Sangre y estrellas

После громкого и суетливого города тишина природы кажется чем-то чужеродным. Она не давящая, еë не хочется заполнить дурацкой репликой, лишь бы не было так пусто. Она... просто странная и непривычная: Кир привык к крикам и пьяным возгласам везде, и совсем нередко ему удавалось остаться наедине с собой. Только там, за задёрнутыми шторами и с выключенным светом, он внимательно наблюдает, как ползёт по полу кровавая лужа, а очередная жертва глядит на него со слезами на глазах. О чём она думает? Плачет от боли или от грусти? Возможно, у неё тоже осталось много незаконченных дел. Возможно, она могла бы предложить денег, себя, да что угодно, лишь бы спастись из когтей жертвы, плотно обхвативших её шею. Как жаль, что деньги – лишь дополнение, а свобода и спокойная жизнь – секундные желания, которые не могут и не должны становиться реальными. Он воспитан делать так, как скажут, воспитан бояться тех, кто сильнее, и не уважать слабых. «Надо было перерезать тебе горло. Заебала выть.» Сквозь плотную завесу тишины пробиваются и звуки природы: легкий ветерок, создающий слабый свист, хруст грунта и травы, по которым они идут... Некоторые тропинки заботливо протоптаны, видимо, фанатиками грибов и охоты, оттого им легче идти. Курсед чувствует, как из-за отсутствия ярких табличек, флажков и домиков ему не хочется ускорять шаг, бегать глазами, чтобы заметить и запомнить каждую деталь. Он просто идëт. — Не споткнись снова, пожалуйста, а то слишком в облаках летаешь. — Голос мага нагло прерывает раздумья Курседа. Он переводит взгляд с пушистых деревьев на Акумова, глядящего на него слегка хмуро. «На тебя словно насрали» – Хочет сказать Кир, но губы такое вслух не произнесут. — Молча тебе не идётся? — Со своим привычным, давящим спокойством отвечает Кир. — Это опять вот эта вот богатая темка? Типа: «буду ходить орать в лесу, потому что я чмошник и мне плевать на всех вокруг»? — Ты низкосортных журналов перечитал? Нормальные люди себя как стереотипные персонажи не ведут. — Снова, снова Акумов задвигает за нормальность. Курсед уже точно понял, что у того есть две проблемы (или травмы): мужские тела и нормальность. И, кажется, он будет слышать об этом не раз. — В армии не служил, затыкаться не умеешь, моментом наслаждаться тоже. Ещё и, очевидно, намекаешь, что ты тут самый нормальный... — Кир слегка недовольно вздыхает, сворачивая с тропинки в кусты. Акумов, на удивление, не брезгует, но свой огромный плащ решает понести в руках. — Да что тебе эта армия сделала? Или в вашем, как его, Легионе Падших , продвигали мысль о том, что если не служил – мужиком не являешься? А ты сам-то служил? — Я с детства как в армии. — Курсед усмехается. Удивительно, как до таких людей, как Серëжа, которые вечно живут в своем собственном пузыре без новостей, доходит информация про его группировку. Курсед действительно был «звездой», а он даже не задумывался. — А, я всё понял. — Новая тропинка находится в небольшом овражке, в который Кир спрыгивает, затем вежливо подавая руку Акумову. Мага явно гордость кольнула, которая запрещает принять помощь, и он, постоянно цепляясь за свой плащ и не зная, куда деть сумку, слезал ещё минуты две. — Ты просто... — Наконец он оказывается рядом, разве что, уставший и слегка грязный: пока слезал – уселся жопой прямо на песок. — Ты просто обижен, что вырос в говне. Уж прости, что у меня детство нормальным было, но в твоём я не виноват. — Ага, конечно. — Кир саркастично закатывает глаза, отправляясь дальше. — Сейчас твоя задница в говне. Отряхнись, чистюля. Он не оборачивается, но возня сзади даёт понять, что хоть один его совет приняли. Даже слегка забавно. Дальше идут, наконец, в тишине. И Акумов притих, пускай и полз где-то рядом, – видимо, задумался о чём-то. И слава богу: разговаривать с этим нечтом Киру было не о чем. Вечно слушать занудные комментарии в свою сторону вообще не хотелось, как и неоправданное хвастовство знаниями. Знал бы Акумов, что умеет и помнит Кир – ахуел бы и зарылся головой в песок от стыда. Первая остановка. Небольшая деревня: тихая, спокойная. Насколько известно, под властью группировок она не находится, так как расположена слишком уж близко к городу. С чего бы начать? Кир пробегается взглядом по магазинам, по случайным лавкам и выглядывает среди них бар со знакомым названием. Именно в этой сетке, судя по тому, что он иногда слышал у себя «дома», и проводились некоторые сделки влиятельных людей. — В бар идём. — Почти четыре часа. Не рановато для выпивки? — Серёжа слегка на нём повисает. Новая порция насекомых быстро прячется по норкам. Раздражает. — Для свидания с тобой никогда не «рановато». Бог знает, что вынудило Кира это сказать, но работало отменно: Акума отлетел от