Sangre y estrellas

Ничем не запоминающееся утро. Завтрак кажется почти безвкусным. Привычно занести что-нибудь ленивому Серёже, который в очередной раз решил отлежаться в кровати, пока Курседу снова не сидится в прохладной комнате. Всего за сутки словно была создана новая модель дня, которой он уже начал покорно действовать, и не думая отклоняться. Акума слегка благодарно улыбается и опять о чём-то шутит, кусая яблоко. Неинтересно. Бесит. Но Курсед зачем-то выдавливает из себя подобие улыбки. Каменистая, кое-где кривая и похожая на все остальные дорога. Повозки противно скрипят то из-за камней под колесами, то из-за ям, то из-за собственной хлипкой конструкции. Ещё и Серёжа необычно активный сегодня: рассказывает что-то, смеётся... Что, день какой-то особый? Задавать вопрос вслух не хочется. И отвечать, если честно, тоже. Неинтересно. Бесит. Снова бар, снова записка, снова чужой пиздёж под ухо, и Кир ловит себя на раздражении в который раз. Что же с ним случилось? Это звезда-возможность исказила его сознание, вынуждая злиться на всё подряд, или причина в другом? На попытку ответить самому себе на вопрос появляется злость. Снова. Сколько уже раз за полдня он злился? Может, всё его раздражение это попытка скрыть истинные эмоции? Одиночество, которое точно его ждет после убийства главаря, ничтожность и буквально отсутствие возможности заглушить, подавить эту гнилую кашу привычным способом. Курсед явно не сможет вернуться к обычному, почти родному; к тому, к чему он привык. Ещё и его действия теперь под контролем этих шавок, которые чуть что – и отследят его. Тогда казни точно не избежать, и либо его бездыханное тело будет висеть где-то в центре улицы с другими, такими же «пропащими», либо птицы и личинки будут разъедать его отрубленную голову под палящим солнцем. Выбор невелик. Но ведь и помирать так рано не хочется... Работа с государством позволило ему побыть человеком. И еду попробовал другую, и одежду примерил - новую и явно дорогую, о которой наверняка мечтают такие же бедняки, как он. Его жизнь стала явно лучше. Но какой ценой? Ценой собственной свободы? Принципов? Тогда как жизнь могла стать лучше? Он, по сути, прислуживает тем, кого ненавидит. Помогает тем, кого всегда избегал. Защищает и слушается тех, на кого плевался. Курсед просто пешка, попавшаяся в ловушку из-за тупой попытки совладать с собственными тараканами. Его жизнь зависит от настоящих кретинов, которым лишь бы сидеть на жопе ровно и ничего не делать, пока их работу и задачи выполняют такие как Курсед. Бесит. Взгляд невольно падает на Акумова, довольного и с иголочки одетого. В других обстоятельствах они бы никогда не познакомились, никогда бы не ночевали под одной крышей и никогда бы не разговаривали. Но если бы судьба распорядилась по-своему и решила всё-таки столкнуть их, то подобный сценарий был бы очень печальным: Курсед бы просто убивал таких, как Акумов. Сначала бы проникался чужой обиде (явно ведь у него есть недоброжелатели и завистники), а после решал, как бы поиздеваться на этот раз. Но в голове почему-то пусто. Курсед не хочет убивать мага (даже способов убийства нет), как минимум потому, что они общаются. Между ними уже есть слабая, но связь: они что-то вроде знакомых (если не учитывать контекст), а знакомых Курсед не трогает, - зачем, если они ничего тебе плохого не сделали? Однако место, где именно Акумов работает и на кого, всё равно будто бы невольно вызывает горечь на языке. Курсед и хочет и не хочет видеть это смазливое лицо весь день. Хочет и не хочет вступать с ним в дискуссии. Хочет и не хочет идти сейчас с ним по заросшей тропинке и слышать слегка сбитое (наверняка «принцесса» не привыкла ходить так долго на своих двух) дыхание. Курсед хочет и не хочет прислуживать государству, охранникам, магу, Серёже. Он хочет быть независимым, свободным. Но в этой свободе он пропадет, она поглотит его, не успеет Курсед моргнуть. Ему нельзя оставаться одному, наедине с собственной головой и мыслями. Он будет просто телом, которое шляется по местам и пачкает руки в крови. Которое скучающим взглядом будет смотреть в напуганные, стеклянные глаза и раздражённо сбрасывать отрубленную конечность, потому что портит единственную одежду и мешает. Он будет существовать просто потому что. Может... Присоединиться к Кресту ночи? Они, судя по недавно подслушанному разговору, явно в курсе, кто он такой и что он умеет, тем более, с ним хотели связаться. Но, кажется, Курсед был немного занят делами в тюрьме. — Что-то не так? — Подаёт голос маг, будто бы ему действительно не плевать на необычно молчаливого Курседа. Ещё и смотрит так невинно, с проскакивающим в больших зелёных глазах волнением... Курсед мотает головой и переводит взгляд на кривое и засохшее дерево. Оно стоит в центре, на голом участке леса, пока остальные растут в парах шагах от него. Сторонятся. Не принимают. — Забей, просто задумался. — Выходит грубовато, но сегодня в принципе он грубый и колючий. Жизнь ебаная, его положение – ебаное и Акумов – ебаный. Почему он с ним работает? Почему помогает именно ему? Акумов перестаёт пялиться на него, будто почуствовал, что ещё немного и Курсед может взроваться, и переводит взгляд на свою обувь, дорогущую и почему-то слишком блестящую, они ведь по грязи ходили. Курсед хочет испачкать их, испортить эту «идеальную» картинку, просто потому что. Бесит и всё. В кустах что-то (или кто-то?) странно сильно шуршит. Курсед тут же отвлекается на звук и настороженно замирает, пытаясь вслушаться. Акумов рядом тоже стихает, почти дышать перестает, но сильно делу это не помогает. И снова этот тупой взгляд с немым вопросом. Будто Кир, блять, знает, кому они могли понадобиться! Им нужно проверить... Или они покажутся сами. Трое довольно крепких парней, и единственное, что цепляет в них –это чёрная, узорчатая ткань на лице. Их взгляды – дикие и явно враждебно настроенные. Курсед продолжает неподвижно стоять и моргать. Кто это и почему вокруг столько злых существ и людей? Куда вообще смотрят власти? — Блять... Это что, он? — Курседов слышит тихий шёпот со стороны мужчин. Один из них пучит глаза, видно, узнал, и это даже льстит; но, судя по тому, что движение в их сторону не прекратилось, они явно в опасности. Кир слегка кивает стоящему в стороне Серёже. Маг явно должен понять его жест и приготовиться: с одним противником им было сложно справиться, а с тремя совсем не глупыми людими – тем более. Серёжа, благо, его намёк понимает и слегка отходит в сторону. — Что, думаешь, потянешь нас всех, малыш? — Кир сказал бы «нет», но настрой для победы будет уж слишком унылым. Акумов должен ему помочь, просто, блять, обязан разделить их всех, чтобы Курседову было проще разбираться. — Ты же только жирдяев богатых убиваешь, которые никак ответить не могут. И что, куда ты идёшь, м? Неужели... — Кончай пиздеть уже, Джим. — Третий, самый большой из них, нетерпеливо толкает обоих. — Разберёмся с ними по-быстрому. — Как скажешь. Холодное оружие – главный враг Курседа. Револьверы на втором месте потому, что против него их никогда не пытались использовать. Все втроём, конечно, сразу накинулись на самую опасную жертву, чтобы неженку оставить напоследок; только вот они не учли, что эта самая неженка будет путать им ноги, отталкивать подальше, замедлять и лечить Кира одновременно. Бог его знает, с