Гвен Стейси - Эксгибиционистка

Глава 12: Дразнилки Стоило стеклянным створкам ОсКорпа сомкнуться за спиной с мягким, дорогим шелестом, отрезая хаотичную акустику воскресного Нью-Йорка, как Гвен окунулась в плотный вакуум. Воздух здесь был не просто чистым, а агрессивно стерильным, выхоложенным до математически безупречных двадцати двух градусов, словно мощные промышленные фильтры выкачали из атмосферы саму жизнь, оставив взамен лишь сухой, наэлектризованный дистиллят с привкусом озона. Замерев на мгновение для внутренней калибровки, она скользнула взглядом по черному мрамору пола, жадно поймавшему её отражение: строгая юбка-карандаш, кипенно-белая блузка и очки в массивной оправе создавали безупречную броню, идеальный камуфляж. Однако под этой благопристойной оболочкой тело пульсировало, подобно перегретому двигателю, а кожа, ставшая сверхчувствительной мембраной, болезненно реагировала на каждый поток воздуха от кондиционера. Особенно остро это ощущалось на груди. Гвен не надела бюстгальтер — свежие проколы еще были слишком чувствительны для давления косточек. Соски, отвердевшие от холода, беспрепятственно упирались в тонкий, прохладный шелк блузки. Тяжесть массивных золотых колец, продетых сквозь плоть, отзывалась при каждом шаге сладкой, тянущей болью. Гвен чувстовала, как металл слегка оттягивает соски вниз, заставляя их покачиваться в такт ходьбе, и это скрытое движение под одеждой заставляло её чувствовать себя абсолютно обнаженной посреди холла. Проходя через турникет, она перехватила взгляд охранника Карла, скучающего над кроссвордом. Его дежурная улыбка продержалась ровно секунду, пока зрительный контакт не разорвался, и взгляд предательски не скользнул ниже — к бедрам, обтянутым тканью, и стройным лодыжкам. Гвен почувствовала это внимание физически, словно кто-то провел липкой ладонью по ягодицам. СМОТРИ, КАК ОН ЗАМЕР, — промурлыкала Ева, и её голос вибрировал в позвоночнике, требуя внимания. ОН ХОЧЕТ ТРОГАТЬ. ЕГО ПАЛЬЦЫ ПОДРАГИВАЮТ. ОН ПРЕДСТАВЛЯЕТ, КАК СЖИМАЕТ ТВОЮ ТАЛИЮ. НЕ СПЕШИ, ГВЕН. ЗАМЕДЛИСЬ. ПУСТЬ ОН РАССМОТРИТ ВСЁ. ПОКАЧАЙ БЕДРАМИ. ДАЙ ЕМУ ПОВОД ДЛЯ ГРЯЗНЫХ СНОВ. ЭТОТ ГОЛОД — НАША ПИЩА. «Мне нужно не это, — подумала Гвен, ускоряя шаг, хотя бедра предательски качнулись сильнее обычного, повинуясь приказу. — Мне нужен интеллект и сложные эмоции, а не примитивные рефлексы». Скоростной лифт вознес её в царство науки, где Лаборатория Кросс-видовой Генетики встретила привычной техногенной симфонией: низкочастотной вибрацией холодильников, ритмичным жужжанием центрифуг и писком кардиомониторов у террариумов. Здесь пахло спиртом, горячим пластиком и мускусным духом рептилий. Доктор Коннорс, работавший у бокса одной рукой с пугающей ловкостью, даже не обернулся на звук открывшейся двери. Рядом с ним, сгорбившись над планшетом, сидел Питер, выглядевший уставшим: волосы торчат вихром, под глазами залегли тени, а халат был небрежно накинут поверх футболки с надписью «I Love Pi». — Стейси? — Коннорс наконец оторвался от окуляров, но в его голосе не было удивления, лишь сухая констатация факта. — Воскресенье. И снова те же лица. Иногда мне кажется, что вы с Паркером здесь ночуете. У вас вообще есть жизнь за пределами этого этажа? — Данные не терпят отлагательств, доктор. Я решила перепроверить показатели угрей, пока они свежие, — Гвен солгала легко, проходя