы разобрались, — Кир спешно берет Серёжу за руку, и тот, благо, поддаётся, направляясь за ним, — до свидания. Уличная жара адски печёт. Кир недолго выискивает ближайшую гостиницу и так же недолго снимает им комнату: каждая секунда ожидания казалась ужасающе мучительной. Чужая кровь уже неплохо успела впитаться в кожу. Он надеется, что в этой небольшой гостинице есть что-то, что похоже на мыло. Только оказавшись в номере, Курседов принимается снимать с себя одежду. Грязная и местами мокрая, она прилипала к коже и драла её, причиняя жгучую боль, но он уже по старой привычке терпел. — Я не замечал за тобой брезгливости, — кидает ему Серёжа, и Курседов видит, что он даже от двери ещё не отошёл, не то, чтобы тоже начать стягивать с себя противные вещи. Он в целом выглядел отрешённым. И очень напуганным, несмотря на то, что уже начал активно над Киром насмехаться. — Раздевайся. В душ сейчас пойдём, — бросает Курседов, расстёгивая молнию на штанах. — Что, вдвоём? — слабо уточняет Акумов, и Кир только сейчас понимает, что он даже не отвернулся. Просто продолжил равнодушно смотреть куда-то перед собой, пускай и пытался изредка прятать глаза от Курседова. — Вдвоём, если хочешь. Слабые пальцы тянутся к одежде. Серёжа едва ими двигает, словно не пытается достичь результата, а активно пытается имитировать бурную деятельность. Кира это не устраивает, но он молчит. — Я не думаю, что усну сегодня без алкоголя, — честно признаётся он, наконец стянув в себя накидку. — А ты... Не можешь себя успокоить, там, чарами какими нибудь? Курседов быстро решает Серёже помочь. Его состояние вызывает беспокойство, беспокойство вызывает и собственное непонимание, что делать, поэтому он скромно решает помочь с единственным, что находится на плаву и не слишком сокрыто за тонной мыслительных процессов: с раздеванием. Руками лучше удаётся работать, чем мозгами. — Каждый раз, как я хочу использовать что-то, вспоминаю... — ...Не надо. Я понял, — перебивает Кир, но Акумов лишь хмурится. И покорно слегка тянет руки в стороны, позволяя стянуть с себя кофту. — ...вспоминаю, что там случилось. Да и магия требует контроля. Так ведь и умереть можно, — всё же заканчивает он. Курсед смотрит на него с несвойственной для него жалостью. — Тебе не хуёво, ну, думать об этом? — уточняет Курседов, принимаясь уже за чужие штаны. Акума всё так же равнодушен. Продолжает стоять и смотреть в пустоту, где, наверняка, проскакивают эпизоды недавней ночи. Взгляд почти стеклянный, и это ужасно. — Я видел мёртвых людей раньше. И в более плохом, — он сглатывает, — состоянии. Но я никогда никого не убивал. — Курсед поднимает взгляд на него и, пересекаясь с зелёными глазами, пытается молчаливо поддержать. Без слов, максимально передавая своё спокойствие и равнодушие. Акума кивает совсем слегка, будто бы слышит невысказанное вслух. Хотя бы так, думает Курсед, и обращает внимание на остатки одежды. — Ладно... — Кир быстро оглядывает раздетого Серёжу на момент ран или ушибов, но, столкнувшись с каким-то неожиданно грубым недоумевающим взглядом, поворачивается в сторону двери. — Давай пойдём вместе. Помогу если что. — Акума как обычно всё показывает лицом, которое Курсед игнорирует. Когда душевая начинает нагреваться, Курсед выдыхает облегчённо. Он уверенно встает под струю воды и тянет Акуму, потому что тот снова залип. Наконец-то с них начинает вымываться кровь и грязь. — Ты когда-нибудь мылся с кем-то? — Курсед хочет избавиться не только от слоя грязи, но и от напряжения и неловкости. Акума становится румяным (от воды или от ситуации?) и прокашливается, прежде чем перевести взгляд куда-то на его волосы. Или ухо. — Я тебя удивлю, если скажу, что нет? — Кир усмехается и видит, как куски грязи начинают исчезать с чужой головы. Залипательно, главное взгляд не опускать. — Удивил. А я да. — Вспоминать адские условия в группировке не хочется, потому что у него сейчас есть шторка, чтобы закрыться, а не куски стен по бокам, чистый и гладкий кафель, а не колючий бетон, да и никто громко не чихает и не кашляет, а ещё не пытается