какой скоростью в его голове произносятся нужные заклинания и как он вообще их помнит, но делал он всё действительно очень даже хорошо. Он внимательно следил за ходом своеобразной драки, подавал сигналы в духе криков «давай» и Кир, прежде уворачивавшийся от града ударов со всех сторон, совершал резкий выпад, перерезая врагу глотку. Конечно, несколько раз он оступился: схватил пулю в череп, нож куда-то в печень, нищий удар ниже пояса, но всё это осталось в конце концов не более, чем простой заминкой. Противник остался один: самый сосредоточенный, уже привыкший к тому, что его отгоняют на безопасное расстояние. Он крутил в руке револьвер, шагал в сторону Кира, пытающего то подобраться, то отступить; прятал за рукой свою шею и, когда получалось, отвешивал нападавшему ловкие удары, на долю секунды выбивавшие из сознания. Совсем скоро он равняется с Серёжей: тот тяжело дышит, быстро сглатывает и вновь взмахивает руками, отгоняя мужчину. Вот дрянь! — Устал, родной? — насмешку Кир, как обычно, игнорирует. — Ну полежи, полежи... Как оказалось, говорили не ему. Вообще не ему. Уродское самолюбие не дало понять сути вещей; и сейчас оно, затуманившее сознание более, чем на секунду, не позволило увидеть, как патрон разрывает скоростью воздух и прилетает... ...Кир не смотрел. Он видел в этом шанс: мужчине понадобится время, чтобы выстрелить вновь, а ему – лишь два шага до заветной победы. — Допизделся? — Курседов не может не улыбнуться тому, как постепенно угасает жизнь в чужих глазах. Он давит слегка сильнее, прокручивая нож под рёбрами, и почти чётко ощущает, как собственное дыхание становится тише: он ждёт ответа. Он хочет ответа, вместо хруста костей. — Колдун твой... Скоро допиздится. — Мужчина хрипит: тяжёлое тело и ноги держать, видимо, нет сил, поэтому он, легко соскользнув с ножа, падает на землю. — Сейчас... Сейчас наши придут... И вам обоим конец. Смешно. — Кир... Курседов наконец разворачивается и видит, что Акума осел на землю. На его усталом лице отразилась ещё и яркая боль; взгляд ниже – плотно сжатое пальцами колено кровило, капая на землю, руки слегка тряслись, а неловкая поза лишь подтверждала, что он упал. Идти, значит, вряд ли сможет. — Исцели себя и пойдём отсюда. — Кир спешно подходит к Акумову. — Я... Я не могу. — Серёжа поднимает на него взгляд: жалкая боль расцветает в больших зелёных глазах. — У меня бинты были... В сумке. Сможешь как-нибудь перемотать пока?.. Кир замирает. Слова о том, что совсем скоро тут будет куча людей, его совсем не радовали; не радовал и Акума, быстро ставший ношей, а не защитником. Да их двоих тут просто нахуй убьют! И закончится миссия, закончатся все мечты... А он так и не начнёт жить по-настоящему. Просто умрёт. И умрёт рабом. Сама судьба тянет к нему свои руки. Он знает, куда дальше идти, знает, как связаться с людьми, способными обеспечить ему нормальную, привычную жизнь. Они будут относиться к нему иначе, будут позволять выражать себя так, как он привык; не будут душнить и ебать мозг. Он останется инструментом по своей воле, но инструментом важным, уважаемым... И ради того, чтобы всё это случилось, нужно просто уйти. Не станет какого-нибудь богатого сыночка, повёрнутого на лечении людей. Не сбудется его наивная, глупая мечта. Ну и пусть! Даже думать тут не нужно. Курседов, мельком пробежавшись по такому же затихшему Акуме взглядом, смело шагает вперёд: навстречу своему будущему и прочь от того, кто осознанно и неосознанно пытался отмыть его от прошлого. Он слышит тихое недоумение, слышит, как его зовут, и старается на это никак не реагировать, постепенно отдаляясь от места драки. Совсем скоро тут уже будут другие люди, и