Sangre y estrellas

Серёжа, ожидаемо, продолжает сердиться: бросается хмурыми взглядами, отворачивается, когда Курсед пытается поймать его взгляд, утыкается в свою сраную книжку, которая у него, кажется, на все случаи жизни, - и во время еды, чтобы руки занять, и позлиться, но без рукоприкладства; и Кир, лёжа на кровати без дела, не может занять себя ничем, кроме как бросанием пустых взглядов: книжек ведь не читает да и рассматривание своего новенького ножа уже не интересно. Все узоры и неровности выучил. Произошедшее не выходит у него из головы. Собственное ебаное предательство ещё отдавало в груди неприятной раной; но Серёжино «спасибо», выраженное в странной, весьма извращённой форме, рану это заделало молотом с размаху, оставив вдобавок ещё и с диким головокружением. Кто таким вообще благодарит? Не слишком ли это по-пидорски? И, самое главное: почему, блять, Кир так сильно за это цепляется? — Тебе что-то нужно? — Акумов в очередной раз хмурится, – так ведь и морщины скоро появятся. Нахуя, правда, Курсед об этом беспокоится? Тем не менее, по магу видно, что подобное слегка навязчивое внимание его уже порядком достало. — Я ещё на тебя злюсь, так что постарайся не нарываться. Это намек. У Курседа есть возможность поговорить с ним. Не зацепится за протянутую верёвку только идиот, а Кир, жаждущий отчего-то чужого внимания (да хотя бы объяснений, блять!) – идиотом не был. — Ты же говорил, что не злишься. — Весомое замечание; оно, правда, вряд ли нравится Серёже, раз он вмиг возвращается к чтению своей книжки. Мимо. — Ты идиот. — Акума быстро перелистывает страницу, сосредоточенно пробегаясь взглядом по первым строкам. Курседов невольно задерживает взгляд на слишком уж тонких для мужчины пальцах, сжимающих переплет книги. Почему они такие аккуратные? Тот, что, не пачкал их и не цеплялся за ветки и подобную острую херню? — Злюсь, конечно. Тебе ещё век передо мной грехи отмаливать. — Курсед только усмехается. — А целовал ты меня тоже от большой злости? Попал. В комнате повисает ощутимое (даже, пожалуй, слишком ощутимое) напряжение. Кир почти чувствует, как оно сковывает их тела, и как Серёжа старается незаметно сопротивляться, прийти в себя. Лицо терять сейчас он не хочет, это понятно: минимальное доверие проёбано, и в этом виноват один лишь Курседов. — Ты мне что сейчас конкретно сказать хочешь? — Включил умного, началось... Кир сдерживает усталый вздох. – Что это не по-армейски, и меня за это отпинать стоит? — Курсед хочет закатить глаза. Сейчас эти армейские «понятия» лучше забыть на какое-то время. Всё внимание и мыслительный процесс направлены только на Акуму и его броню с колючками, которые Кир хочет сломать. Принципы, оставшиеся на подкорке, идут вразрез с реальными мыслями. — Нет. Мне понравилось. — Курсед идет ва-банк, тараном в эту броню и нахмуренные брови, не задумываясь. Снова попал. Напряжение рвётся и трескается. Серёжа вновь затихает, и Кир видит, как он медленно откладывает от себя книгу, оставив перед этим в ней закладку. Курседов ощущает, как быстро и резко по нему проползает невнятное смущение; что это, блять, такое? — Ты, типа, голубой? — Акума, кажется, немного отвис, раз смог задать новый вопрос. — Вряд ли. Но ты очень симпатичный. — Продолжает гнуть свою линию и внимательно наблюдать за чужими эмоциями. Теперь трескается не только напряжение, а они оба. Серёжа застывает с выражением чистого удивления на лице, и Кир стремится в этом его скопировать. Видно, совсем мозги поплыли под вечер, раз он несёт полный бред без каких-либо зажимов. — Ты... Ты понимаешь вообще, что говоришь? — Акума вновь пытается вернуть