Sangre y estrellas

Холодная, сырая камера. Толстая ржавая решётка на окне и почти чистое небо за ней. Внутрь, окрашивая нежным жёлтым светом, пробивается солнце: словно сама природа радуется, что вся эта история наконец закончится. Снаружи шумно. Неудавшиеся преступники, с виду добродушные мужички с татуировками, наивно, словно не понимая самого устройства мира, пытались договориться с охранником. Жить хочется каждому. У каждого осталась какая-то своя проблема, нуждавшаяся в решении. Каждый ещё хочет ощутить под ногами мягкую траву, умыться в ледяной реке, встретить рассвет с теми, кто близок и важен. И молчит среди них всех лишь один, пока ещё не мужичок и совсем без татуировок. У него нет проблем, нет простых желаний: он, казалось, уже смирился со своей судьбой. С тем, что так или иначе ждёт его завтра, когда солнце вновь красиво озарит его камеру, и крепкие мужчины в униформе, крепко заковав руки, поведут публично казнить. С потолка капает в такт, будто кто-то включил обратный отсчет. Вокруг шумно: отдаленные и абсолютно бессмысленные разговоры, противный скрип ржавой цепи и свистящий сквозняк. Привычно, конечно, но где-то в глубине души хочется тишины, покоя; того, что отсутствовало с самого раннего детства вплоть до этого дня. Иногда выдавались деньки, свободные от бесконечной пьяной ругани, от людей, желавших учить его жизни. Эти моменты он ценил сильнее, чем кто-либо из всех тех людей ценил своих близких; за них он был готов заставить кого-нибудь страдать. И эта жертва, маленькая, ненужная, становилась путём для его спасения. «Им ты говорила молчать, а сама орёшь так, словно тебя режут!» Наглая женщина, избивавшая своих служанок, однажды посмела дотронуться и до чьей-то жены. На следующий день от её крови оттирали самые разные углы поместья. Грязная душа покинула этот мир, опустилась, должно быть, ниже ада, и застряла где-то там, а её голова, повешенная над дверью, заявила всем о конце тирании в этом месте. Отличная метафора. «Этот палец больше нравится женщинам? Или этот?» Мужчина-ловелас, любивший дам сильно младше, чем он сам, перешёл дорогу как-то иначе. Имело ли это значение, когда его, не сумевшего исправить ужасную ошибку, нашли повешенным в собственной спальне? О, интересно, было ли ему больно писать на розовой стене кровавое «простите» тем, что осталось от пальца? «Знаешь, мне так...» Слышится шум ключей. Ему приходится открыть глаза, вылезая из своих сладких воспоминаний, и безразлично взглянуть на начальника тюрьмы: высокого, сильного и серьёзного мужчину с идеально уложенными усами. Встать и свести за собственной спиной руки – уже привычный ритуал. – Пойдём. С тобой хотят поговорить. Наручники давят на запястья. Его ведут по бесконечным и, кажется, почти развалившимся коридорам. Мимо громких мужских голосов, слёз и смеха; мимо их страха смерти. Сами виноваты. У них был выбор, и они выбрали бесконечный риск. Исход был очевиден. Тюрьма за пределами камер была почти райским местом. Каменные полы, античные статуи у потолка, решётки с интересным орнаментом. На двери кабинета начальника висел маленький, потрёпанный жизнью ангелочек. Его проводят внутрь и грубо усаживают на стул. Охранники удерживают за плечи и руки. Интересно, боятся ли, что он начнёт сопротивляться? – Кир Курседов, верно? – В кабинете, помимо охранников и начальника тюрьмы, сидят ещё какой-то важный мужчина и молодой парень. Его зелёные глазки устало, слегка напуганно бегают то по Киру, то по настенным часам, выстукивавшим чёткий ритм. Тоже хочет покинуть это гиблое и мерзкое место. – Да. – Нам про тебя многое рассказали. – Начальник обходит свой стол, забитый различными стопками бумаг. – Какова была твоя роль? – И смотрит на него взглядом, полным недовольства и злобы. Курсед усмехается – доставил он этим явно уставшим от жизни мужикам хлопот. Какая ему, врочем, разница? – Вам же рассказали. – К чему такие тупые вопросы, если про него и так всё известно? Его слегка пинают. – Говори. – Настойчиво шепчет один из охранников. Атмосфера на допрос не походила, скорее на дешёвую клоунаду. Надо поскорее с этим заканчивать. – Убивал. – Кого? – Какая-то дама, мужик, потом дама... А, нет, там ещё мудик был. Имён до ужаса много, и порядок Курседов, неудивительно, не запомнил. – Кого скажут. Чужую реакцию трудно прочитать: то ли устраивает ответ, то ли хотят подробностей. Курсед ерзает на стуле, потому что руки затекли, и переводит взгляд на парня, который всё ещё странно на него поглядывает. Явно новичок какой-то: взгляд ещё не помутнел от количества пройденных трудностей. Да и, в целом, он совсем не выглядел, как тюремный работник: неужели от правительства прислали