заглянуть туда, куда не надо. Тут только он и Акума, к которому Курсед так привык, что без его постоянной компании было бы странно. И одиноко. Гостиница любезно предоставила все ванные принадлежности, начиная от шампуней и заканчивая полотенцами. Хорошее место и сервис тоже. Курсед берет с полки флакон с шампунем и вместо того, чтобы нанести себе, он начинает по-странному массировать и мылить голову застывшему Акуме. Тот глаза пучит так смешо, Кир едва сдерживается, чтоб не засмеяться. Однако, делает он все настолько осторожно и несильно, будто бы даёт шанс отстраниться и может даже вслух возмутиться. Но Акума только смотрит пораженно и не двигается с места, а когда Курсед смелеет, то и вовсе будто бы расслабляется. Глаза прикрывает и вздыхает тяжело. А Курсед моет с толком и расстановкой: проходится по всей голове, вычищает последние сгустки грязи и старается сделать так, чтобы шампунь не попал в глаза. Такие действия успокаивают и постепенно избавляют от внутреннего напряжения. И Акума, кажется, тоже чувствует, что тело перестает быть «деревянным». Атмосфера явно меняется, но не перерастает в... во что-то. Курсед просто помогает помыть голову, а затем просто смывает образовавшуюся пену, зачесывая чужие волосы назад, чтобы в очередной раз не попасть в глаза. Румяный Акума тоже смелеет, переводит взгляд на курседовское лицо, будто бы рассматривая каждую деталь и неровность. У Курседа много этих «неровностей»: кожа совсем не мягкая и не гладкая, да и щетина портит все. Лучше бы, конечно, не смотрел, но говорить не будет. Всё-таки это в какой-то степени приятно, а ещё смущает. — Дальше сам или помочь? — Подаёт голос Курсед и тоже на пару секунд залипает. Не только на лицо, но и капли, которые стекают по шее и... — Думаю дальше сам справлюсь. — Отвечает Акума и неплохо так выдёргивает из мыслей. Смотреть теперь будет ещё страннее, поэтому Курсед поворачивается боком и наконец-то моет свои волосы и себя, пока сбоку пыхтит Акума. У того кожа такая бледная, ещё и светится под единсвтенным источником света. Но фигура хрупкая. Кажется, что Акума уступает ему не только в росте, но и в размерах. Странно. Тишина между ними перестала быть напряженной. Она скорее обыденная, такая, которую не хочется заполнить тупыми репликами и вопросами ни о чем. Мыться с Акумой комфортно. Тот как мышка, бесшумно двигается, даже дышит едва слышно. Курсед всё сильнее и сильнее погружается в мысли. Надо что-то сказать, что-то точно глупое, чтобы Акума посмотрел либо удивленно, либо раздраженно, в своем стиле, а не молчал и не смотрел на него. Хочется реакции. После душа тело ощущается как нечто нереальное. Курсед наконец-то теперь похож на человека, избавишись от негатива. Акума подает ему полотенце, всё также стараясь не опускать взгляд ниже и выходит из душа быстрее, чем Курсед успевает сказать «спасибо». — Как себя чувствуешь? — Голос Акумы застаёт врасплох. Кир застывает в проходе с полотенцем на бёдрах. Тому... правда интересно? Или делает вид, чтобы заполнить тишину. По лицу так и не скажешь, Курсед ещё не научился читать только по выражению лица. Но, ему кажется, что Акума действительно интересуется. — Да никак. Пока не могу понять. — Курсед «отмирает» и садится на кровать. Надо бы переодеться да опять идти, а то и так засиделись. — Не верю, что всё так закончилось. — В смысле быстро? — Не, просто, что закончилось так: убийством главаря. Я, если честно, не думал, что мы выживем. — Акума усмехается, кивая и соглашаясь с этим: они действительно могли просто не вернуться оттуда. — Зато сейчас свобода. Как тебе и обещали. — Курсед поднимает взгляд на Акуму и видит, как тот явно расстраивается из-за своих слов. — Свобода, да... Только что теперь с ней делать? — Спрашивает тихо и залипает на выбившуюся прядку черных волос. — Убийствами мне явно бессмысленно заниматься, меня снова поймают и вряд ли во второй раз пожалеют. Может и правда торговцем быть? — Акума молчит, но в какой-то момент осторожно подсаживается рядом. Молчаливый собеседник – самый лучший, потому что у Курседа