себе самообладание и даже выключает светильник, погружая комнату во мрак. Видно, взглядов и непонятных ответов ему хватило. — Проспись, что-ли... — Кажется, только что сломанная броня снова появляется перед Курседом. Он ловит себя на мысли, что хочет ответить. Хочет сморозить какую-нибудь глупость и втыкать потом, слушая, как его отчитывают. Серёже словно ничего не стоит завестись и начать доказывать свою правоту, так что он, наверное, был бы и не против поучить «попутчика», так и не узнав, ради чего всё это было затеяно. Но говорить нечего. Серёжа уже тихо посапывает, сжимая пальцами край одеяла, и Кир в приятной темноте решается на грубость: встать и подойти поближе. Разглядывать людей во сне ему казалось делом постыдным, ненормальным даже, но Акума не позволил бы подойти к себе. Не сейчас. Не тогда, когда Кир доказал в полной мере, что он хорошего отношения к себе не заслуживает. Акума красивый. Его длинные волосы раскиданы по подушке, он ровно, спокойно дышит; зрачки, разве что, бегают под веками из стороны в сторону. Видит ли он сны? Интересно, о чём они? Поделится ли он этим за завтраком? Акума красивый. Его растянутая футболка, взятая явно специально для сна, неприлично сильно оголяла выраженные ключицы и шею. Кир помнит, как ощущалось чужое тело в руках: лёгкое, твёрдое, но до одури тёплое. Хотелось прижать его к себе и не отпускать, защитить. Тогда он напоминал брошенную в капкане зверушку: она тщетно пытается выбраться, сдирая кожу и мясо с лапы, а в её глазах медленно зарождается смирение. Курседов устраивается на краю чужой кровати. Даже поверить страшно, что он хотел оставить этого человека там в полном одиночестве; что хотел за его счёт обрести мнимую свободу и возможность жить так, как раньше. И что ещё страннее – он смог передумать. Смог оторвать от себя желание жить и положить его к ногам того, кого знает лишь несколько дней. Из мыслей его вытягивает чужой усталый вдох. Серёжа полулежит, опираясь на локти; его взгляд, как и ожидалось, выражает одно лишь недовольство. — Я... эм. — Кир ловит себя на желании оправдаться, но не может ничего придумать: Серёжа словно высасывал из него любую ложь, не позволяя её произнести. — Ты давно не спишь? — Я и не засыпал. — Он цокает. — В чём дело? — Да это... Ничего. — Кир неловко чешет вторую руку. Хочется содрать с себя чёртово смущение и неловкость. — Кошмар приснился. — Ты как ребёнок. — Слышит тихое бурчание в ответ. Курседу нечего ответить. Он сейчас сделал то, за что себя бы точно осудил, но почему-то именно с Акумой все его запреты и тормоза прекратили на какое-то время работать. Не задумывался ведь, когда подошел, сел на край кровати и рассматривал его. — Извини. — Выдыхает как-то совсем неуверенно и быстро. Повисает неловкое молчание. Кир остаётся на своём месте: уходить отчего-то совсем не хочется, – то ли тепло чужого тела удерживает его (в собственной кровати будет явно прохладно) на месте, то ли... хочется ещё посмотреть на спокойное лицо. Оно ведь действительно красивое. — Ну? — Курсед вздрагивает, потому что в такой тишине Акума мог заснуть. Мог, но не уснул. А аргументов так и не появилось. У всех ведь какие-то лимиты. У всех, кроме ебланства Курседа. — Что «ну»? — Отвечает с задержкой. Он снова надеется, что Акума уснет. — Спать иди. — Зря надеется. Хочется остаться. Мысль проскакивает настолько быстро, что Курсед даже не успевает не то что подумать о какой-либо правильности, а в принципе испугаться. — Можно лечь рядом? — Спрашивает, находясь под каким-то аффектом. Снова не думает, снова не успевает проанализировать. Привыкшему к темноте глазу отсутствие света не помеха. Кир замечает очередное удивление в Серёжиных глазах, которое, впрочем, слишком быстро сменяется раздражением. — Ахуел совсем? Нельзя. — Акума его даже слегка пинает. — Иди к себе. — ...