какую-нибудь мелкую пешку для переговоров? – На кого работал? – Вам ведь всё рассказали. Что изменится от моих ответов? – Сидеть становится с каждой секундой всё более неудобно: хватка на плечах постоянно усиливается. И что им спокойно не стоится? – Нормально разговаривай, иначе казни тебе не избежать. – Не знал, что за один допрос теперь освобождают убийц. – Не поясничай. – Рычат в ответ и бьют рукой по столу. Курсед даже не дергается. Охранник устало вздыхает, очевидно понимая, что с такого как Курсед каши не сваришь. Он прокашливается и тянет к себе кипу бумаг. – Мы можем помиловать тебя только при условии, что ты разберешься с одной достаточно опасной группировкой. Она всем нам нервы потрепала, поэтому, если хочешь жить – убей их главу. – Курсед слегка удивляется, когда слышит «убей». Неужели они и к таким методам прибегнуть готовы, лишь бы с кем-то разобраться? Хотя, естественно, гораздо проще послать того, кого и так собирались убить. Меньше потерь. – Но, естественно, один ты работать не будешь. – Начальник указывает правой рукой на того самого пацана. Тот от неожиданности даже забавно дёргается, поправляет свои очки и слегка кивает. – Наш уважаемый маг, Сергей Акумов, тебе поможет. – Я работаю один. – Взгляд снова падает на «Акумова». Выглядит тот слишком хлипко: тонкие ручки, нежное лицо, слишком уж молодое, выглядит уставшим и грустным (не может принять тот факт, что он будет работать с киллером?), полное отсутствие каких-либо шрамов и, в целом, типичный вид городской элиты. Чем такой человек может ему помочь? Вещи таскать? У Курседа их нет, да и Серёжа этот наверняка не поднимал ничего тяжелее тушки цыпленка за всю свою жизнь. Мужчина, тем временем, снова вздыхает. Кажется, он начинает выходить из себя: насколько его злит неожиданная упрямость Кира или то, что опасная группировка где-то там орудует? Да дали бы помереть всем там самим, меньше сил бы потратили! – Ты будешь работать с Сергеем. Уже составлен документ, есть все необходимые печати. – Хочется уснуть. И поесть. Не срать ли на эту бюрократию? И что им сделало это маленькое, невинное тело, раз они хотят отправить его в столь опасное путешествие? – Он – опытный маг, специализирующийся на лечении и защите. Вам обоим это будет кстати. Курсед едва держится, чтобы не высвободить ту яркую частичку эмоций, живущую внутри него. Опытный? Он сам, если возьмёт с земли палку, сможет колдовать гораздо лучше! – Выбора у меня нет. – Он флегматично пожимает плечами. – Ладно. Будем знакомы, Сергей Акумов. Охранники наконец отпускают его, давая размяться, и неожиданно снимают наручники. Неужели его мини-путешествие будет проведено так, без какого-либо сдерживания со стороны государства? – Уже ощутил свободу? – Саркастично спрашивает начальник тюрьмы. Что он хочет услышать в ответ на это? – Лучше бы вам ощутить страх за вашего фокусника. – Кир ожидает увидеть на лице Акумова тень страха, но видит лишь усмешку. – Не переживай, у нас есть слежка. Мы всегда будем знать, где ты. – На выход кивают, и Кир податливо встаёт, отправляясь вместе со всем сборищем куда-то наружу. Интересно, что подумают остальные, когда поймут, что его не вернули в камеру? – Попробуешь убить Сергея – умрешь быстрее него. Они наконец-то выходят из здания тюрьмы. В нос тут же забивается запах трав, пряной, незнакомой уличной еды и свободы. Удивительно, что даже его родная деревня в далёком детстве так не пахла. В чём же дело? – Координаты какие? – Кир решает спросить что-то по делу, но, судя по сконфуженным и напряженным лицам охраны, он спросил какую-то глупость. И все идут в этой неловкой тишине какое-то время, пока кто-то из них наконец-то не подает голос. Тот самый нежный, богатенький мальчик. Сергей Акумов. – Координаты известны только наполовину. Другую мы будем искать, по сути, вслепую. – Видно, что Акумова этот факт не радует. Кир не в восторге тоже: он что, блять, сыщик? Но вслух, конечно, ничего такого не сказать. – Их найти очень сложно, они постоянно меняют местоположение. Есть вероятность, что в их составе есть маг, который подчищает каждый их след. Акума передает ему потрепанные и пожелтевшие листы с возможными путями передвижений. Киру по карте ориентироваться сложно: он никогда подобным не занимался, и сейчас, втыкая в листы, пытается найти какие-то зацепки для себя. Эта деревня, эта, город – всё кое-как складывается, вырисовываются маршруты, которые он проходил и сам с остальными, когда его ещё активно брали в осады. Охранники, включая начальника, наконец их покидают, напоследок напомнив Киру очевидную вещь: сбежит – казнят. И с первого раза всё было ясно, но он уже привычно молчит. – Акумов. – Кир поворачивает