него, словно ошпаренный, и слегка хмуро глянул, явно осуждая такое поведение. — Отвратительно. — Что? Я или свидание? — Почти безразлично уточняет Кир, начиная смело шагать в сторону заведения. — Слова эти твои. Самый тупой подкат за всю мою жизнь. — Прости, детка, буду стараться лучше. — Боже, фу. Прекрати. — Серёжа слегка морщится, и лицо его становится ещё более хмурым, даже слегка напуганным, когда Кир касается дверной ручки. — Нет, погоди, ты что, серьёзно говорил? Мы туда не пойдём, нам же... — Рот свой закрой. И то ли до богатенького мальчика всё наконец доходит, то ли он оказывается напуган внезапной вспышкой яркой грубости, явно не схожей с их привычной руганью. Уже молча, даже слегка грустно, он проходит за Киром внутрь и усаживается за первый попавшйся столик. Людей вокруг необычно много для такого времени, но Курседов, чтобы не вызывать подозрений, не обращает на это внимание и берёт со стола меню. Со всех сторон доносятся странные, иногда пошлые или просто глупые подкаты. Кир, привыкший в силу своей работы прислушиваться, внимательно впитывает каждый, пытаясь вычленить из всех бессмысленных разговоров тот самый, несущий для них с Акумой необходимую информацию, но совершенно ничего не улавливает: даже просто глядя, Курседов видит лишь обычных людей, пришедших отдохнуть. — Ну, что там? — Тихо спрашивает Серёжа. Видимо, молчание его прилично напрягало, раз он тоже решил взять меню и слегка нервно потеребить его кончиком пальца. Неопытный и слишком уж тревожный, с лёгкостью может им всё запороть, спалив, что их цель – не приятно провести время, а натворить дел. — Ничего, сокровище. Твоя красота просто постоянно сбивает меня с мысли. — Кир немного опускает меню, подпирая голову рукой. Единственное, что приходит в голову в таком заведении – сыграть роль парочки. Она обычно самая неприметная и неинтересная. Ну и на панику на чужом лице посмотреть снова хочется. У мага она отменная. — Что-то будешь? — И голос делает до непривычного ласковым, чтобы точно не заподозрили. Бармен, до этого вечно паливший в их сторону, удивился, шепнул что-то коллеге и наконец занялся своими делами. Видимо, что-то тут точно нечисто, и Кир ошибался... Ну, либо уже их с Акумовым приняли за переговорщиков. — А, эм, ну... Я не знаю... Блять. — Акумов окончательно потерялся, отведя взгляд, но хотя бы понял, что ему стоит подыграть. — Не торопись. Времени у нас достаточно. — Курседов улыбается несильно, всеми силами пытается изобразить во взгляде нежность, и ловит себя на одной чёткой мысли: будь сейчас рядом с ним девушка – никто бы и не подумал изначально, что они выглядят подозрительно. Ну и, конечно, это исключило бы вероятность быть пойманными где-то на улице и стать жертвой какой-нибудь древности, забывшей, что гейство давным-давно в обществе признано и даже вполне легально. — Я не очень есть хочу. — Наглый и уверенный в себе богатенький парень постепенно превращался в откровенную соплю, бубня себе под нос и слегка дрожа. Это он так играет или реально волнуется? — Котик, мы в следующий раз очень нескоро поедим. Подумай хорошо. — И Кир превращается в хуй пойми во что, но анализировать не перестаёт, и видимо не зря: через пару минут в бар забегает незнакомец, быстро заказывая стопку какого-то крепкого алкоголя и постоянно поправляя то волосы, то одежду. Курседов, даже особо не вглядываясь, замечает, что бармену тот передал короткую записку; две буквы из нескольких, промелькнувших в тусклом свете ламп, в точности сходились с двумя первыми буквами из названия следующего пункта в их плане передвижений. Как замечательно вышло! Только бы это не оказались дела какой-то другой, непричастной мелкой банды... — Я уверен. Киру что-то подсказывает, что ничего больше не произойдёт; конечно, он будет предельно бдительным, но сейчас его интересовал яблочный штрудель с пломбиром с первой страницы меню. В барах теперь подают и такое? Ну, неудивительно, раз некоторые парочки тут активно что-то жуют. — А я бы себе заказал... Вот это. — Кир быстро тычет пальцем в чужое меню, показывая ту же позицию. — Малыш, ты точно решил? Глядя на Серёжино нервное, слегка смущённое лицо, Курседов со скрытым наслаждением предполагает, насколько же его бесит это нечастное «малыш». — Всё я не съем. — Он хлопает своими чёрными ресницами пару секунд, но затем так же нежно, вылизанно улыбается. — Давай напополам? Кажется, их обоих сейчас стошнит. Ничего нового, как и предполагалось, не было, зато штрудель был правда вкусным. Ещё и с шариком мороженого... По сравнению со всей той пресной, противной едой, которой он вынужденно питался с самого детства, это была самая вкусная сладость. Рано или поздно Курсед начнёт вести список и явно поставит десерт не на последнее