Ладно. Ожидаемо. Приходится нехотя, медленно и лениво, подняться и пройти несчастный метр до своей кровати. В одиночестве холодно, пускай и мягко. В одиночестве не хочется. Кажется, он становится слишком сентиментальным. — Блять, да чёрт с тобой. — Кир слышит возню. Слышит, как тихо скрипит чужая кровать и ощущает давление на собственной. Акумов над ним натурально сжалился: что может быть унизительнее? — Двигайся. Теперь они лежат вместе. Серёжа повернут спиной, и он, как оказалось, очень не хочет, чтобы его трогали, раз каждый раз дёргается, пытаясь убрать с себя ладонь навязчивого знакомого. — Какой смысл вместе спать, если ты отворачиваешься? — В край ахуевшие вопросы изо рта сыпаться не перестают, и Кир даже ловит себя на желании закрыть рот чем-нибудь, чтобы больше ничего случайно не произнести. Ещё и Акума в ответ напряжённо молчит, продолжая лежать к нему спиной и не двигаться. Задумался? Курсед бегает взглядом по напряженным лопаткам и плечам, скрытыми за растянутой футболкой, пытается зацепиться за любую интересную деталь, но так и не находит. Футболка всё портит... А лицо, например, открыто и там есть на что посмотреть. — Не надо было к тебе ложиться. — Курсед старается игнорировать нелестные слова. — Несёшь странную... хуйню. — Выругался всё же.— Может мне ещё тебя обнять и в лобик чмокнуть? – яд из Серёжиных слов так и сочится, но злости никакой Курседов не улавливал: лишь лёгкое недопонимание в совокупности с усталостью. Серёжу отчего-то хотелось разглядеть. Как тогда, на кровати, только более детально; вырвать что-то особое из общей картины и подробнее разобрать. Например, тот же нос: у Акумы он крупный, неровный и... Какой-то благородный что ли, – Курседу приходилось для «поручений» запоминать черты лица жертв, и нос был самой выделяющейся частью. Поэтому он может смело сказать, что у Акумы аристократичный нос. Не рассматривал, но почему-то запомнил. Привычка. Почему, правда, она появилась именно сейчас? Акума, видимо поняв ступор напарника, все-таки поворачивается к нему. Курсед тут же приходит в себя, вновь цепляясь за то, что не успел толком рассмотреть. У Серёжи ещë есть маленькая ямка на подбородке. Удивительно! Кир прежде ни у кого не видел подобного. — Задолбал уже смотреть. — Курсед замирает и отводит взгляд, уделяя теперь внимание стене позади. Скучная с непонятными пятнами и трещинами. Краем глаза Кир видит, как Акума наконец-то закрывает глаза и вроде бы даже пытается заснуть. Его длинные волосы падают на лицо... Не мешают ли? Собственная рука невольно тянется поправить. Поправить так, чтобы Акума не открыл глаза и не шелохнулся. У Курседа выходит: и волосы убрать, и коснуться кончиками пальцев лба. У Акумы даже кожа, блять, ровная и мягкая. Чем он пользуется? Спрашивать он, конечно, не будет, – человек перед ним уже спит, – но в голове вопрос задать надо. Возмутиться и не думать про собственные действия... Лучше занять голову ненужным, чем лежать и оценивать свою степень отбитости по шкале от нуля до десяти. Засыпает Курсед не сразу и с трудом: голова всё пытается очиститься, переварить произошедшее. Он медленно проваливается в дрёму, мысленно на это злясь: хочется оказаться во сне поскорее и не страдать то от мучительного желания разглядывать Серёжу, то касаться, то ещё чего хуже делать! Как жаль, что исполнение его желания помешало почувствовать, как расслабленной руки нежно коснулась чужая.