голову в сторону мага. – Давай договоримся: когда я работаю, ты не лезешь. – Карта в глазах вновь расплывается, и Курседов суёт её в чужие руки. Ему слишком быстро надоело смотреть на эти кривые и почти стертые рисунки, линии и точки. У него складывается ощущение, будто охранники сами не поняли, что рисовали. Забавно. Ему самому бы по-старинке – наобум и чтоб все само находилось и было понятно. – Будешь с ней таскаться. Примерный путь я понял. И, повторюсь, ты не лезешь. – Кир хочет потянуться в карман за любимым складным ножом, но его, суки, изъяли при задержании. Акума, кажется, угрозу понимает, но только моргает в ответ. Никаких эмоций. Что-то это ему напоминает. – Курседов. – Передразнивает он. – Давай договоримся: когда ты сломаешь себе что-то, поранишься – я буду тебя лечить. Будешь бесить – либо станешь зеленым, либо будешь искать ближайшие кусты. Я предупредил. – На чужой ладони появляется голубоватый шар, и рука Курседа действительно становится на пару секунд зеленой. И в чём польза? Кир тоже может заставить конечность изменить цвет, правда, на красный или фиолетовый. Зелёный ждать дольше. Ну и кусты... – Не напугал. – Ты тоже, если что. – «А ты меня и не видел» – хочется ответить Киру, как ребенку, но он терпеливо молчит. Этот сраный колдун и представить не может, на что способна физическая сила: это не конечности цвет поменять, это от неё и вовсе избавить. Что круче? Оставшееся время они идут в тишине. Курсед с лёгким интересом осматривает дома, прилавки и людей, и даже не следит, идет ли Акума за ним (нет особого желания смотреть на эту «сладкую» мордашку, уже насмотрелся в отделе). В этом месте он никогда не был, и оно, конечно, вызывало интерес. Взгляд невольно цепляется за полузаброшенное и разваленное здание посреди улицы, пытающееся походить на что-то, в чем обычно живут люди. Оно явно отстает по времени от остальных, даже в настроение улицы не попадает, и больше выглядит как клякса на белом холсте. В чем-то они похожи с Курседом. Хотя, кажется, это какой-то исторический объект: табличка висит на входе и тучный мужичок эмоционально указывает на него рукой. Остальные же люди, слишком громкие для него, зазывают то поиграть в местные игры, то купить что-то, что обязательно поможет в быту. «Быта» у Курседа нет, у него в принципе нет дома как такого. Он всегда жил в серых, невзрачных местах с постоянным напряжением и желанием спрятаться, потому что за малейшую ошибку его могли ударить, хорошо так, до темных пятен перед глазами. Поэтому он неловко уходит в сторону от особо настойчивых. Он ведь даже детства своего не помнит. Перед глазами всплывают только отрывки, будто ему показывают какие-то рисунки и ему нужно за несколько секунд запомнить их – цвета, настроения людей и фигуры. Детали его прошлого – расплывчатые лица сначала четырех людей, а после одного, огромного и опасного. Курсед очевидно боялся большую чёрную фигуру, но что про тех четырех? Кажется, они были для него важными людьми... Только вот кто? Мозг напрочь отказывается не то, что вспоминать, в принципе восстанавливать картину тех событий. А ведь Курсед продолжает цепляется за остатки, за эти жалкие крошки у себя в голове... Случайный камень под ногами оказывается слишком незаметным и удивительно тяжелым. Кир быстро теряет равновесие, падает от неожиданности, но этого, блять, мало! Нужно ещё задеть рукой металлическую трубу от безымянного прилавка, да так, чтобы начало неприятно жечь. Кровь спешно течёт вниз по коже, но Курседов не спешит беспокоиться о ране: гораздо сильнее его сейчас интересует цвет флажков в конце улицы. Жёлтый или оранжевый? Но от рассматривания начинает отвлекать Акумов, который тут же (и как некстати!) появляется прямо перед ним. Он даже не спрашивает, сразу хватает за здоровую руку: в глазах Кир читает яркое беспокойство. Не этот ли человек ещё несколько минут назад угрожал и давил на него сарказмом? Не этот ли человек демонстрировал ему яркое безразличие? Почему сейчас он, только увидев абсолютно естественную вещь, так забеспокоился? – Дай сюда, я посмотрю. «Не трогай меня, блять» – вертится в голове. Серёжины глаза просят такого не говорить. Кир не скажет. – Заживёт. – Лицо Акумова выражает высшую степень скептицизма и отрицания, когда Курседов произносит это с пресущим ему спокойствием. – У меня уже такое заживало. – И приподнимает одежду, показывая шрам на животе. Глубокий, неровный, со рваными, кривыми краями: это его цапнула очередная жертва, пытаясь спастись. Кир тогда, настроенный на нежное, безболезненне убийство, мгновенно переменился, вынудив несчастного пару раз пырнуть себя ножом и застрелиться. – Боже... – Серёжа мгновенно