место. Бар они покидают почти за руку, и идут так до тех пор, пока деревня не тонет за плотными кронами деревьев. Серёжа слегка устало вздыхает, глядит на безразличного Кира и вздыхает вновь. Видимо, устал, но им ещё идти и идти, так что надолго он решил не задерживаться, тут же отправяясь в путь. — Ты где гадости этой наслушался? — Тихо спрашивает Акумов почти сразу, как только они отходят на приличное расстояние от того бара и деревни. – И нахрена всё это? Могли бы друзьями притвориться, а не... — Людям плевать на геев. Их, может, даже жалко. Многие же не принимают. — Кир пожимает плечами. — А наслушался прямо в том баре. Понравилось? — Боже, нет... — Курседов слышит измученный, но такой же тихий вздох. — Меня там почти вырвало. — Бедный, привык к своему высокоинтеллигентному окружению. А ведь таких людей, как в том баре – куча, и они могут быть повсюду. — Из-за геев? — Просто подкаты отвратительные. И тупые. — Ты будто, блять, гений. — Саркастично произносит Кир, перешагивая очередной мелкий кустик. — Сквернословие — признак глупости. — Акумов этот же кустик обходит, осторожно отодвигая ветки. Курсед только глаза закатывает и сдерживается, чтобы не начать передразнивать. — Ты в баре тоже ругался. — Под ногами смачно хрустит. Курсед отодвигает листву, и они выходят на... Поляну? — Я просто растерялся. — Курсед резко останавливается и заставляет Акуму неловко столкнуться носом с его плечом. По раздражëнному сопению понятно, что тот хочет устроить тираду, мол, предупреждать надо, но Курсед только оборачивается к нему и приставляет палец к губам. Тихо. Акумов тут же напрягается и совсем незаметно выдыхает уже скопившиеся эмоции. Видно, как тот хочет спросить, в чем дело, но Курсед, вместо ответа, показывает пальцем на впереди лежащего зверя. Огромная, непропорциональная морда, похожая на быка, с длинными клыками и таким же телом; его человеческие ноги были неестественно выгнуты, а животные лапы раздвинуты в стороны; тёмный, хищный окрас – всё вызвало бы неподдельный ужас даже у бывалого человека. Странное существо не двигалось, дышало, и, кажется спало. Кир видел тварей несколько раз, но гораздо более слабых, маленьких; а эта, со своим неестественным строением, вводила в откровенный ступор. Он повидал многое, но точно не это. — Ты видел такую когда-нибудь? — Спрашивает, не оборачиваясь. Акума выглядывает из-за плеча и выдыхает пораженное «блять». Курсед бы сейчас пошутил про сквернословие и признак глупости, но мозг отказывается генерировать хоть что-то. — Идем очень тихо, понял? Чёрт знает, что будет, если разбудем. — Да и проверять не хочется, если честно. Явно эту тварь как-то зовут и она явно известна местным, но точно не им, раз не доложили. В библиотеку они тоже на свою голову не заглядывали. Нельзя было доверять приукрашенной статистике и исследованиям! А ещë, кажется, они случайно зашли на его территорию, потому что лежащие неподалеку останки от чьих-то костей (возможно даже человеческих) и выемка в земле, где сейчас спят, ощущаются как надпись «Берегись!». Курсед очень надеется на глухоту и слепоту у этого существа. Куст возле них хрустит слишком сильно, настолько, что сидящие на деревьях птицы спешно улетают прочь, издавая громкие звуки. Существо зевает (блять, у него еще и пасть огромная!), потягивается лениво и открывает глаза. «Приплыли!» Пару секунд молчания, за которые появляется хлипкая надежда на безопасность, но зверь её быстро разрушает. Он встаёт на человеческие ноги, разминает животные лапы, оглядывает окружающее пространство дикими глазами; в длину эта тварь ещë больше: здесь, как минимум, три Курседа в высоту. Она издает какой-то пронзительный рык и начинает двигаться к ним. Курсед хватает за руку Акумова и быстро скрывается в кустах, и существо на некоторое время теряет их из виду: видимо, мозгами его обделили. Страшно не то что дышать, а моргать, но Кир старается держать себя в руках. Паника ни к чему. — Что будем делать? — Шепчет маг и застывает на месте, боясь задеть ветки. Курсед рассматривает существо, пытается прикинуть, хватит ли сил, чтобы повалить его. Вдруг, на миг, что-то в твари цепляет его взгляд; Курсед промаргивается, слегка прищуривается и действительно видит на спине зверя яркий красный кристалл. Он переливается на свету и слегка дёргается, будто это... Сердце? В голове активно крутятся шестерёнки. Его дергают за плечо, пытаясь, кажется, что-то донести, но Курсед уже не здесь. В нëм просыпается забытая жадность. Этот камень, явно драгоценный и напоминающий своим блеском его новый нож, хочется заполучить. — ... Надо валить отсюда. — Доходит до Курседа голос Акумова. Он вновь переводит взгляд на мага и видит, как в чужих глазах проскакивает осознание. — Давай заберем его