***

Следующий день обещает порадовать теплотой, и речь вовсе не о погоде. Акума как-то быстро всё переварил и словно перестал слишком уж сильно злиться за вчерашнее. Конечно, он продолжает избегать взгляда Кира, но хотя бы разговаривает с ним и спорит, а это уже многого стоит. Завтрак, бессмысленный обмен словами – опять в путь. Кир в очередной раз ловит себя на неожиданной мысли: не интересны ему ни растения, ни деревья; даже бурная речка, которую они пересекают по шаткому мостику, не увлекает своим пускай и бешеным, но красивым движением. Всё это время он, пускай и скрытно, но цепляется за Акумова взглядом: ловит его сосредоточенность и настороженность, ловит ответные слегка раздражённые или просто усталые взгляды. Наверное, он выглядит дебильно и, всё-таки, не слишком-то скрытно, раз ради того, чтобы посмотреть на Серёжу, он раз за разом оборачивается. Пара секунд без взгляда – и его спины неожиданно касаются. Обычно такое касание вызвало бы у него страх и настороженность, но сейчас он лишь слегка недоумевающе оборачивается... И получает по спине вновь, но уже прилично так: даже удивительно, что у хилого Серёжи нашлась такая сила. Одно лишь не меняется – Кир всё так же смотрит с недоумением, но теперь закладывает и причину такого... поступка. — Дебил, у тебя там мусор был. — Проверить нет никакой возможности, поэтому остаётся лишь кивнуть и продолжить путь. — И хватит уже на меня пялиться. Кир пинает рандомный камень, попавший под ногу. — Я на тебя не пялюсь. — Нихуя не убедительно. — Просто проверяю, не отстал ли. Серёжа цокает. — Мне тебя, может, за ручку взять, чтобы не волновался? — Давай. — ...Иди ты. Руку его Акумов не берёт, но идёт теперь рядом: видно, ему очень сложно привыкнуть к такого рода... Шуткам? Словам? Что Кир вообще во всё это закладывает и почему это напало на него так внезапно? Курседов вновь косится на Серёжу. Тот идёт тихо, не сводит взгляда с дороги и всё держится обеими руками за свою сумку. Интересно, тяжёлая? А он ведь не первый день её тащит. Если физическая подготовка страдает, значит, плечи могут начать сильно уставать. — Тебе не тяжело? — Серёжа бросает на него быстрый, едва заинтересованный взгляд. — А что? — Могу понести. — О. — Акума едва заметно улыбается. — Давай. Сумка оказывается не слишком тяжёлой, но на плечо всё равно неприятно давит. И как Акумов с ней справлялся эти несколько дней? Ещё и ни разу не пожаловался, не попросил помощи, хотя, как выяснилось, от неё бы не отказался. Курсед может предположить почему Акума настойчиво таскал свою сумку: во-первых, потому что Кир еблан, и он может все потерять (сам ведь «налегке» двигается), во-вторых, Акума в принципе не доверял ему до этого момента. А в-третьих... Возможно, ждал, пока Курсед проявит такого рода заботу. Хочется, конечно, верить в последнее (из-за этой мысли внутри все странно защекотало), однако по факту – это первые два пункта. Тишина снова с ними. Она не неловкая, просто... Обычная. Иногда, правда, птицы щебечут да листва шелестит из-за ветра. Курсед наслаждается и природой, и тем, что Акума идет рядом с ним, совсем близко и почти касаясь его руки. Он прежде не замечал в себе такого, но ловит себя на мысли, что хочется действительно взять за руку, поделиться теплом или забрать его и снова поразглядывать профиль. Как бы его с такими розовыми соплями не прикончили. Курсед мотает головой, поправляет сумку и отодвигается, чтобы создать побольше пространства между ними.

***

В новом городе всë привычно: и громкость людей, и улицы уже не кажутся такими сложными. Снова проходит какая-то ярмарка, снова куча народу и снова их толкает из стороны в сторону. Акума цепляется за его одежду, потому что потеряться здесь очень легко, и ощутимо поправляет его волосы, когда людей наконец-то стало меньше. Курсед дергается слегка и поворачивается к Акуме с немым вопросом. А тот в привычной манере тушуется и начинает теребить края своих рукавов. — Тебе какую-то хуйню пытались прицепить. — Курсед кивает, забывая о том, что в толпе никто, по факту, его волосы не трогал. Только Акума. Хочется взять за руку. Снова. Курсед сжимает кулаки и настраивает свои остатки мозгов на «работу». Что там у них было? Кажется, снова место встречи в каком-то месте. Правда в