отворачивается и сосредоточенно принимается высматривать цветы на ближайшей клумбе. – Ты можешь нормально себя вести? Прикройся. На оживлённой улице на его голый торс и окровавленную руку обращает внимание только Акумов. Курсед усмехается. – Если тебя мужские тела смущают, – Он наконец решает подняться с земли, быстро отряхиваясь. Кровотечение бы остановить, и он ищет, чем именно, но ничего лучше собственной накидки не находит, – то это только твоя проблема. – В нормальном обществе люди друг перед другом так не оголяются. – Акуму аж передёргивает, и неясно, от отвращения или чего-то ещё. Он, кажется, забыл, с кем сейчас разговаривает. О каком нормальном идёт речь? – Ты в армии служил? – Не служил. – Я даже не удивлён. – Хватит. – Он слегка закатывает глаза. – Нам нужно будет ко мне, вещи забрать. Выдали ещё денег на снаряжение и тебе на одежду. – Перечисляет он сухо и монотонно, так, словно ещё год назад заучил. – И ты должен дать мне свою руку. Мы договаривались. – Мужчину шрамы красят. Когда-нибудь ты это поймёшь. – Мужчину, в первую очередь, красят мозги. Как жаль, что тебя ими обделили. – Акумов слегка кивает, мол, «иди за мной», проходит пару метров и сворачивает с улицы на такую же яркую, но поменьше. – Шрамы – это боевой опыт. Если постоянно залечивать каждую ссадину, никогда не привыкнешь к боли и в критический момент подохнешь от болевого шока. – Для своего роста Серёжа оказался неожиданно быстрым, но Киру всё равно никаких усилий не составляет его догонять. – Что? Ну и бредятина. – Акумов слегка возмущённо выдыхает. – Окей, допустим, это правда. Ты же правша? – Мне рана никак не помешает, если ты на это намекаешь. С той, на животе, я был ещё в состоянии убить человека и съебаться оттуда. – Случайные прохожие, услышав этот короткий диалог, смотрят на него с нескрываемым удивлением. Забавно. – О. – Серёжа сворачивает в узкий переулок, и Курседов, не думая, ныряет в тень за ним. – Что, правда? Засада. Он должен был предвидеть, что так будет. Что его прижмут к стене за мусорными баками, не дадут и двинуться, и никакая физическая сила тут не поможет: на стороне Серёжи закон. И на стороне Серёжи то, что Кир со всем соглашается. Вынужденно. – Прибьешь меня теперь? Тёмная лошадка. Акумов, не получая никаких сопротивлений, вообще не удивляется. Наоборот, рисует на своём миловидном личике жутковатую улыбку и в очередной раз дичайше вторгается в личное пространство. Кир, будь у него хоть капля собственной воли, точно бы оттолкнул, но сейчас он, как прикованный, стоял, терпел прикосновения, схожие с какими-то уродскими объятиями, и едва дышал. Противно, мерзко, не нравится! Словно жуки расползаются в местах, по которым провела чистая, совершенная рука, кусают, роют в коже норы, откладывают яйца; Кир чувствовал себя точно так же, когда кто-то из мужичков хотел коснуться его волос, мол, потрепать, но тот контакт прерывался сразу, как в кружку подливали пиво. А что способно остановить того, кого он видел впервые? Вряд ли то же самое. – Внимательно послушай меня. Не трясись. – Тихо говорит он, вмиг приковывая к себе всё внимание. – Эта миссия чрезвычайно важна. От неё зависят жизни многих людей. – И вновь жуки расползаются, причиняя невыносимую боль; не физическую, разве что. Поэтому Акумов никак на это не реагирует, лишь сильнее впечатывая Кира в стену. – Тебе сказали, что нужно сделать. Ты сделать согласился. Мы договорились, что я не мешаю тебе, а ты не мешаешь мне. – Шёпот касается его шеи, и Курседов почти ощущает, как из сонной артерии вырывается полчище насекомых, пахнущих травами. Отвратительно. – Ну вот и не мешай мне делать мою работу. Если больно хотелось помереть – мог бы отказаться и остаться без башки. Уже физически. И ещё кое-что... Ты сколько угодно можешь свой организм насиловать, но всё равно сдохнешь от болевого шока без первой помощи. Органы откажут. Серёжа отлипает, значит, можно наконец вздохнуть полной грудью. По-прежнему от отвращения трясёт, даже подташнивать начинает, а кислорода всё не хватает; и Акумов, глядящий на него с ноткой надменности и самодовольства, явно не обращает внимание на чужое состояние. Вот ублюдок, а таким заботливым притворялся! – И зачем это всё было? – Чтобы ты понял, идиота кусок. Очевидно. Мог бы и не спрашивать. – А прижиматься? У вас так все делают? – Чувство отвращения не проходит. Курсед хочет избавиться от этих фантомных прикосновений, насекомых с личинками с запахом трав. Было бы неплохо по пути к дому мага случайно наткнуться на дешёвую душевую или водоём, но увы, максимум, что он тут увидит – это узкий ручей или фонтан. Туда лезть совсем уж дикость. – Нет. Не все. – Курсед выгибает бровь. Это