сейчас явно поток мыслей, которые он бы хотел сдержать, но не получилось: тело, как и голова, после душа расслабились. Он чувствует чужую прохладную кожу и продолжает смотреть в пустоту. — В принципе ты можешь заняться всем, чем захочешь, как и жить там, где хочешь. В рамках закона, конечно. — Курсед кисло усмехается. Легче не стало. Голова, до того пустая, теперь кажется слишком тяжелой: рой мыслей и размышлений, которые начинают раздражать. Главное снова не словить приступ агрессии. — Хэй, хочешь фокус покажу? Курсед, в надежде отвлечься, быстро поворачивает голову в сторону Акумы, в ожидании магии. И тот не заставляет себя долго ждать, в его руках появляется до боли знакомая птица. В прошлый раз та отливала... явно не розовым. Курсед хмурится и смотрит то на птицу, то на внезапно смущающегося Акуму. Щёки у того явно не из-за душа стали розоветь. — Разве птица была розовой? — Спрашивает вслух Курсед, залипая на маленькие крылья и мордочку. Та будто бы стала...более мягкой что ли. Это теперь явно не хищная птица, скорее воробушек или какая-нибудь славка. — Нет. — Отвечает Акума и не продолжает мысль. Курсед рассматривает ещё немного птицу, даже пытается погладить, что у него удаётся, прежде чем она исчезает. Грустно. Птичку жалко. — А почему цвет поменяла? — Акума смущенно усмехается, боясь вслух произнести то, что вертелось на языке последние дни. — А ты догадайся. — Курсед напрягает все остатки извилин в голове и поднимает голову к Акуме. У того взгляд теперь выражает странную, несвойственную ему эмоцию. Больше нет раздражения или пассивной агрессии. Акума смотрит на него... ласково? — Это ты типа отдохнувший? — Ну не может же быть по-другому. Курсед и так себя как придурок чувствует, когда позволяет себе мысли про него и...Акуму. Про их взаимотношения, которые могли бы быть... Другими. С другим подтекстом и с другими эмоциями. — Нет. Она розовая, потому что я нахожусь рядом с человеком, который мне небезразличен и на которого я не могу долго злиться. Которому позволил себя поцеловать. — Курсед замирает, даже дыхание задерживает. — Ну и который не дал мне сдохнуть где-то в лесу. — Акума ещё больше краснеет, пока говорит это, но голос у того уверенный, спокойный и ласковый. Курсед чувствует, как внутри что-то бухнуло. Он прокашливается и переводит взгляд на кровать напротив. — Прикольно. — Выдавливает из себя Курсед и даже не находит слов для второй реплики. То есть... Акума только что признался в чувствах... Ему? Человеку, который кинул его в том самом лесу помирать, ещё и чуть не грохнул под приступом агрессии. Он нравится кому-то? — Что думаешь? — Снова спрашивает, уточняет и проверяет, тут ли Курсед. А тот теряет хоть какую-то способность думать. Тоже хочется сказать что-то такое, открытое и уязвимое. Но выходит только: — Ну, мне тоже. — Тоже что? — Издевается, не иначе. Курсед выдыхает и снова смотрит на Акуму, а тот даже взгляд не прячет, смотрит прямо в душу. — Ну, если бы я тоже был магом, моя птица была бы тоже розовой. — Акума от общего напряжения начинает смеяться и утыкается лбом в плечо. — Еблан. — Курсед не может сдержать улыбку. Возмутился бы да только зачем, если это правда? Они хихикают ещё какое-то время и утихают. А что дальше говорить? Курсед в состоянии только коснуться несмело чужой прохладной руки и почуствовать покалывание в пальцах. Акума тоже молчит, поглядывает на их руки, также осторожно касается в ответ и чувствует тот же импульс. — Хочешь, поцелуемся? — Курсед сначала усмехается, потому что знает, кому принадлежит эта фраза и этот тон, а после удивляется и замирает. Хочет ли он этого? Да, и давно. Хочет ли, чтобы Акума проявил инициативу? Однозначно да. Акума, кажется, уже в который раз слышит его без слов: он обхватывает его подбородок и, выдыхая в самые губы, целует. Движение знакомое – легкое, немного неловкое, но искреннее. Курседа флешбечит в самый первый раз, когда после той же фразы они сделали то, о чем не пожалели позже. Правда, в этот раз целует Акума увереннее и с небольшим нажимом. Ждёт ответной реакции. Курсед