каком? — Ты не помнишь, где... — Курсед снова оборачивается и случайно замечает пристальный взгляд Акумы. Его бы это пугало, если бы зелёные глаза были стеклянными, но в них блещется... Что-то. Что-то, что не раздражение и не усталость. — Где что? — Акума промаргивается и возвращает прежнее недовольство. Курсед только усмехается. Стоит ли об этом сказать ему или подождать вечера? — Мужик координаты какие-то давал. Не помню, чë за место. — Акума кивает и достает потрепанный листочек. Это вновь оказывается бар. Сколько им ещë предстоит посетить пабы, чтобы выйти на главного ублюдка? Курсед вздыхает, потому что правда заебало ходить в одни и те же места, и хватает Акуму за запястье: впереди них снова толпа. — Больно, дебил. — Акума вырывается из хватки и также раздраженно берет Курседа за руку. Что-то внутри особенно откликается на такое действие. Ещë бы пальцы переплести, но он уже слишком охуел. Курсед даже не рассматривает заведение (чего он там не видел?). Он, все также держа Акуму за руку, занимает им место и только потом отпускает. Ладонь теперь странно горит. Заказывают они первое попавшееся в меню. Нужно создать видимость обычных посетителей. Серёжа свою сумку забирает обратно, очевидно, из желания вновь уткнуться лицом в книжку. Он уже дошёл больше, чем до половины и, судя по всему, чтением уж очень увлечён, раз не замечает даже сосредоточенного взгляда Кира. Опять. Акумовым сложно не любоваться, в особенности сейчас, когда пробило на какие-то глупые сентиментальности. За руку взять, смотреть, ага! Может ещё поцеловать? Ну уж нет. Курседова аж передёргивает, но словно совсем не от отвращения: телом завладело нечто другое, более коварное и противное. Стыд. Он расползался по конечностям, плотно обхватывал горло, мешая дышать, ну и, конечно, вынуждал опустить голову. Не смотреть. Не показывать свою заинтересованность. Спрятаться в песке и надеяться, что раз он Серёжу не видит, то и Серёжа не видит его. Алкоголь, должно быть, лучший друг для тех, кто хочет отвлечься, и Кир себе его заказывает. Акумов, следуя его примеру, берёт пиво. Мда, этот поход перестал напоминать миссию ещё очень давно; ну, или они уж слишком сильно вжились в роль путешественников, которые так подозрительно перемещаются по городам и сидят в одной и той же сети пабов. Всё это похоже на какую-то несвязную попытку жизни «преподать ему урок»; быстро свести с человеком, показать все прелести привязанности, заставить предать... А потом и застрять в каких-то странных, непохожих на его собственные, мыслях. Никогда ему не хотелось ни с кем спать, никого намеренно трогать; Курседов даже не помнит, когда в последний раз чувствовал тошноту, когда его касался Серёжа. Да, он всё тот же наглый богатей, всё такой же грубый и надменный, но ощущается уже совсем по-другому. Кир видит его неприкрытую заботу, видит его красоту и искренне наслаждается теплом. Даже простое нахождение рядом с Акумовым ощущается так, словно его медленно исцеляют от боли и усталости! Когда мозг начинает неплохо так плыть, хотя Курсед поклялся себе, что напиваться не будет, он замечает краем глаза двух крепких мужиков, которые слишком подозрительно и слишком возмущенно переговариваются. Прислушавшись, Курсед понимает, что те проклинают некого «Робина», который «должен был прийти сюда, но всё проспал и забыл». Кажется, это их клиент. Приятно, конечно, слышать о знакомых личностях и надеяться, что никаких сюрпризов сегодня не будет. В бар кто-то врывается. Кир лениво глядит на нервного паренька примерно его возраста. На Робина не похож... Неужели их двое? Хотя эта теория разваливается на куски сразу, как мужики обращают на него внимание. — Кевин, тут чё забыл? — Робин... Он, видимо, сбежал. — «Кевин» нервно сглатывает, явно видя, как мужики слегка напряглись. — Чёрт... И что нам теперь делать? Босс не обрадуется. — Там... Там уже финальная точка. Солнце. — А. — Один из мужиков пожимает плечами. — Ну тогда париться не о чем. Топай отсюда. Солнце. Кир крутит это слово в голове, глядя на безответственно читающего книгу Акумова. Он игнорирует всё вокруг, разве так вообще можно? Ну, во всяком случае есть надежда, что его могучий мозг решит эту, судя по всему, несложную загадку. Из паба они выходят уже в полную темноту. Улица освещается одним лишь светом из окон, и они оба, слегка шатаясь, принимаются искать гостиницу. День сегодня был не слишком трудный, но не в плане размышлений: Кир почти физически ощущает, как голова кипит от количества забитой в неё насильно информации. И ещё от алкоголя. Тайные мысли грозились выйти наружу под его влиянием, но Курседов активно сопротивлялся. Нельзя ему так сильно позориться. — А ты целовался когда-нибудь? ...