какая-то специальная акция «вместо синяков получи обжимания у стены и чувство отвращения»? – Зачем тогда? Серёжа усмехается. – На руку свою посмотри. Так боялся, что даже не заметил, что ли? Кир смотрит. Рана полностью затянулась, и лишь едва подсохшая кровь свидетельствовала о том, что что-то с ней произошло. – Я не боялся. Ты себя вёл стрёмно. – Курсед старается не показывать удивления. Акумов смог перехитрить его, пусть даже таким мерзким способом. Возможно их дела не настолько плохи. — Ну уж прости. Придётся тебе потерпеть. — Ладно. Потерплю. — Шипит последнее сквозь зубы. Ему действительно нужно потерпеть: и странные выходки Акумы (поискать бы способы избежать подобного), и то, что он, по сути, помогает тем, от кого постоянно скрывался и бегал, и то, что он будет драться без своего любимого ножа. Редкого, никогда не ломающегося ножа. Курсед уже не вспомнит, от кого его получил, но эмоции были на тот момент самые яркие. Кажется, это называется счастье? Больше, правда, он не испытывал его. После подарка у него не было времени хоть как-то реагировать на людей вокруг и на свою жизнь. Профессия подарила ему равнодушие, хладнокровность, а еще кровь и легкие, но грязные деньги. Тем не менее, им нужно идти дальше. Если они не перестанут тратить время на пустые разговоры, то так никогда и не доберутся до этой шайки, которая лично ничего Курседу не сделала (он даже понимает их, в каком-то смысле), но которая неплохо так заставила правительство пошевелиться. Снова ему решать чужие проблемы. Он и не жалуется, в общем-то, не в его случае что-то говорить против. Ему для сохранения собственной жизни нужно только выполнить задание и уже после распрощаться с этим Серёжей. Никогда не придётся больше видеть его надменного лица. Стоит перейти дорогу, как нос тут же улавливает запах выпечки и... мяса? Во рту скапливается слюна. Курсед мотает головой, пытаясь ухватиться то за один прилавок, то за другой. Перед глазами просто куча табличек с названиями блюд и кухни, а продавцы для привлечения внимания готовят у всех на виду. Что ж, их прием явно работает, потому что Курсед, во-первых, здорово залипает на золотистые овощи с рисом, а во-вторых, очень хочет всё здесь попробовать. Ещё и живот урчит, будто подтверждая мысль. Что, конечно же, не ускользает от внимательного взгляда Акумова. Тот вздыхает как-то устало, без интереса смотря на еду. – Ладно, давай перекусим. Потом ко мне зайдем. – Курсед кивает бездумно и сглатывает слюну. Почему еда здесь такая аппетитная? Из-за большого разнообразия блюд Курседу было физически трудно выбрать что-то одно. Когда он останавливался перед самым, на его взгляд, привлекательным прилавком, и Акумов начинал отсчитывать деньги, взгляд цеплялся за другой, и он переходил к нему. И Серёжа был удивительно терпеливым: молча шёл за ним, не теряя из виду, ждал, пока он наконец выберет, и даже не раздражался, когда Курсед высматривал ещё что-то. Он просто следовал за ним сквозь толпу. Неизвестно, сколько они потратили времени на поиски, но Курсед в конечном итоге останавливается на небольшом кафе, где не так много людей, а соотвественно и лишних ушей, и можно занять некоторые столики. Помещение выглядит уютным, это не вонючий паб с одичавшими мужиками, выпивающие уже которую кружку пива и рассказывающие то про свои любовные похождения, то про неудачную службу, то про стервозную жену, от которой хочется уйти к ее соседке. Это чистое и светлое (в буквальном смысле) место: не пахнет спиртом или хмелем, хорошее освещение из-за больших окон, по углам расставлен небольшие горшки с цветами и сами люди здесь явно повыше в статусе, чем те мужички. В этой атмосфере приличности он чувствует небольшой дискомфорт. У людей здесь одежда чистая, а у него - пыльная и с темно-красными пятнами. Как бы не заподозрили. Курсед пробегает взглядом по меню, которое выдали официанты, и тычет в позиции, не в силах нормально что-то сказать, – во рту слишком много слюны. Акумов только усмехается едва заметно и подзывает миловидную девушку. Та улыбается доброжелательно, вежливо, как положено работнику, и даже не косит взгляд в сторону Курседа. Дышится теперь немного легче. Ожидание проходит в той же тишине, что и их «прогулка» по городу. Курседу как-то даже комфортнее не разговаривать, да и о чем, если они, как минимум, в разных социальных статусах? Акумов не похож на того, кто пьет крепкое пиво и жалуется на жизнь. Он скорее будет осторожными глотками пить дорогое вино, сидя в просторной комнате и философски рассуждая о бытие, пока служанки будут подливать ему. Зачем тогда такой «благородный» целитель работает в месте, которое точно не подходит ему, ни по