едва слышно мычит и наконец отвечает, подстраиваясь под своеобразный темп. Теперь всё на своих местах. Каждая деталька пазла собрана. В груди продолжает щекотать. Курсед пропускает сквозь пальцы мокрые волосы и осторожно поглаживает чужую щёку, пока к нему льнут и усиливают хватку на подбородке. Акума стал не только смелее, но и наглее, потому что под таким приятным нажимом он опрокидывает Курседа на кровать, слыша неровный вздох в ответ. Тот никогда так не целовался, чтобы до щекотки в груди и покалывания в пальцах, но учиться очень быстро. Стоит показать пару «приёмов», как тот быстро подхватывает и повторяет ровно также, как того хочет Акума. Приятно и сминать чужие губы, и сжимать худое плечо, и чувствовать, как внутри все начинает постепенно гореть. Серёжа над ним очень мягкий, слегка влажный после душа и очень, очень податливый. Кир не помнит, когда в последний раз какой-либо человек позволял ему подобраться так близко. Никогда. Акумов первый. И это очень волнительно. Они очень близко. Сначала мельком касаются грудью, а потом прижимаются друг к другу в порыве чувств вновь; и Кир почти с ума сходит, ощущая, как прямо над ним слегка дрожаще разводятся в стороны чужие рëбра, обтянутые тонкой молочного цвета кожей. Серёжа пытается дышать, и пытается он очень ебано: волнение сбивает к чёрту все естественные процессы. — Кир... — шепчет он тихо, но Курсед уже всё понимает. И не потому, что поумнел внезапно, а потому, что Серёжины пальцы как-бы случайно оказались прямо на краю его полотенца. — Погоди-погоди, — Кир дёргается, но не отстраняется, — ты уверен? Всё нормально? — Да, блять, я уверен! — нетерпеливо отвечает Акумов, и теперь уже никакого ответа не ждёт: смело распутывает своеобразный узелок и, пока Кир возмущаться не начал (а ему очень хотелось!), потянулся для очередного поцелуя. Сопротивляться Акуме всегда было сложно: сначала его занудству, теперь – руке, блуждающей там, где даже собственная была нечасто. Кир замирает, пытаясь понять свои ощущения, и Серёжа открыто смеется прямо ему в губы. Что его так позабавило? Хочется проявить инициативу тоже. И Курседов очень, очень пытается, просовывая и свою руку между ними, но сталкиваатся лишь с холодным шёпотом: «не сейчас». И сейчас совсем не сложно признать, что это заводит лишь сильнее. Серёжа пару раз проводит внизу пальцами, как-бы играясь; соскальзывает на бёдра, едва царапает и тут же возвращает обратно, смыкая пальцы уже в кольцо. И улыбаться не перестаёт, не перестаёт расцеловывать всё его лицо в какой-то чересчур невинной ласке, прежде чем вновь провернуть что-нибудь очень жестокое снизу. И Киру нравится, искренне нравится, но это будто не то, чего он хотел бы сейчас. — Давай... Давай не так? — тихо спрашивает он, и Серёжа тут же замирает, словно пытаясь понять смысл чужих слов. — А как? — Вместе... Как нибудь. Акумов смотрит на него с нежностью и как на придурка одновременно. — У нас ничего нет для этого. — Нет... Блять, нет, я не про... — Кир нервно выдыхает, — я... просто хочу, чтобы и тебе было хорошо. Понимаешь? Серёжа быстро проводит по его губам своими. В который раз. — Я, если честно, пиздецки не уверен, что долго выдержу, — признаётся он, пряча глаза. Но больше он не сопротивляется. Не мешает Киру пролезть под полотенце, наоборот, сам садится ближе для большего удобства. Он всё ещё старается прижаться ближе, прятаться в чужом плече, мешает двигать рукой и сам ею не двигает, тратя кучу минут на обычные поцелуи. Кир готов простить его за всё, когда видит, насколько же много обожания в чужом взгляде после них. Акума тяжело дышит. Негромко, но прерывисто, почти на грани тех звуков, которые Курсед когда-то слышал. До сих пор звучащие эхом в голове, потому что это что-то новое в том Акуме, к которому он привык. Тот тоже уязвим, открыт перед ним и такое доверие хочется сберечь и постараться сделать так, чтобы оно не обрастало новой защитой. Ему бы посмотреть на чужое лицо (тот ведь так настаивал, когда смотрел и не отворачивался), запечатлить у себя в голове образ, но тот