они разберутся с Серёжей Акумовым быстро. Возможно, даже не оставят его мучаться от кровопотери и милосердно пристрелят сразу же. А, может, он пристрелит себя сам, едва завидев людей, потенциально способных измучать его... Необычно громкий голос всё-таки вынуждает его повернуться; даже с расстояния в пятнадцать метров он способен уловить весь спектр непонимания в чужом взгляде. Серёжа напуган, он дрожит, даже слегка косится в сторону; продолжает сжимать своё ранение, сглатывает и пытается что-то сказать, но горло словно сковало подступающими слезами. – ...Какого хуя ты делаешь? Безразличие словно раскалывается. Кир вновь отворачивается и слегка ускоряет шаг. Будущее, явно в нём разочаровавшись, прячет свои белоснежные ладони, и Курседов пытается стать достойным вновь, с новыми силами прогрызая себе путь вперёд. Но с каждым шагом идти дальше становится тяжелее. Очередное проклятие, наложенное в качестве «защиты» или его собственная совесть решила зайти в гости? Она же и приносит в своей корзинке для пикника все грязные, отвратные воспоминания, отражавшие Кира: вот Акума успокаивает его после истерики объятиями, вот Акума с ним откровенничает, вот Акума смотрит с таким беспокойством и страхом, словно на его глазах умирает младенец. Омерзительно. Ужасно. Хватит! Кир останавливается. Место драки исчезло за деревьями, он больше ничего не видит и не слышит, но голова раз за разом относила на ту грязную дорогу, теперь ещё и покрытую кровью. И Серёжа там, абсолютно одинокий среди трупов, бьётся в истерике, не зная, что ему делать. Должно быть, он успел разочароваться в Кире из-за его предательства. Должно быть, он пытается помочь себе сам, перематывая колено (как бесполезно!) дрожащими пальцами. Но он точно не сдался. Он хочет жить. Хочет жить так же, как и Курсед. Кир материт себя, но он идёт назад. Почти срывается на бег, бьётся рукой о дерево, напряжённо сглатывает: чем он, блять, думал, оставляя Акумова там совсем одного? — Ты можешь обхватить меня за шею? — Подбегает и не слышит своего сбитого из-за бега дыхания и сердцебиения: он прислушивается только к магу. Серёжа поднимает на него взгляд. На запыхавшегося, такого же слегка напуганого; но Кир словно не ощущает за это стыда. Он тонет в чужом смирении, в растворённой в огромных зрачках обиде и ненависти... Видимо, Акума уже начинает отключаться от этого мира. А ведь всего три минуты прошло! — ...Могу. — Хрипит, потому что сил уже, кажется, нет и ослабшими руками послушно повисает на нём. Серёжа почти ничего не весит даже со своей блядской сумкой. Он расслаблен, мёртвым грузом лежит в руках Кира и не реагирует вообще ни на что, тупо глядя и изредка моргая; но он продолжает нехило так дрожать и вздыхать от боли раз в секунд пятнадцать. Случайная поляна с мягкой травой становится их пристанищем ненадолго. Кир устраивает Серёжу у огромного камня, заставляя принять полусидячее положение, и садится на корточки рядом. — В колено попало? — Курсед не понимает, кивает ли Акумов или просто вздрагивает, но движется ближе, когда видит, что прилично дрожащие пальцы наконец обнажают рану. Патрона совсем не видно: блять, видимо, глубоко зашёл! — Придётся... Придётся потерпеть. Может быть неприятно. При первой попытке вытащить Курсед чувствует, как тело пронзает внезапная боль. Точно. Магия для защиты. — Потерпи немного, я попытаюсь побыстрее её вытащить. — Говорит негромко, чтобы... Успокоить? Облегчить боль? Неважно. Сейчас у него главная задача – избавиться от пули и не помереть в процессе. Снова тянет, снова боль, но Курсед не останавливается. Физическая боль – самое низшее, что может испытывать человек. — Не сильно