камень? Это его слабое место. — Маг отрицательно мотает головой, не веря в тупость напарника. — Ты нормальный? Нас быстрее убьют, чем ты подойдëшь к нему. — Но в руках Курседа уже блестит новенький красно-черный нож. Он облизывает пересохшие губы и выходит из их импровизированного «укрытия». — Стой... Сука, какой же ты конченный. Но Курсед уже не слышит Акумова. Он словно пытается пробудить в себе того, кто умело рассчитывал каждый шаг своей жертвы, слышал каждый еë неровный вздох или шорох и который не так давно едва не сгнил за решеткой. С того времени утекло много воды... Но сейчас он на свободе и может делать то, что так хорошо у него получается – убивать. Курсед анализирует топот, движение и силу, с которой эта тварь ломает стволы деревьев в попытке найти «чужаков». Двигается быстро и незаметно, постоянно находясь за спиной и не теряя из виду камень. Существо резко застывает и также резко оборачивается на него, из-за чего Курсед не успевает отойти в сторону. Первый удар наносят когтями. Ткань на плече разорвана, и кровь хлыщет из ярких ран, орошая траву. Та, при свете солнца, выглядит очень невинно, словно на ней должны устраивать пикники или просто гладить. А сейчас на ней грубые капли крови... Курсед шипит и снова отходит в сторону – удар повторяется с той же траекторией и силой. Тварь рычит на него: ему не нравится, что кто-то ступил на его территорию. Действительно, животное. Пропущенные удары не останутся для него уроком ни о чём: он считал. И пока на него замахиваются для очередного удара, Курседов, точно понимая, сколько секунд на это уйдёт у существа, делает рывок, приближается к нему и одним резким движением проводит острием ножа по его животу. Кровавая и удивительно ровная полоса заставляет тварь отшатнуться; Курсед времени не теряет, и снова режет, на этот раз вдоль груди. Существо рычит и воет, и только Кир хочет обойти того со спины, как его неожиданно откидывает в сторону кустов. Второй удар наносят лапой. В носу и на языке чувствуется вкус железа. Курсед, кажется, почти теряет сознание: его неплохо так приложил, но организм, видимо, привыкший к издевательствам, лишь даёт ему новых сил. Курсед поднимается, удивительно не ощущая ноющей боли во всем теле, даже кровь из носа перестаёт идти. Существо не особо-то старалось. А ещë странно, что оно не приблизилось к нему: в таком положении легко добить человека, ему ли не знать? В любом случае, он снова подбегает к твари и, в последний раз уворачиваясь от ударов, проводит окровавленным ножом вдоль морды. К своему огромному сожалению, Курсед замечает, как порезы, которые он оставил, исчезают. У этого чëрта что, ещë и регенерация есть? Третий удар наносят ногой. У Курседа темнеет в глазах на пару секунд: он снова отлетел в сторону, но так же быстро пришёл в себя. Тварь даже не приблизилась к нему, стоит все на том же расстоянии и рычит. В принципе, Курсед понял, как это существо ведет себя, а значит достать камень, ради которого вся эта драка и затевалась, будет намного проще. Теперь удары наносит он. Режет, не давая зверю опомниться или сдвинуться с места. Курсед вновь режет живот и грудь, а после, отвлекая тварь яркой болью, оказывается у него за спиной. Порадовался он рано: забраться на такого огромного монстра просто невозможно, ему даже не за что зацепиться. Единственный (возможно) способ окончательно свалить его – метнуть нож ровно в камень. Правда каков шанс, что он не превратиться в гору осколков? Рискнуть стоит. Курсед отходит подальше, заводит нож и, недолго прицеливаясь, кидает, попадая ровно в спину и в то место, где расположен камень. Существо воет, пытается когтями задеть рукоять и вытащить, но бесполезно. Курсед кинул сильно, и нож вошел максимально глубоко. Предсмертная агония, попытки удержаться на ногах навевают воспоминания. Сколько ещë людей вело себя также? Кричали, цеплялись за последние минуты жизни и падали с грохотом на землю или пол? Много. Курсед не сможет сосчитать, да и не испытывал никогда такого желания. Зачем помнить ненужных людей? Когда окончательно существо утихает, Курсед подходит к нему и резко тянет за шершавую рукоять. Камень в спине перестал «сокращаться» и приобрел островатые углы и грани. Существо, видимо, пытаясь в последний раз регенирировать, хотело вытолкнуть непонятный для него предмет. Но не вышло. Как жалко. Курсед берет его в руки, пачкая себя в крови, и подносит к солнцу. Это точно драгоценность: яркий цвет, свечение и полупрозрачность. В этом камне отражается кровавое солнце. На губах появляется усмешка, а позади – Акумов. — Ты... — Не зассал и защитил наши жопы? Да, я молодец, я знаю. — Курсед оборачивается: сквозь недовольство в чужом взгляде проскальзывает удивление. Вот тут-то и боль проснулась, и