продолжает утыкаться в плечо и шею, из-за чего всю очаровательность он чувствует кожей, которая по-настоящему горит и покрывается мурашками, из-за чего движения руки становятся слабее. Ещё бы самому не забывать дышать, потому что в комнате температура явно накалилась, настолько, что на лбу появляются испарины. Акума на нем сжимается, ускоряет движение рукой, и Курсед невольно повторяет следом. Влажные и чавкающие звуки вперемешку с тяжелым дыханием доводят до той грани, когда тело прямо-таки выгибается дугой. Курсед закатывает глаза, потому что слишком, и сквозь пелену замечает, как Акума внезапно поворачивается, теряя всё смущение, чтобы поцеловать. Курсед ловит полноценный стон губами. Сам позорно стонет и начинает дрожать вместе с Акумой. Обоих бросает в дрожь. Становится приятно. Очень. До искр. Тело расслабляется, и чужие влажные волосы снова щекочат шею. Вытираются они теми же полотенцами. Курседов чувствует себя ужасно странно, лёжа так с Серёжей: в обнимку на одной кровати, ещё и без одежды. Но в голове нет абсолютно никаких мыслей кроме одного радостного понимания: Акумов рядом. Никуда не ушёл и не пропал. — Охуеть. — Говорит Курсед тихо. Акума также едва слышно смеётся, потому что тот, кажется, никогда не заткнётся. — Ты не дружишь с тишиной, я так понимаю? — Смущается. Слышно, как тому всё ещё неловко от этой ситуации. Забавно. — Если не заметил, я ни с кем не дружу. — Курсед ложится боком, поворачиваясь к Акуме. А тот смотрит куда-то то на его плечо, то на родинку над краешком губы. Он её не любит. Некрасиво. — Ну со мной ты подружился. — Курсед сначала хмурится, потому что «формулировка» не та, потом выдыхает: — Это другое. — Акума улыбается, довольно и всё ещё смущенно. Уточнять что «другое» он не собирается. Хотя пояснить хочется. Хорошо, что Курсед сначала говорит, а потом думает. — Мы... другое. С тобой не хочется дружить. Ну, в плане, хочется, только в другом смысле. — Акума начинает откровенно смеяться. — Ты понял, короче, хватит ржать, мне и так трудно говорить. — Заметно. — Курсед хмурится и уже собирается отвернуться демонстративно, но Акума, почуяв это желание, тут же хватает за плечо, прямо за то место, где красуется шрам. — Я тебя понял, все в порядке. Курсед расслабляется и начинает бегать взглядом по лицу напротив. Нет, он иногда реально завидует, что у Акумы нет никаких шрамов или прыщей. — Придумал, чем будешь заниматься? — Прерывает образовавшуюся тишину Акума осторожно и смотрит прямо в глаза, будто бы показывая немую поддержку и доверие. Курсед запоминает этот взгляд и заправляет выбившуюся чёрную прядь за ухо. Акума терпеливо ждет ответа, а у самого Курседа пустота в голове. — Не знаю, а ты чем? — Может ответ Акумы подведет его к какой-то мысли. Вспомнить бы какие профессии существуют. — Как обычно, лечить буду. И больше никогда не соглашусь на такие приключения, ну его нахуй. — Курсед усмехается. — Кто знает, какого ещё дебила мне дадут сопровождать. — Его не будет. — Не посмеет, думает Курсед злобно. Никаких других. А Акума, замечая эту детскую ревность, улыбается. Он и не собирался, если честно. — А тебе... помощник не нужен? — Спрашивает с надеждой. Ему нужно чем-то заниматься, иначе просто загнётся. Дайте ему хотя бы вторую причину существовать. Первая уже лежит перед ним. — Думаю, что нет, — Акума видит, как курседовский взгляд тускнеет. — Но думаю, что в практике магии мне определенно понадобится манекен. — А какая мне выгода от этой роли? — Акума задумывается на секунду. До боли знакомое выражение лица. — Ну, практика в бою с магическими существами... Ты в принципе и так должен радоваться, что будешь со мной сосуществовать, тебе хватит. — С тобой? — Игнорирует Курсед половину слов. — Ты не хочешь? — Теперь очередь Акумы расстраиваться. Тот хоть и старается этого не показывать, но опущенные уголки губ уже говорят о многом. — Хочу! — Выходит как-то слишком жалко, но ему теперь напротив снова улыбаются, тепло и ласково. — Может хоть на человека будешь похож. — Курсед закатывает глаза и внезапно кусает бледное плечо.