больно? — Спрашивает зачем-то и пытается по чужому выражению лица понять, насколько тому неприятно. Курседу вот больно. Очень. Но лицо сохраняет отстраненным (или пытается не так сильно жмуриться, потому что боль, сука такая, чувствуется не в одном месте, а по всему телу!). Пальцы из-за крови, тёмно-красной, почти чёрной, предательски скользят, не давая нормально схватить пулю. Курсед сжимает чужое бедро, потому что Акума снова подает признаки жизни и шипит едва слышно. Он как в бреду шепчет извинения и уверяет, что осталось немного. Когда между пальцев наконец оказывается пуля, Курсед кидает её куда-то в кусты и берет бинты. Картина, конечно, зрелищная: кровь окрасила всё колено, дыра от пули, которая уже затягивается, выглядит не очень, да и собственные руки отчего-то навевают воспоминания; относят в то время, когда Курсед впервые увидел на ладонях не свою кровь. — Нормально? — Снова лицо Акумы почти ничего не выражает, хотя Курсед видит в зеленых глазах ожидаемое разочарование. Да, поступил некрасиво, он обязательно об этом подумает, но не тогда, когда им нужно как можно быстрее покинуть это место, иначе к ним придет ещë орава таких же заряженных. — Не болит? Давай я помогу. — Норм всë. — Бурчит Акума, поднимаясь с земли. Он всё ещё подрагивает и откровенно хромает, когда отходит: бежать точно не сможет. Но самое забавное, что только Курсед выглядит слишком озабоченным его состоянием. Ещё два шага – и чужая походка внезапно выравнивается. Вылечил себя, конечно... И сразу после этого уходит вперед, всем видом показывая, что колено больше не болит и не отнимает силы, пока Курсед плетётся следом и чувствует странное желание помочь: остатки совести теперь мучают его. — Точно? Может, помочь дойти? — Курсед забывает о том, что маг вылечил не только свое колено, но и его самого, – в теле нет той ноющей боли от синяков и ударов. Акумов же отмахивается и ускоряет шаг. Серёжа очевидно обижен на него. Возможно, он бы и не соглашался и вообще послал бы Курседа куда подальше, но ведь это вынужденно. У Акумова было только два выбора: умереть от рук группировки либо принять своеобразную помощь от Курседа, который до этого некрасиво кинул его. Всё же, он ещё слишком молод, чтобы трагично погибнуть никем в забытом Богом месте. И Курсед понимает его, злобу или обиду в ответ не держит, знает, что уебан. Но ведь исправился: вернулся к нему и «вылечил» колено, а это уже неплохой результат для него. Такое чувство, как сострадание или переживание за другого давно атрофировались. Ему не к кому было такое испытывать. Всегда один, всегда сам по себе... Сейчас уже не тот период. Сейчас с ним Акума, на которого очевидно не плевать. И к этому неравнодушию Курсед ещë не знает, как относится. Странно всë. Новый населённый пункт, бар с ужином. Акума вновь заказывает себе пиво, и под слегка неодобрительный взгляд Курседова его хлещет. — Мордой в тарелку упади. Мне твоя жалость даром не сдалась. — И, вдобавок, видимо, чтобы точно отстал от него, пинает под столом; неплохо так, причём. Кир даже вздрагивает, послушно опуская взгляд в своё блюдо. Мясо выглядело откровенно симпатично, а на вкус было ещё лучше! Сочетание с каким-то соусом и бабским салатом придавало какой-то свой, особый оттенок блюду; как что-то родное и домашнее, но, в то же время, недостижимое. Нужно будет вычитать из меню подробнее про него и попробовать как-нибудь вновь. В будущем. Серёжа взял себе штрудель, который они разделили пару дней назад, и медленно ел, пальцами параллельно переворачивая страницы своей книжки. Удивительно, как он успевал чередовать всё это с поглощением пива, но справлялся вполне неплохо; должно быть, живот такой