Ну, или можно. Комнату они сняли узкую, с почти вплотную стоящими кроватями, поэтому и смотреть на удивлённого Акумова не составляло никакого труда. — Конечно. — Он, как и в прошлый раз, довольно быстро приходит в себя. — И как это? — Да никак. Выглядит так, словно от него просто отмахнулись, как от навязчивого животного. Кир вновь ощущает себя странно: хочется влезть, надоесть, но что-нибудь понять. Или намекнуть так, чтобы куда-нибудь всё сдвинулось, упало домино и родилась какая-нибудь абсолютно случайная ситуация. — Нормально ответь. Акумов откладывает книгу. Курседов уже думал, что он выключит свет и ляжет спать, но неожиданно получил внимательный, слегка уставший взгляд в ответ на свою недо-просьбу. — Не знаю, что ты хочешь услышать, но никаких бабочек и цветочков не будет. — Кир понятия не имеет, о чём Серёжа говорит, но всё равно внимательно слушает. — Просто губами люди касаются. Ну и ещё что-то там... Но я понятия не имею, как такое объяснить. Исчерпывающе. Хотелось поблагодарить за ответ и лечь спать, но его прервало неожиданное желание. А что будет если он по чистой случайности, совершенно не специально, абсолютно нечаянно решит предложить? Что сделает Акумов? Назовёт ли его дураком, отвернётся, ляжет спать? А, может, он и согласится... Он, вроде, планировал не позориться. — Хочешь, поцелуемся? Мир на этот раз не замолчал и не схлопнулся. И Серёжа завис лишь на долю секунды. Кир словно в замедленной съёмке наблюдает, как он откладывает одеяло в сторону и перемещается на его кровать, сверкая теперь уже чёткой решимостью во взгляде. Пиздец. Сука. Блять! — Сам хотел, а выглядишь так, будто тебя убьют сейчас. – Серёжа говорит настолько вылизанно-ласково, что похоже на издёвку. Курседов слегка задыхается от почти невесомого возмущения, когда быстро садится на кровати, и задыхается вновь, когда чувствует чужую руку на своём плече. — Я думал, что ты по-другому отреагируешь. — Честно говорит Кир, стараясь не обращать внимание на то, что Серёжа спешно двигается ближе к нему. — Я пьяный. Слегка переборщил с градусом. Касание. Лёгкое, почти невесомое, по-детски невинное; Кир ощущает себя так, словно стоит на ромашковом поле и его точно так же целует понравившаяся девочка, сжимающая между пальцев цветок с чётким «любит». Серёжа, разве что, не девочка; он, несмотря на свою нежность, с силой сжимает плечо Курседова и, кажется, сам пытается смириться с тем, что сейчас происходит. Кир ощущает, как вспыхивает его тело и он сам; чувствует дикое желание коснуться самому... И касается. Можно ведь! Позволяют! Серёжа очень красиво смотрится на пушистом одеяле. Слегка растрёпанный, в своей растянутой футболке со слегка задранным краем, так и приглашает коснуться; и Кир не отказывает, ведёт по бледной коже пальцами, оглаживает, немного давит. Акумов смотрит на него слегка поплывшим взглядом: влияние алкоголя? Ну, не Киру, успевшему тоже глотнуть лишнего, выёбываться. Тихий вздох разрезает тишину. Тело под ним покрыто мурашками и слегка дрожит, а сам Акумов, глядящий не то с испугом, не то со смущением, нервно сглатывает: видно по быстро дёрнувшемуся кадыку. — Что это... — Вырвалось. — Спешит перебить он. Губы горят. Горит ладонь, которой он медленно оглаживает чужое тело, словно наслаждаясь каждым его сантиметром. Поцелуи, должно быть, и он не слишком-то понял: всё случилось как-то быстро, сумбурно и очень-очень волнительно. Во второй раз... Во второй раз ведь будет проще? А второго раза не будет. Видимо, Серёжина адекватность решила взять управление на себя, раз он, стоило Киру потянуться, быстро закрыл ему рот своей ладонью. — Что? — Я не могу так. — Акумов прячет от него глаза. — Это ужасно пошло. — Я в трусы тебе не полезу. — «Не сейчас» – промелькивает в голове, и от этой мысли становится реально страшно. — Я не про эту