он уже на шатающихся ногах слезает с мёртвой твари и протягивает этот камень Серëже на раскрытой ладони. — Твоя доля, малышка. — И усмехается, как те мужички в баре – пошло и самоуверенно. — Я тебе что, проститутка? — Курсед не выдерживает и смеëтся. Акумов только руку вырывает из несильной хватки. Стоит Киру едва заметно кивнуть, как Акумов закатывает глаза. — Я врач, дебил. — А врачам что, не платят? — Вопрос остается без ответа. И так понятно, что да, платят, только вот вряд ли Акумов в принципе берет плату за свои услуги. Зачем ему ещë деньги, если у него и так жопой жуй? Удивительно, но теперь и ноги у него перестали дрожать: видимо, жизнь его действительно неплохо так закалила. А Акумов, идиот, говорил, что такого не бывает! — Видишь, эта тварь не смогла меня вырубить. Но кидала, кстати, неплохо. — Курседа неожиданно, для него самого, распирает гордость: добыл драгоценный камень у какой-то очень опасной твари и даже не пострадал. — Может попробуешь мозги включить и подумаешь, почему? — Курсед переводит взгляд на мага и до него, кажется, доходит: потрёпанный вид, запыханность, бегающий взгляд. Вымотался. Неужели он лечил Кира во время боя? — Весь момент испортил. — Конечно, никакой особой благодарности, кроме «сунуть в чужую руку этот блядский камень» не будет. Не заслужил. — Какой момент я испортил? Ты бы подох там, если бы я его не сдерживал! — Ты что? — Курсед слегка озадаченно на него смотрит. Что это вообще значит? — А почему он, по-твоему, стоял на месте и не бил тебя? — Акумов быстро убирает камень в сумку. Не выкинул хоть, спасибо на этом! – Ведёшь себя хуже, чем подростки. Они хотя бы прямо в пасть твари не лезут... Блять, боже, да чем ты думаешь вообще? — Серёжа закрывает лицо руками, сильно сгибаясь. Видно, он злится настолько, что уебать кого-нибудь хочет. Лучше под руку не попадаться... Или нет? — Уймись. Я... Мы же его завалили. — В следующий раз, когда ты такую хуйню сделать решишь, я реально заставлю тебя навалить в штаны! – Он даже отворачивается, принимаясь нахаживать круги и мотать головой туда-сюда. — Ты реально просто безмозглый! Я согласился... Блять, я согласился сопровождать ебучего ребёнка с манией величия... Кем ты себя, нахуй, считаешь? — Серёжа наконец убирает руки от лица, и Кир видит что-то, за что подсознательно становится стыдно: лёгкая слезинка оказывается мгновенно смахнута куда-то в сторону, а глаза, полные тщательно скрываемого за злостью беспокойства, сверкали сейчас особенно ярко. — Что у тебя началось? Ты же нормально отреагировал... Сначала. Пошутил даже. — Акумов словно не успокаивается от этих слов, и лишь молча стоит, сверля его своими большими зелёными глазами. — Всё нормально. Спасибо, наверное. Что лечил. — Наверное? — Точно, точно спасибо. Успокойся, я тебя прошу. — Кир слегка закатывает глаза, и этого жеста вполне хватает, чтобы Акумов взорвался вновь. — Ты просто чмошник, ты знаешь? Нет, ты точно должен понимать, что ты тупой и наивный, как... Я не знаю, как кто! Даже дети не такие тупые, как ты! Боже, блять. — Он снова закрывает лицо руками, чтобы злобно, устало простонать. Киру становится уже по-настоящему неловко. — Ты считаешь, что ты дохера крутой, потому что ты, типа, завалил кучу людей, но ты знаешь, что это вообще не делает тебя всесильным? Ни капли. Вот нихуя вообще! И ты решил с какого-то перепугу, что завалишь эту махину в одиночку, пошёл геройствовать, хотя я просил тебя уйти, и получил сотрясение мозга от первого же удара! Какой же ты, блять, тупой! — Тише... Я понял. Успокойся. Чужие глаза вновь блестят, но недолго: Акумов быстро прячется от него за волосами и спешно пересекает поляну, давая понять, что на дальнейший диалог он не настроен. Дальше Кира приветствовала идеальная тишина, которую он так жаждал: птички пели, кусты шуршали, изредка пробегали дикие зверьки. Снова можно было наслаждаться природой. Акумов молчал, и молчание это было не приятным, а скорее давящим: он не поднимал взгляда, тупил в траву под ногами, по-прежнему не принимал никакой помощи, но отряхивался теперь без напоминания. На улице становится темно. Новая деревня встречает их огнями, и Кир сразу же начинает выискивать на главной улице знакомый бар; а затем, взяв Серёжу, который, впрочем, вообще не сопротивлялся, затащил его внутрь. Людей до жопы, столик едва удаётся выцепить. Акумов теперь прячется в меню, а Курседов выглядывает людей, способных дать ему нужную информацию: всё те же запыханные люди, всё та же бумажка с буквами, всё тот же молчаливый кивок. Что они передают? Это карта передвижения их босса или что-то другое? — Давай я угощу тебя пивом? — Тихо спрашивает Акумов, глядя на него максимально измученно. Видно, за сегодня он прилично вымотался: сразу