к своему столу. Она двигалась подчеркнуто деловито, но внутри уже разливалась тяжелая, маслянистая истома, и холод лаборатории больше не кусал кожу, а словно запечатывал жар внутри. Питер поднял голову, пытаясь улыбнуться, хотя вышло это криво и утомленно: — О, привет, Гвен! А мы тут… воюем с графиками. Слушай, раз уж ты здесь… ты не глянешь? У меня ионный обмен не сходится: либо я дурак, либо этот угорь нарушает законы физики. Гвен подошла к нему, намеренно нарушая личное пространство и вставая чуть ближе, чем требовал этикет. Пока на мониторе плясали кривые напряжения, она наклонилась к экрану, уперевшись ладонью в столешницу рядом с его локтем. — Покажи данные по мембране, — попросила она тихим голосом. Она прогнулась в спине чуть сильнее, чем нужно. Тончайшая ткань блузки, не встречая сопротивления белья, натянулась на груди как вторая кожа. — Вот здесь, Пит. Ты смотришь на калиевые каналы, а тебе нужны натриевые. Видишь спад? — Натриевые… — голос Питера оборвался. Он смотрел не на график. С этого ракурса, в беспощадном, хирургически ярком свете лабораторных ламп, он увидел всё. Блузка не скрывала почти ничего: темные, возбужденные ореолы отчетливо проступали сквозь белизну, но шокировало его не это. Сквозь ткань проглядывал четкий рельеф. Это были не просто очертания тела. Это были кольца. Массивные золотые кольца, продетые сквозь самую нежную плоть, выпирали наружу, создавая невозможный, варварский контраст с образом примерной отличницы в очках. «Нет. Быть не может», — мысли Питера заметались в панике. — «Гвен? Пирсинг? Золото? Она же… она же Стейси. Дочь капитана. Лучшая студентка. Это какая-то ошибка зрения. Игра света. Но, господи, как же отчетливо это выглядит…» Питер замер, забыв, как дышать. Его мозг отказывался сопоставить реальность с привычным шаблоном. — Точно… — выдавил он, не в силах оторвать взгляд от того места, где золото натягивало шелк. — Натрий-калиевый насос. АТФ… тратится быстрее. — Именно, — Гвен медленно повернула голову, и их лица оказались в опасной близости. Она увидела, как его зрачки расширились до черноты, поглощая радужку. Она видела, как он борется с собой, пытаясь поднять глаза к её лицу, но гравитация раз за разом возвращала его взгляд к её груди. Его щеки заливал густой, пятнистый румянец. ДА! ОН ВИДИТ ИХ! — Ева почти кричала от восторга, заливая сознание сладким ядом. ОН ПРЕДСТАВЛЯЕТ, КАК ЭТО ЗОЛОТО ОЩУЩАЕТСЯ НА ЯЗЫКЕ. ХОЛОДНОЕ И ТВЕРДОЕ. А ТЫ ГОРЯЧАЯ И МЯГКАЯ. ЭТО СВОДИТ ЕГО С УМА. НЕ ОТОДВИГАЙСЯ! НАКЛОНИСЬ БЛИЖЕ. ПРИЖМИСЬ ГРУДЬЮ К ЕГО РУКЕ. ПУСТЬ ОН ПОЧУВСТВУЕТ МЕТАЛЛ СКВОЗЬ ХАЛАТ. ДАВАЙ ЖЕ, ГВЕН! ДОБЕЙ ЕГО! Гвен усилием воли удержала себя на месте, не давая телу податься вперед, как требовала сущность зла. — Ты… — Питер сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Ты вся горишь, Гвен. У тебя такой… лихорадочный блеск в глазах. Ты не заболела? Может, температура? ОН БРЕДИТ, — рассмеялась Ева. КАКАЯ К ЧЕРТУ ТЕМПЕРАТУРА? ЭТО ПОХОТЬ, МАЛЬЧИК. ОН ХОЧЕТ ТЕБЯ, НО БОИТСЯ СЕБЕ ПРИЗНАТЬСЯ. ЕГО МОЗГ ПЛАВИТСЯ. ПОСМОТРИ НА ЭТИ ЩЕКИ. ОН ТВОЙ. ПРОСТО ПРОТЯНИ РУКУ И ВОЗЬМИ. — Температура? Возможно, — Гвен чуть улыбнулась уголком губ, не разрывая зрительного контакта. — В этой лаборатории иногда становится слишком… жарко. Несмотря на кондиционеры. Выпрямляясь, она позволила юбке скользнуть по бедрам с едва слышным, дразнящим