пошлость, идиот. — Серёжа поправляет сбитую футболку, словно показывая, что на этом всё и закончится. — Надеюсь, ты доволен тем, что узнал, и больше таких вопросов ко мне не будет. Кир ловит себя на мысли, что уже нихуя в поведении Акумова не понимает. — Пошлость разная бывает? Серёжа тяжело вздыхает. Ну блять! — Я про то, что это неправильно. И мне не хочется. — Вообще нихуя не понимаю, если честно. — Курседу бы злиться, только вот поцелуй совсем сбил с мыслей. Абсолютно каждой. — Ладно... Короче. — Серёжа медленно из-под него выползает и тоже садится. — Я не знаю, как к тебе относиться. И не хочу заниматься такими вещами до тех пор, пока не узнаю. Доходчиво? Кир ответил «да», пускай и не понимает. Не понимает, что за вещи и почему Серёжа так о них парится. Должно быть, это влияние алкоголя или его персональный дебилизм. Но повторить явно хочется. Чувство и желание, которое для него незнакомы, прямо-таки сподвигают пересесть к Акуме на кровать, куда он уже успел смыться, и потрогать: бока, снова изучить пальцами лицо и украсть ещё один тихий вздох. Понять по Акуме, нравится ли ему то, что произошло, сложно. Вроде и соглашается на его дебильные просьбы (на которые нормальный человек ещё двести раз подумает), а вроде и упирается, убегает и прячется. Курсед запутался. Ему не нравится это подвешенное нечто между ними. Но Акума еще не разобрался. Наверное, нужно проявить терпение и подождать. Курсед побитой собакой смотрит на чужую спину, пытаясь хотя бы мысленно дойти до ответов. Однако сегодняшнее потрясение и эмоций (они, оказывается, отнимают слишком сил) заставляют его провалиться в сон со странной нежностью в груди. Что-то он совсем раскис.

***

Сегодня настал день икс, – они, наконец-то, нашли последний пазл в этой закрученной и хитровыебанной схеме. Курсед с самого утра держит в голове слово «солнце» и пытается самостоятельно понять, какое место это может быть. В голову ничего дельного не идет (возможно потому, что он продолжает посматривать в сторону Акумы, по-странному залипая), даже предположений нет. «Солнцем» может быть холм, отдельная и секретная территория, а может и вообще место в лесу. Курсед вроде не глупый, понимает, что расстояние здесь явно недалекое. Только вот на что ориентироваться? — Смотри не упади лицом в тарелку. — Курсед дергает головой и поднимает взгляд на Акуму. Тот даже от своей ультраинтересной книги оторвался, чтобы сказать, что он дебил (в тоне так и проскальзывает это привычное обзывательство). — О чем задумался? — Курсед бровь вопросительно поднимает, так и не коснувшись еды. Почему тому не плевать на его раздумья? О тебе, так и хочется сказать Курседу, заебал уже меня. Но вовремя прикусывает язык. — Пытаюсь понять, про какое «Солнце» вчера говорили. — Акума откладывает книгу и задумывается, – тот слишком забавно корчит лицо. Акума думает, Курсед тоже. — Нет предположений? — Спрашивает через время тихо, боясь спугнуть чужой мысленный поток. — Я могу покопаться в документах, может что-то и найдется. Но мне это кажется чем-то смутно знакомым... — Курсед кивает и все-таки притрагивается к почти остывшему омлету. Думать на голодный желудок вредно.

***

После завтрака они «расстаются»: Акумов идет в сторону местной полиции, чтобы покапаться в тех самых документах (про группировку те точно в курсе), а Курсед... Курсед решает прогуляться по городу и вне его пределов. Его сентиментальность должна как можно быстрее исчезнуть, у них на носу встреча с главарём и каждый неправильный шаг стоит жизни. За городом все звуки моментально исчезают. Курсед погружается в эту тишину и начинает слышать не только свое сердцебиение, но и дыхание. Оглушает. Погружает его в какой-то вакуум. Курсед внезапно вспоминает, как еще совсем зелёным чуть не утонул, когда бежал от местного продавца. Кушать тогда хотелось, а он не доверял ему денег. Пришлось применить особые меры. Он тогда бежал так быстро, как только мог, не оглядываясь и не останавливаясь. Может поэтому он в какой-то момент не увидел обрыв, с которого после кубарем покатился вниз прямо в местное озеро. И спасла его тогда мимо проходящая женщина. Если бы не она, возможно Курсед бы так и погиб, захлебнувшись водой. Сбоку слышится шорох. Курсед тут же поворачивает голову и мышкой подходит