после милых посиделок нужно будет найти и снять комнату. — Возьми на свой вкус. Я такое не пил никогда. — Курседу остается только согласиться на это странное и внезапное предложение. Он довëл мага до слëз и странной истерики, и вроде как, тот обижен на него... Даже напряженно молчал всю дорогу. Но от бесплатной выпивки грех отказываться, хоть еë Кир и не особо много пьет. А вопросы, появляющиеся в голове, он оставит при себе, сейчас лучше вообще лишний раз не драконить Акумова. Серёжа же лишь кивает и ненадолго отлучается. Уже через минуты три рядом с Курседовым стоят две полные кружки, а «принцесска», едва усевшись за стол, начинает глушить алкоголь похуже, чем заядлые алкаши. — Попробуй. Хорошее. Кир не сомневается в том, что отравить его уж точно не пытаются, и немного отпивает. Свежий, лёгкий вкус. Слегка прохладное. Неудивительно, что Акуме по вкусу пришлось. — Часто выпиваешь? — Едва интересуется он, делая ещё несколько глотков. — Нет. Но так легче становится, поэтому иногда... — Понятно. — Ну вот, пошла грусть. Выслушивать чужие депрессивные монологи в его планы не входило. — Ты это, извини, что я сегодня накричал. — Акума делает ещё несколько глотков, осушая кружку. И когда успел? — Я просто волновался. За тебя. — Я не пропал же. — Благодаря мне. — Быстро напоминает Акумов. — Благодаря мне не пропал. Иначе бы ты просто умер. От разрыва органов, может быть. Или тебя бы сожрали. Что больше нравится? — Я понял уже, что ты злишься. Ну извини меня. Серёжа тихо вздыхает. — Ладно. Давай тогда сидеть молча. И они сидят. Без привычных стёбов выпивают всё до конца. Акумов расплачивается, и они покидают заведение. Дешёвая гостиница, самая, как оказалось, уважаемая в этом месте, смогла предложить им одну не слишком просторную комнату с одной блядской кроватью на двоих. Жаловаться – грех, поэтому измученный и слегка пьяный Серёжа согласился, тут же расплачиваясь. В этом «путешествии» тот в принципе выступает их кошельком, Курсед с деньгами не особо дружит, у него с ними абьюзивные отношения, – то потеряет, пока выполняет задание, то, наоборот, сохранит и будет жить пару дней, скупая по возможности безделушки. Хотя рано или поздно у него все равно забирали «процент». На самом деле, пьяный здесь не только Акумов: два стакана пива неплохо так дали в голову Курседу, что было, впрочем, неудивительно, если знать о его отношениях с алкоголем. На ногах стоять сложно, но получается, а разум мутнеет с каждой секундой; он даже позволяет себе лёгкую улыбку, когда садится на невероятно мягкую кровать, что сравнима, разве что, с Серёжиным диваном. Такая же уютная, тёплая. С которой вставать не хочется. Которая так и манит остаться в ней навсегда. Акумов отлучается в душ, пока Кир мечтательно разваливается на белоснежной кровати, едва переодевшись в то, что они взяли с собой; форма, идеально расправленная по настоянию Серёжи, висела на вешалке в деревянном шкафу. Тишина, нарушаемая только редкими вскриками птиц и людей на улице и шумом стекающей воды, успокаивала, но совершенно не давала чувства безопасности. Кир жил в постоянном шуме, бьющем по барабанным перепонкам, и в нём научился засыпать; но сейчас, когда вокруг было абсолютно спокойно, в его душе зарождалась целая буря. Что-то идёт не так. Акумов возвращается, и Кир, ничего не говоря, решает посетить ванную комнату тоже. Сырая, запаренная (видимо, Серёжа – фанат горячего душа), узкая, но шумная. Вода стекает по его телу, капает вниз, смывает всю кровь и грязь, в которой он вдоволь за сегодня навалялся, а ароматное мыло, взятое, очевидно, Акумовым, придавало телу приятный запах. Не очень удобно, конечно, вонять на всю округу цветами, чтобы его и по этому признаку можно было узнать, но надежда на то, что весь аромат в себя впитает простынь, была жива и пока ещё горела. В комнате тихо, но Серёжа не спит. Лежит в кровати под одеялом в причудливой ночнушке, разглядывает, видимо, какие-то свои записи, и спокойно двигается, когда Кир подходит ближе. Вся усталость, накопившаяся за день, давить начала особенно сильно, поэтому Курседов закрывает глаза сразу, как голова касается подушки. Акумов ещё что-то пытается у него спросить, но слушать и, тем более, понимать что-то, предельно сложно. Слегка рваная простынка на матрасе, что высотой был едва ли в фалангу пальца – настоящая роскошь. Кир вновь открывает глаза там, где привык открывать их день за днём; он разглядывает проснувшихся, как и он, мужиков, и идёт за ними на завтрак. Сегодня по планам грабануть какого-то наглого торговца, заламывавшего цену что обычным деревенским дурачкам, что реально серьёзным людям. За это, по мнению главы, его нужно было наказать. Курседов уже толком не помнит, как они разламывали чужую богатую