статусу, ни по атмосфере? Пытается быть ближе к народу? А сам народ оценит его порыв? В тюрьме ведь люди презрительно относятся к тем, кто отличается от них, кто не подстраивается и для кого их авторитет ничего не стоит. Таким как Серёжа нужно работать здесь и лечить, например, вон ту женщину с ребенком. К чему такие жертвы? На столе наконец-то появляется еда. Столб ароматного дыма и сок, стекающий на тарелку, вынуждают Курседа снова сглотнуть, чтобы не капать на пол. Выражение лица мага привычно-нейтральное, будто он сам не голоден, а взял еду за компанию. Прям как собутыльник. Курсед слегка удивленно выдыхает. Приготовленное мясо – потрясающе мягкое и сочное, прямо-таки тает во рту. Он никогда не ел такой вкусной еды. – Это очень вкусно. – Акумов рядом переводит взгляд со своей тарелки на него и приподнимает бровь. – Что? Я до этого всегда ел либо жесткое, либо холодное, либо все вместе. Что с этой курицей сделали, что она такая мягкая? – Приготовили? – Вопрос звучит так, будто Курсед глупость сморозил. Снова. – Как приготовили? – Акумов коротко смеется. Ну да, все-таки глупость. Курсед игнорирует его и снова отрезает кусок. Это правда вкусно! – Пожарили, сварили, может. Хотя она, скорее всего, запеченная. – В чужом голосе проскакивает нотки высокомерия. Ой, ну точно, маг ведь уже ел такое, его ничем не удивить. Курсед кивает, хотя хочется съязвить. Но еда слишком вкусная и сытная: он, наверное, и не вспомнит, когда в последний раз наедался. Только в далёком прошлом, когда на завтраке перепутал чужую тарелку со своей и съел больше каши, чем должен был: тогда сытость лежала в животе гирей, мешая свободно двигаться. Сейчас же такого чувства нет; интересно, дело в том, что он повзрослел или в том, что ест теперь что-то нормальное? Тарелка Акумова остается полупустой. В отличие от Курседа тот ел неохотно, скорее ковырял вилкой в попытке достать что-то из этой несчастной курицы. Лучше бы ему отдал. – Ты поел? – Ему кивают в ответ, даже не поднимая взгляда. – Не мучай эту курицу, она ничего тебе не сделала. – Акумов смеется тихо, и Курсед понимает, насколько это прозвучало двусмысленно. Самому теперь смешно. – Я не понимаю, зачем ты взял курицу, если не хочешь? Акумов молчит, перестает хихикать (а ещё ковыряться в тарелке). Он пожимает плечами и откладывает в сторону недоеденное. А Курсед уже думает, как бы ему вилкой незаметно украсть кусочек. Получается очень даже заметно, но Акумов ничего не говорит: только двигает свою порцию к нему, разрешая доесть. Наглый уёбок. Может позволить себе бездумно растрачивать деньги на качественную еду и толком ничего не есть. Такому человеку точно не помешала бы армия; неизвестно, конечно, какие в правительстве нормы, но на место мажорчика точно бы поставили. Через минут пятнадцать оба выходят из кафе, и Курсед с силой втягивает приятный, пахнущий цветами воздух. Благодаря вкусной еде мир вокруг словно обрёл краски: окружающий мир словно перестал быть в черно-белом цвете. Курседу нужно будет почаще ходить в такие миловидные кафе, готовят там вкусно. – Мы сейчас к тебе идем или за оружием? – Одна из немногих радостей в его жизни – холодное оружие. Курсед настоящий эксперт в том, чем убивать, а чем просто резать. Акумов замечает этот нездоровый блеск в чужих глазах. – Ко мне, я пока побаиваюсь с тобой идти в сторону оружейных. – Курсед закатывает глаза, но не расстраивается. Идут они минут пять по тихим улицам с лавочками и клумбами. Дети весело играют, их родители внимательно следят; добродушные продавцы в лавках делают своим постоянным клиентам скидку. Кир высматривает приятно пахнущие уличные сладости, то, как красиво блестит карамель в солнечных лучах, и ловит себя на мысли, что и это бы хотел попробовать. Как-нибудь потом, а то живот уже отзывается тихим «не хочу». Большой дом с террасой на втором этаже встретил обоих своей нежностью и свежестью: кремовые стены оплетал виноград, деревянные вставки вырисовывали узоры, на окнах пышно разрастались ароматные цветы, а черепичная крыша, украшенная, как и весь город, флажками, сверкала так, словно была только уложена. Дверь им открывает, по видимому, слуга. Акумов проходит мимо, легко кивая девушке, и Кир повторяет его жест, ловя на себе изучающий, совсем не злой взгляд. Она ничего не говорит, и вскоре они с Серёжей исчезают на лестнице на второй этаж. Комната у мажорчика тоже великолепная. Идеально застеленная кровать, стол, заваленный записями и учебниками, огромный шкаф, диванчик в углу... Кир решает пока там и устроиться, нагло разваливаясь; но и он не настолько ахуевший, чтобы не снять перед этим обувь. – Так. С собой берём деньги, немного припасов на первое