шуршанием, заставив Питера шумно выдохнуть и резко уткнуться взглядом в клавиатуру, словно ища там спасения от наваждения. — Да уж. Жарко. Термодинамика, бессердечная ты стерва, — нервно хохотнул он, потирая пылающую шею. «Ладно, натрий. Сосредоточься, Паркер. Хватит думать о глупостях». Десять шагов до лабораторного стола превратились в изощренную пытку сенсорной перегрузкой. Её тело уже не просто гудело — оно вибрировало на частоте, опасной для рассудка, словно высоковольтный кабель, лишенный изоляции. Жар, до этого тлевший на поверхности кожи, рухнул вглубь, сгустившись внизу живота в тяжелый, пульсирующий узел, требующий немедленной разрядки. Но самым невыносимым было золото. Массивные кольца в сосках, подчиняясь неумолимым законам физики, жили своей отдельной жизнью: при каждом шаге, при малейшем колебании бедер, они качались с микроскопической инерцией, оттягивая измученную, сверхчувствительную плоть вниз. Тяжелый металл проворачивался в свежих каналах, ласковый шелк блузки скользил по нему с сухим электрическим шорохом, и каждый такой контакт посылал в мозг ослепительную вспышку, балансирующую на тончайшей грани между острой болью и экстатическим наслаждением. Гвен чувствовала себя натянутой до предела струной — тронь, и она лопнет, огласив стерильную тишину криком чистого, животного голода. Коннорс, до этого молчавший, вдруг поднял голову от микроскопа и резко бросил: — Питер, хватит витать в облаках! — его голос щелкнул как хлыст. — Стейси, — он перевел взгляд на Гвен. В его глазах не было юношеской растерянности Паркера, лишь холодный, тяжелый расчет зрелого мужчины, почуявшего перемену в атмосфере. — Прекрати отвлекать стажера. Мы здесь работаем, а не устраиваем социальные эксперименты. У нас мало времени. — Я просто помогаю науке, доктор, — отозвалась Гвен с невинной интонацией, хотя знала, что он тоже заметил золото под тканью. ЛЖЕЦ! — прошипела Ева, и теперь в её голосе была не насмешка, а хищный рык. ОН НЕ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ТЫ ПРЕКРАЩАЛА. ОН ЗАВИДУЕТ МАЛЬЧИШКЕ. ОН ХОЧЕТ БЫТЬ НА ЕГО МЕСТЕ. ПОСМОТРИ НА ЕГО РУКУ — ОН СЖАЛ ПИНЦЕТ ТАК, ЧТО ТОТ ПОГНУЛСЯ. ПРОВОЦИРУЙ ЕГО. СОРВИ С НЕГО ЭТУ МАСКУ УЧЕНОГО. Я ХОЧУ ВИДЕТЬ ЗВЕРЯ. «Тише, — мысленно одернула её Гвен, настраивая фокус линзы дрожащими пальцами. — Не спугни. Пусть варятся в этом». Взгляд упал на настенные часы, чьи красные цифры зловеще мерцали в полумраке: до встречи с Вайс оставалось пять часов сорок минут. Пять долгих часов в клетке с двумя голодными умами и одной ненасытной сущностью внутри, и Гвен знала, что насладится каждой минутой этого ожидания. … Адреналиновый шторм, вызванный первой встречей, немного улегся, оставив после себя лишь фоновое, гудящее напряжение. Гвен удалось воздвигнуть ментальные барьеры, отгородиться от взглядов мужчин стеной из цифр и графиков. Она заставила себя погрузиться в работу, используя науку как якорь, удерживающий её рассудок от дрейфа в сторону чистого инстинкта. На экране монитора мелькали схемы биомеханических адаптаций. База данных ОсКорпа была сокровищницей. Гвен жадно впитывала информацию, но искала она не то, что поручил Коннорс. Её интересовали апгрейды собственного тела. На мониторе вращалась сложная 3D-модель кожи Sepia officinalis — лекарственной каракатицы. Гвен завороженно следила за симуляцией: миллионы микроскопических