повозку, как удерживали лошадей, чтобы те не убежали. Помнит страх в глазах торговца и его слёзные просьбы простить и отпустить; даже сумму какую-то предлагал, но она оказалась настолько незначительной, что его даже не слушали. Но Курседов помнит ярко, как быстро от него убегали в сторону деревни. Как он сам преследовал, ведомый невиданным прежде азартом: было интересно посмотреть, как обманутые жители деревни забьют его насмерть, или, например, как он будет корячиться ещё по чьей-то вине. Умолять. Пытаться защитить свою жалкую, ненужную жизнь. Даже после смерти люди умеют доставить другим неприятности. Кир стоит над пустым колодцем, опустив голову, чтобы было удобнее; из вечной тьмы, оттуда, куда не достаёт солнечный свет, на него глядели уже мёртвые, выпученные от ужаса глаза. Возможно, это место ещё собирались переделать, возможно, этот колодец ещё был нужен, а теперь вода в нём навсегда отравлена что главным человеческим пороком, что продуктами гниения. Кир неспешно открывает глаза. Всё та же мягкая кровать, всё тот же не спящий Серёжа, читавший что-то своё. Точно: его группировки уже день как не существует, а он сам добровольно отправился на задание с этим наглым колдуном. Зачем? Остался бы с теми, кто его вырастил, воспитал; с теми, с кем он привык просыпаться; с теми, с кем никогда не кричал, но душа его вопила. Вопила благодарностью этим людям за каждую возможность выставить собственную слабость правосудием. Кир ощущает, как сердце начинает быстро, неровно колотиться. Отчаяние заполняет его целиком и полностью: блять, чем он вообще сейчас занят? Почему делает всё это? Действительно ли хочет или вновь цепляется за теперь легальную возможность кого-нибудь уничтожить? И уничтожение это, такое же, лечащее его самого, пройдёт как бессмысленный урок или глава книги без событий. Он ничего не узнает, ничему не научится. Он лишь переживёт это, перестанет носить статус преступника, получит свободу. А что потом? Он начинает неровно и рвано дышать, даже задыхаться. В голове появляется Акумов, его громкий, слегка хриплый голос. Его слова о том, что Кир мог умереть. И ведь правда, его могли легко застоптать, разорвать на части или просто превратить в кровавое месиво. Он мог остаться на той поляне навсегда. Лучше бы так и произошло. — Блять. — Выдыхает рвано и так жалко, аж хочется самому рот закрыть. Курсед кладет руку на грудь, туда, где бьется сердце, старается успокоить себя, но все бесполезно. Его трясëт, а дышать в комнате становится невозможно. Серёжа, кажется, наконец замечает, что с его компаньоном что-то не так, откладывает свои записи, тянется, чтобы прикоснуться, но получает в ответ удар куда-то в плечо. — Кир? — Слегка напуганно произносит он, видя, как Курседов слегка скривился. Точно, ублюдско-колдунские чары, защищающие Акумова от нападения с его стороны. Верх недоверия, разумеется, оправданный; ведь иначе маг точно стал бы его очередной жертвой. — Кир, всё нормально? Они все умерли. Абсолютно все. Никто больше не полезет к нему, никто не научит, выворачивая с силой его руки, выбивать оружие из чужих и смело им пользоваться. — Да пошёл ты нахуй. — Кир выдавливает из себя всю ненависть, смешавшуюся с обидой, через улыбку. Неприятный осадок от смещения этих эмоций дурманил разум, вынуждая раздражаться лишь сильнее; ну, и плечо побаливает. Радовало лишь то, что и Акумову сейчас было ещё хуже в силу его плохой выносливости. — Ты и все уёбки, которые разрушили мою жизнь. — Что с тобой? — Серёжа слегка тянется ладонью к нему, но вновь получает. Получает и податливо позволяет уложить ладонь на свою шею, даже слегка сжать; Кир чувствует, как нервно дёргается чужой кадык, но внешне Акумов абсолютно спокоен. Словно не боится и помнит, что Курседов, если решит задушить его, умрёт и сам, а, значит, не пойдёт на это. Как жаль, что маленький маг не знает, что страх смерти у него отбили давным-давно. — ...Ты меня пугаешь. Что-то болит? Тебе плохо? — Закрой свой ебливый рот. — И Серёжа закрывает. Закрывает, но не продолжает смотреть так, словно искренне беспокоится. И даже нет в этих зелёных, больших глазах, отражения былого раздражения. Там плавает вперемешку с его старым, обычным волнением, странное смирение, доверие. Он даже голову задирает слегка, обнажая уязвимую к возможным атакам шею, и немного тянется вперёд. Что он, блять, творит? Кир ощущает, как дышать становится труднее. Ебучие колдуны, ебучая эта ситуация, ебучий хитрый Акумов, точно пытающийся его приструнить! — Если что-то болит... — Да нихуя у меня не болит. Сказал же, закрой свой рот нахуй! — Сердце по-прежнему колотится, и успокаиваться оно даже не думает. Какой выход? В такие моменты он сидел, считая время, слушая шаги где-то в кабинете главного, и