микс не оценит, но ему ли судить? Акумов выглядит отстранённым. Он так же флегматично забирает свою книгу, оплачивает счёт и, дождавшись Кира, идёт искать гостиницу. За день оба прилично устали, даже пережили откровенное ублюдство, о котором, они, кажется, и не собирались поговорить. Ну, Серёжа уж точно не собирался, раз сейчас он не произносил ни слова. Даже не смотрел. Ужасно. Кир цепляется взглядом за какую-то малоосвещённую аллею с кучей лавочек. Типа романтичное место для парочек, должно быть, но сейчас – как предлог для начала разговора. Весь остаток дня в Кире копилось едкое чувство вины, и оно очень хотело выйти наружу. Хотя бы так. Он надеется, что маг поймет его, потому что разговаривать, всерьёз и без шуток, он не умел. — Пойдём туда? — Кир даже не предлагает, а откровенно тащит слегка удивлённого Серёжу, который, впрочем, даже не сопротивляется. Смирился или просто делает всё, чтобы от него отстали? — ...Ладно, только отпусти меня. — Курсед послушно отпускает, но «удерживает взглядом». Вдруг Акумов поймет, что его идея – полная хуйня и не стоит тратить на неё время? Место оказалось воистину красивым. Листья изредка падали с тихо шуршащих деревьев, с ветки на ветку перепрыгивали ещё не спящие птицы, а фонари, освещающие аллею блёкло, чтобы глаза не резало, придавали особую атмосферу. В действительности романтика, но они-то тут не ради этого. — Послушай, — Кир прокашливается, прежде чем продолжить. – Серёж, я поступил как урод ебаный. Акума поднимает на него взгляд. — Я не злюсь. Всё нормально. — Всё то же сухое безразличие. — Нет, всё нихуя не нормально. — Разговаривать, открывать себя, как оказалось, пиздецки сложно; и он не знает что добавить, пока Акумов словно по сценарию действует: он останавливается и со своей старой надменностью продолжает говорить. — Я прекрасно понимаю твой поступок. Ты, всё же, преступник, и наивно было полагать, что тебя что-то изменит. — Серёжа пожимает плечами, а у Кира словно сердце кровью обливается. Нет, ему просто необходимо знать правду! — Не оправдывайся. Когда мы со всем этим покончим, тебе больше не придётся видеть мою «фокусническую» рожу. — Когда мы со всем этим покончим, мне просто, блять, будет некуда идти. Сквозь тонну безразличия наконец проклёвывается нотка интереса. — ...Да. Некуда. — Броня раскалывается, и Серёжа неловко отводит взгляд. Надо действовать! — Серёж. Мне было очень ебано, когда я понял, что после всей этой хуйни моя жизнь просто закончится. — Откровенничать сложно: Курседов боится таящейся в тени опасности, но Акумов не станет нападать. Он уж точно не такой. — Я ничего не умею, даже, блять, карту читать. У меня нет дома и нет семьи. Мне некуда пойти. И я подумал... блять. — Хочется самого себя за это как следует ударить. — И я подумал, что так будет лучше. Что моя жизнь ценнее твоей... И что сейчас ты умрёшь, а я пойду и заживу так, как раньше жил. Потому что умею только так. — Мог бы и скрыть, мог бы недоговорить, мог бы вообще перевести тему и отшутиться, но с внимательно слушающим Серёжей словно нельзя быть таким. Нельзя умалчивать, отвлекаться на вещи, не относящиеся к теме разговора, или закрываться. Единственное, что можно: быть честным и говорить о своих заёбах вслух. — Но когда я понял, что ты там просто умрёшь... Я вернулся. Ты не заслужил этого. Ни смерти, ни такое уебище рядом. — Мне... Мне что сейчас сделать? Пожалеть твою ебаную жизнь или что? — Серёжа говорит себе под нос и словно отказывается на него смотреть. Видно, и его врасплох застали внезапные откровения. — Или начать тебя оправдывать? Я не понимаю. — Не надо меня оправдывать. Я этого не заслуживаю. — Тирада о самоненависти