время, бинты на всякий случай... Ты себе не перевязываешь руки? – Чужой шорох где-то сбоку усыпляет: Курсед почти проваливается в дрëму на мягком диване, но вовремя приподнимается. Акумов слишком тихий! – На кой чёрт? – И трëт глаза в попытке взбодриться. Хотя возможно на него так повлияла еда. – Ладно, пусть лежат всё равно. – Серёжа спешно закидывает предметы в сумку. – Спирт, бельё... – С этим тебе в бар. – Со спиртом и бельём? – Ты собираешь ненужные вещи. Зачем тебе там бельё? – Мне вонять ходить, как ты? – Да как хочешь ходи. Тащить всё равно сам это будешь. — У Курседа из вещей будет только нож и немеренный запас уверенности. Такой багаж лучше, чем... Вот это. Серёжа передразнивает его себе под нос. Кир уже хочет ему ответить, но слышит, как в комнату стучатся. – Войдите. – Буднично произносит Акумов, не отлипая от своей сумки. На пороге мнётся та самая служанка. Она быстро окидывает взглядом комнату, и, как находит Кира, направляется к нему. – Переоденьтесь пока в это, пожалуйста. Я постираю ваши вещи. Взгляд в сторону Акумы. Тот не реагирует. – Ну ладно. – И едва он тянется к краю одежды, намереваясь потянуть её вверх – тут же сталкивается своим взглядом с чужим, пронзительным и слегка осуждающим. Что опять не так? – Боже, не тут же... – Он поворачивается к служанке. – Отведи его в ванную, пожалуйста. – Теперь понятно. Как Курсед мог забыть об этом? – Слушаюсь. У Акумова явно какие-то заёбы по поводу мужских тел. Кир (пускай и не совсем по собственному желанию) пытается их понять, разглядывая себя в зеркале. Тело как тело, может, немного побитое, но вполне сильное и даже красивое. Все богатые так себя ведут или только Серёжа? Возвращается Кир уже в чистой, приятно пахнущей и мягкой одежде. Без привычной свободной накидки, которую он носил вне заданий и в которой согревался по ночам, когда было слегка холодно. Служанка настояла на том, что её нужно забрать, а Кир, глядя прямо в чужие невинные глаза, забыл, что такое «сопротивляться». – Слушай. – Начинает он, подходя к Акумову. Тот лишь мычит, давая понять, что внимательно слушает. – Все, ну, такие как ты, боятся голых людей? – Я не боюсь голых людей. Просто предпочитаю их такими не видеть. – Какими? Побитыми? Голыми? Худыми? Или речь не про это? – Ты, типа, из этих? – Вывод напрашивается сам. – Это у тебя спрашивать надо, учитывая, сколько раз за сегодня ты продемонстрировал мне свой торс. – Серёжа тяжело вздыхает. – И с чего этот вывод вообще? Или ты себе парня ищешь? – ...Блять. – Кир тихо ругается, вновь опускаясь на мягкий диван. Приятно тут. Но не с Акумовым. – Понял. Закроем тему. Наконец с вещами покончено, и они вдвоём, попрощавшись со служанкой, покидают дом. Серёжа вновь ведёт его улочками, вынуждая любоваться, влюбляться в пейзажи, а сам словно всей красоты не замечая, машинально топает по знакомому маршруту. Мда. Оружейная. Судя по вывеске, количеству посетителей и нулям на ценниках, тут явно мало кто закупается. – Добрый день. Чем могу помочь? – Спрашивает добродушный продавец-консультант... у одного Акумова. Кир уже успел прошмыгнуть к витринам, разглядывая самые разные ножи: они сверкали лезвиями, яркими камнями в рукоятке, узорами в разных стилях и надписями. Но внимание привлёк лишь один нож: чёрная рукоятка с рваными, красными полосами, острое лезвие с изображением какого-то существа; возможно, мифология, которой Кир никогда не интересовался. Кобура, лежавшая рядом с ним, сверкала красными нитями, плотно сковывающими натуральную кожу, и всё тем же изображением. У него сейчас снова будет капать слюна. – Нет, спасибо. Мы, кажется, уже выбрали. – Серёжа оказывается рядом через пару секунд. – Нравится? Другие не будешь смотреть? Как у ребёнка спрашивает. – ...Не буду. – Заторможенно отвечает Курсед, не отрывая взгляда от ножа. Где же такой изготовили? Здесь точно постарались не местные. – Да, мы берём этот. – Обращается Акумов к консультанту, явно довольному такой лёгкой продажей. Ему точно с этого капнет, учитывая, что нож совсем не дешёвый. На улице размахивать таким нельзя, поэтому Кир аккуратно нёс новую покупку в кобуре, изредка проводя пальцами по узору. Хотя прикоснуться к лезвию и рукояти хотелось жуть как. Серёжа же его увлечённости либо не замечал, либо старался не замечать, чтобы лишний раз не смущать. – Теперь за одеждой. В этом ты от холода помрёшь вечером, нужно что-то посерьёзнее. – Деловито произносит он, вновь куда-то сворачивая. Курседу остается только хвостиком тащиться. – Если бы ты меня не переодевал, всё было бы решено. – Ничего этот богач не понимает в вещах. Одежду покупают не по настроению, а по необходимости, носят до конца, пока всю цену не