надеялся, что сейчас ему дадут возможность, позволят проявить себя в том, в чём он преуспевал всегда. — Хотя... Ты же умеешь хранить секреты, м, малыш? — Уже забитое до смерти ими обоими прозвище всплыло вновь, но в новых, угрожающих тонах. Серёжа кивает. — Я пойду кого-нибудь грохну. Прямо сейчас. И ты никому об этом не расскажешь, если не хочешь, чтобы завтра тут нашли два трупа. Акумов по-прежнему спокоен. Он смотрит прямо в глаза, сбивая настрой, сбивая всю решимость и вгоняя в такую дикую неловкость, что становится лишь хуже. И Кир, занятый этими мыслями, упускает момент, когда Серёжа успевает слегка коснуться его свободной руки, аккуратно переплетая их пальцы. — Послушай меня сейчас. Послушай, хорошо? — Киру не нравится, когда ему указывают. Ему не нравятся прикосновения и уж точно не нравится Сергей Акумов, возомнивший себя тут самым важным. Но он слегка кивает, неуверенно, быстро; в своей голове он рисует, будто играется с добычей, а на деле – добыча он сам, и уже находится в чужом капкане: объятиях. Серёжа начинает гладить его по голове, нежно, успокивающе, сглатывает, позволяя себе немного передохнуть после того, как его горло сжимали, и наконец начинает говорить. — У меня в детстве была чëрная кошка, она ласковая была такая, никого не обижала, но соседи и даже родители продолжали говорить, что она приносит неудачу. Никто от ее существования, кстати, не умер. — Акумов говорит мягко, почти ласково, и продолжает поглаживать Курседа по волосам. Кир никак не реагирует ни на рассказ, ни на касания, но чужой голос, будто начинает проникать в его голову медленно, ненавязчиво. — Я после еë, эм... Ухода, больше никого не заводил, но сейчас, если честно, хочется. И чтобы окрас был такой же черный. Он успокаивает меня. И кошечки, и черный цвет. Курсед только моргает в ответ, не в силах что-то ответить. Хотя он понимает, что начинает слушать. Хаос в голове постепенно утихает, но сердце продолжает быстро биться, с силой ударяя по рёбрам. — Знаешь, кстати, почему я работаю на государство? Потому что я хочу приносить обществу пользу. Но не открыть, например, клинику, а сопровождать кого-то. Это важная миссия, которая спасёт стольких от тирании... И я хочу в этом поучаствовать. Помочь им и помочь тому, с кем я пойду. Тебе. Кир ощущает, как напряжение, висевшее у него на душе, постепенно рассеивается, сменяясь спокойствием. Серёжа приятно пахнет, он аккуратно гладит, он нежен, и голос его, нежный и ровный, словно воздействует на сам мозг. Чары или простое умение разговаривать с людьми? Что то, что то, звучит просто дико. Курседову не хотелось такого успокоения, не хотелось, чтобы ему лезли в душу, и уж тем более не хотелось оставаться в ситуации неправым. Но Акумов его не винит и даже не начинает, продолжая неизменно поглаживать по мягким волосам. — ...Я всё. Нормально. — Кир неспеша выпутывается из чужих рук и ложится вновь на свою половину кровати. Спиной, правда: смотреть на своего «спасителя» не было никакого желания. — Прошло? — Просто сон ебаный приснился. Я в норме. Курседов слышит тихий вздох, а затем ощущает, как к нему аккуратно прижимаются сзади: странно, но жуки по нему не ползут, да и отстраняться не хочется от слова совсем – ему спокойно. Ему нормально. Ему хорошо. Но навечно ли это? Сейчас он всё ещё слегка пьян, пахнет цветочным мылом, расслабляется в мягкой кровати. Будет ли ему так же приятно от чужих прикосновений, например, завтра? Наверное, нет. Маловероятно. — Сможешь уснуть? — Вновь подаёт голос Акумов. Всë такой же успокаивающий. — Да. И это, Серёг... — Кир продолжает только тогда, когда слышит тихое мычание. — Не нужно меня, ну, трогать. Особенно без разрешения. Сейчас нормально, но я не уверен, что завтра будет так же. — Услышал тебя. — И Курсед даже не ощущает неловкости от чужого ответа. Всë... Как и должно быть. — И ещё, — снова подает голос Курсед. Стоит ли говорить? Ещё несколько минут назад он едва ли не хвастался за свой нож и чужое горло в попытке придушить, а сейчас лежит в чужих объятиях и не ощущает ничего, кроме приятного спокойствия, засасывающего его в сон. – Спасибо тебе. Два слова, которые он почти никому не говорил и которые никогда не слышал от других. Два слова, которые Курсед когда-то выучил, но посчитал их слишком личным. Но Акумов, должно быть, заслуживает их, хотя бы потому, что выдержал его вспышку агрессии и никак не реагировал на откровенную угрозу в свой адрес; наоборот, ещë и смог успокоить его. Да, Курсед однозначно был готов (и хотел) сказать это. В ответ маг молчит. Ёрзает слегка, словно принимая комфортное положение для сна, но в этих действиях в очередной раз чувствуется реакция. Она есть. И она заставляет Курседа окончательно провалиться в приятный сон.