слегка затянулась. Пора бы заканчивать. — В общем, я хотел сказать, что... — Как раз в самый важный момент слова отказались посещать голову; так ещё и Серёжа слегка заинтересованно поднял взгляд, вводя в ублюдский ступор. — Что ты, наверное, первый человек, который отнёсся ко мне не как к говнищу. Успокоил, когда ебано было. Короче... Ты хороший. Очень. Я пиздец как ошибся, когда думал про тебя хуево. Извини меня. Серёжа слегка улыбается и продолжает идти. Киру остаётся лишь успевать за ним следом и цепляться взглядом за спокойное лицо, пытаясь найти в нём нотку чего-то необычного. — Я даже не думал о том, что ты боишься остаться один после миссии. — Начинает он спокойно. — Тогда понятно. Но, знаешь, пиздецки удивительно то, что ты вернулся. — Я бы не смог тебя там оставить. — Но ты оставил. — Затыкает и напоминает, что слова Курседа сейчас звучат для него как бред. Серёжа останавливается у какой-то статуи. Её протянутые вперёд руки словно символизировали величие, а глаза, плотно скованные повязкой – наивность; кто эта девушка? Что ещё хотел вложить в своё произведение архитектор? Но Акумова, кажется, волнует совсем не это. — Я вернулся. И если бы мне дали во второй раз пережить этот момент, я бы не оставлял тебя вообще. — Звучишь как герой сопливого романа, ты знаешь? — Серёжа усмехается, а Курсед только вопросительно поднимает бровь. Это так себя ведут «герои сопливых романов»? Придётся запомнить, что чтиво сомнительное... Но, в любом случае, атмосфера между ними слегка подтаяла, что не могло не радовать. — Смотри, как умею. — Говорит внезапно Акумов, тем самым, отвлекая Курседа от мыслей. Пара секунд – и из чужих рук, словно живая, взмахивает жёлтая птичка. Сверкая своими яркими, длинными крыльями, она недолго выводит в воздухе невидимые круги, оставляя за собой рваный, яркий след подгорающей бумаги, и усаживается прямо на голову Кира. Она ничего не весит, но отдаёт приятным, расслабляющим теплом; очень жаль, что любоваться ею с откровенным удовольствием во взгляде может один лишь Акума. — Что это? — Интересуется Кир и тянется рукой, чтобы потрогать создание; оно, как оказалось, достаточно любопытное, раз тут же перепрыгивает на ладонь. — Небольшой трюк. Научился, когда был помладше. — Серёжа подходит чуть ближе. Щелчок – и птичка растворяется в воздухе так, словно её и не было. — Я сразу не смог себя вылечить, потому что тратил силы на всякую ерунду. Если бы ты не лез вечно туда, куда не просят... — ...Извини. Звонкий удар рассекает воздух. Кир остаётся слегка шокированно глядеть в землю, пока Акума потирает ладонь. Конечно, внезапной пощёчины Курседов не ожидал, но не сказать, что он был на это зол. Заслужил. — Раз уж любишь разговаривать, как в книжках, хотя я, вообще, сомневаюсь, что ты их читал... — Серёжа хватает его за плечо. – Пощёчина за то, что оставил. А это... Это будет за то, что спас. Никакого удара не следует; разве что, его горящей от удара щеки касается что-то до одури мягкое, разгоняя боль дальше, по всему телу. Серёжа отстраняется, с ухмылкой наблюдая, как Кир неуверенно касается кончиками пальцев места, где ещё совсем недавно были чужие губы. Пиздец. — Это... — Я не буду залечивать щёку. С синяком ходи, ублюдок. — Серёжа слегка пинает его, когда проходит мимо, но, внезапно, словно передумав, останавливается. — У тебя, кстати, очень сильные руки. Кир остаётся неловко хлопать глазами вслед вновь начавшему движение Акумову. Смятение сковало его целиком и полностью: простил ли Серёжа? Будет ли злиться дальше? Ответа он, разумеется, не получит; и остаётся лишь быстро направиться следом, мельком заметив, что горящая боль в щеке сошла на нет.