отобьют. Даже та накидка с Курседом прошла многое, так просто от нее избавляться он не намерен, и искренне надеется, что её потом отдадут. Пусть Акумов наряжается, как тому хочется, а он будет ходить в своем, привычном... Когда вернётся обратно. – Давай. Внутрь. – Акумов пропускает его вперёд в очередной магазин с нулём покупателей, изысканным консультантом, огромными ценниками и формой на любой вкус. Почти вся она выглядит вылизанно, словно путешествие – одно лишь слово в названии магазина, и идти на самом деле собираются лишь до полянки на пикник; но тут же его мнение меняется, когда он среди однотипных рубашек и накидок находит ебануто красивый комплект. Кофта из какой-то плотной ткани болотно-зелёного цвета постепенно переходила в сероватые рукава и заканчивалась кожаными перчатками без пальцев; на ремень на поясе точно можно будет что-нибудь закрепить, да и кобуру его можно больше не носить на плечах, оставив место для другого; на шее скреплялась накидка, прячущая плечи от палящего солнца... она даже, блять, имела капюшон; свободные чёрные штаны не будут сковывать движения, лишь тихо шуршать при беге. Идеально. – Как быстро ты выбираешь! – Серёжа усмехается, вновь оказываясь где-то рядом. – Иди примерь. Консультант заботливо провожает Кира в свободную комнатку и приносит тот самый костюм. Быстро объяснив, с чего его лучше начать надевать, он уходит, попросив звать его, если что-то случится. Ткань приятно сидит на теле. Кир ощущает что-то близкое, родное в этой накидке. Кожаные перчатки без пальцев можно было легко снять, чтобы удобнее было делать какую-нибудь мелкую работу. Для чего они вообще нужны? Для красоты? Ну, со своим делом они справились замечательно. Курседов медленно выползает из примерочной. Первое, что его встречает, неудивительно, Акумов: личный кошелёк и клоун, решивший, видимо, что он идёт на подиум: опять какая-то чёрная рубашка и брюки. Одно радовало: накидка, при возможности скрывающая его полностью, и ремень, который можно утянуть получше. – Я это возьму. – Кир чуть двигает рукой. Никакого дискомфорта. – Чётко. – Серёжа показывает два пальца «вверх» и наигранно улыбается. – В этом пойдёшь, то на всякий случай с собой сложим. Наконец на бомжа перестанешь быть похож. – В лексиконе элитки есть слово «бомж»? – Но Акумов его уже не слушает. В третий, блять, раз, он словно врывается в душу Кира, находясь к нему слишком близко: но теперь, благо, его интересует не чужое тело, а... Ткань? – О. Хорошая. Это хэбэшка? – Чё? Причём тут хлеб? Серёжа лишь вздыхает и с тем же вопросом обращается к консультанту. Короткий ответ на вопрос – нет, не совсем хэбэшка – всё, что Кир запомнил; но, судя по финальной реакции Акумы, качество его вполне устроило. – У вас тут... не хватает немного. – Произносит уже привычным мягким голосом мужчина за кассой. Курседов задерживается у выхода, намереваясь подслушать. На что не хватает? – Да? Прошу прощения. Сколько? – Секунду... – Продавец с чем-то сверяется – Трёх тысяч. – Секунду. – Серёжа лезет в свою сумку, доставая что-то; судя по тому, что звенит – деньги. – Всё, теперь всё хорошо. Идут они в тишине, а Кир в своей голове заткнуться никак не может. Денег, что им дали, не хватило? Или он переборщил со своим похуизимом в сторону цен? А самое главное – почему Серёжа не говорит ничего, почему не предъявляет ему за расточительность? Почему не злится, что пришлось добавить своих кровных? Для него звон монет, должно быть, пустой, типичный звук; и именно поэтому он не обратил внимание. Не стал ничего говорить. Но не простебать – словно вообще ни капли не в стиле Акумова. За воротами великолепие города отражается в мосте через реку, таком же ярком и украшенном. Серёжа смело по нему ступает, уходит прочь от своей привычной, расслабленной жизни, и Кир этому искренне удивляется. Почему он так ответственно относится к своему делу? Неужели и у зажравшихся жизнь иногда бывает не слишком уж простой? – Наша первая точка через шесть километров. Если не устанем – дойдём до второй, она через десять. Комнату тогда можно будет снять там. – Комнату? Зачем? – А спать ты где собираешься, идиот? В лесочке со змейками и дикими животными? – Почему это сразу со змеями и дикими животными? Им может повезти, и они смогут найти самое укромное место в лесу. Тут главное захотеть, а умение само придëт. – А твари? – Судя по взгляду, Курседу не следовало задавать этот вопрос. Снова он дурак... Нету в этом богатом мальчике веры в лучшее. Хотя тот и не знает, какого это – надеяться на хороший исход. – Твари тут не водятся. Кир лишь кивает. Что-то в чужих словах ставило его под сомнение, но спорить с нудилой он не имел ни желания, ни сил.