к кустам. Как оказывается, это Центикор. Курсед таких существ с огромными рогами и очень гибкой шеей часто видел. То, как они резко поворачивают свою морду, выглядит пугающим. И справится с ними сложно, но можно. А ещё такие существа любят находить различные блестящие вещи (будь то драгоценные камни, то серебрянная посуда) и шастать в тех местах, через которые Курсед обычно пробирается на чужую территорию. Самые проблемные существа, потому что если найдут, то будут защищать как собственных дитёнышей. Возможно Кир бы и не трогал Центикора, но что-то между его рогов настолько соблазнительно блестело, что взгляд сам по себе цеплялся за это. Курсед подходит ближе и замечает камень, переливающийся красивым зелёным цветом. Глаза Акумы, проскакивает мысль в голове, и Курсед, не успев придумать, как именно украсть его, сбивает существо с копыт. Осторожно подковырять ножом удается не с первого и второго раза: Центрикор толкает его своими рогами в сторону, озлобленно рыча. — Блять. — Курсед слизывает кровь, потекшую с носа (неплохо он так приложился), и успевает уйти в сторону. Центрикор прыгает на него, бодается и пытается укусить. Хватка у них что надо. Курсед делает пару ощутимых порезов на шее и рогах существа, и пока оно воет, – вся сила Центрикора в его рогах, – подбегает к камню. Тот вблизи ещё красивее. Курседов почти залипает. Приходится переходить на очень быстрый бег. Центрикор может очень легко догнать, особенно когда в руках блестит красивая вещь, потому камень отправляется в карман. Курсед почти задыхается, но вовремя прячется за воротами города. Центрикор рычит на них, но заходить почему-то не хочет. Топчется несколько раз, бьет рогами ворота и убегает. Курсед выдыхает и только сейчас чувствует боль в районе рёбер. Похуй. Он достал красивый камень, который он отдаст Акуме. Хочется сделать приятно, увидеть смущение и бегающий взгляд. Акуму он находит на скамейке недалеко от полицейского штаба. Курсед шумно шмыгает кровью и вытирает ее рукавом кофты. Удивленное лицо - первое, что он замечает, когда подходит к Акумову. Проблескивающиеся в зелёных глазах волнение - второе. Курсед усмехается и почему-то чувствует волнение. — С кем ты опять успел подраться? — Ворчание Акумы звучит слишком смешно. Ещё и брови так хмурит недовольно. — Да неважно, я тебе тут это... принес. Держи. — И достает из кармана добытый камень. В красивых руках Акумы тот начинает блестеть ярче. Курсед теперь может законно залипнуть на это и не получить в рёбра. — Ебать, как красиво. Переводит взгляд на Акумова и видит то, что хотел, – смущение. Тот, конечно, вздыхает устало и будто бы злобно, но это точно напускное. Пальцы, осторожно перебирающие острые грани показывают истинные эмоции. — И правда красиво. — Говорит Акума тихо, также залипая на рисунок на камне. — Спасибо. — И снова говорит так тихо, что почти не слышно. Курсед бы хотел вчерашний поцелуй, за свою работу так сказать, но это тоже хорошо. — Где добыл? — Да я там... прогуливался и... — Курсед прерывается, чувствуя на своих губах чужие. Снова легкое прикосновение. Прямо как вчера. Сердце предательски начинает биться быстрее, а в груди щекотать. Он смотрит на Акуму немного удивленно, а тот ощутимо бьет по плечу и быстро отворачивается, словно нашёл что-то интересное в рандомном кусте; и Кир пускай и идиот, но идиот не такой, чтобы поверить, будто этот интерес не наигран. — Что, уже что-то надумал, или просто остановиться не можешь? Серёжа смотрит на него очень неодобрительно. Ещё бы, мало кто ожидает в ответ на такое действие услышать насмешку. — Это же обычное касание. Скажи ещё, что всё обдумать нужно перед тем, как просто за плечо тебя потрясти. — Он недовольно вздыхает. Кажется, никакой день не пройдёт без его попытки отчитать Кира. — И ты забыл, как вчера сам полез... — Блять, ладно, всё. — Перебивает Кир, резво поднимая руки в жесте «сдаюсь». — Извини. Удивительно, но победная улыбка Акумы совсем не бесит: её наоборот хочется закрепить в памяти надолго, чтобы уже потом, в моменты разлуки, вспоминать и греться о необъяснимый источник огня. Наверное, он влип. Но это совсем не кажется страшным: рядом с Серёжей он отчего-то не боится боли; в том ли дело, что и сейчас она исчезла полностью явно по чужой воле?