пигментных мешков, хроматофоров, пульсировали в унисон, повинуясь нейронным командам. «Радиальные мышцы растягивают саккулус за миллисекунды, меняя окрас, — отмечала она, быстро вбивая заметки в файл проекта. — Но дело не только в пигменте. Под ними лежат иридофоры — пластинки, преломляющие свет. Если я смогу синтезировать белок рефлектин и интегрировать его в свой эпидермис… это даст не просто камуфляж. Это даст активную невидимость». О-О-О… — голос Евы задрожал от восторга, просматривая данные вместе с Гвен. Это был не научный интерес, а чистое, порочное предвкушение. ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ? ЭТО АБСОЛЮТНАЯ СВОБОДА. ПРЕДСТАВЬ: ТЫ СТОИШЬ ПРЯМО ПЕРЕД НИМИ, АБСОЛЮТНО ГОЛАЯ, РАЗДВИНУВ НОГИ, А ОНИ ВИДЯТ ЛИШЬ ЛЕГКОЕ ПРЕЛОМЛЕНИЕ СВЕТА. МЫ СМОЖЕМ КОНЧАТЬ ПРЯМО НА СОВЕЩАНИЯХ, ГЛЯДЯ ИМ В ГЛАЗА. Я ХОЧУ ЭТУ СПОСОБНОСТЬ. СЕЙЧАС ЖЕ. Гвен сглотнула, чувствуя, как от этих образов внизу живота снова вспыхнул пожар, но заставила себя переключить вкладку на анатомию электрического угря. «А вот это — чистая агрессия, — подумала она, пытаясь заглушить шепот Евы сухими фактами и выводя на экран схему ионных каналов. — Электроциты. Модифицированные мышечные клетки, уложенные столбиками, как батарейки в фонарике…» Она работала, и тишину лаборатории нарушало лишь ритмичное клацанье клавиш да гудение оборудования. Питер и Коннорс тоже умолкли, погрузившись в свои задачи, но Гвен чувствовала их присутствие. Их взгляды, даже когда они не смотрели на неё прямо, ощущались как тепловое излучение, подогревающее тело. КАКАЯ ТОСКА… — вдруг промурлыкала Ева, и её голос был похож на густой, пьянящий ликер, разливающийся прямо в мозжечке. ТЫ ПЫТАЕШЬСЯ СПРЯТАТЬСЯ В ЭТИХ МЕРТВЫХ ЦИФРАХ? ГЛУПАЯ, СЛАДКАЯ ДЕВОЧКА. ЗАЧЕМ ТЕБЕ ЭКРАН, КОГДА РЯДОМ СТОЛЬКО ЖИВОГО ТЕПЛА? ПОСМОТРИ НА ПИТЕРА. СЛЫШИШЬ, КАК ОН ЕРЗАЕТ? ОН ДУМАЕТ О ТВОИХ КОЛЬЦАХ. А ТЫ? ТЫ НАЧИНАЕШЬ ОСТЫВАТЬ. ТВОЙ НЕКТАР ПЕРЕСТАЛ ТЕЧЬ. ЭТО НЕПРАВИЛЬНО. ПЛОТЬ ДОЛЖНА БЫТЬ ВЛАЖНОЙ, ГВЕН. ОНА ДОЛЖНА БЫТЬ СКОЛЬЗКОЙ И ПОДАТЛИВОЙ. ДАВАЙ Я НАПОМНЮ ТЕБЕ, ДЛЯ ЧЕГО ТЫ НА САМОМ ДЕЛЕ СОЗДАНА. ДАВАЙ ПРЕВРАТИМ ЭТО КРЕСЛО В ЛУЖУ… Прежде чем Гвен успела среагировать, Ева перешла от слов к действию. Повинуясь ментальному приказу сущности, поры на животе и внутренней стороне бедер раскрылись, выпуская наружу густую, розовую, слабо светящуюся биомассу. Это была не просто пассивная жидкость или секрет — это была живая материя, абсолютное продолжение её воли. Ева виртуозно манипулировала каждым миллилитром этой субстанции, заставляя её двигаться не по законам гравитации, а по траектории соблазна. Теперь, вместо непробиваемой брони или смертоносных лезвий, она сформировала из себя инструмент изощренной ласки — живой, теплый и пугающе осязаемый. Гвен судорожно дернулась на жестком офисном стуле, пальцы соскользнули с клавиатуры, выбивая бессмысленный набор символов. Субстанция, которую выпустила Ева, была неестественно, лихорадочно горячей — словно расплавленный воск, который не обжигал, а ласкал. Но страшнее всего было то, что эта масса обладала волей. Это был не пассивный секрет, стекающий под силой гравитации. Это были тысячи микроскопических псевдоподий, которые целеустремленно ползли по внутренней стороне её бедер, игнорируя законы физики. Поскольку на Гвен не было белья, ничто не могло сдержать это бесстыдное вторжение. Вязкая, светящаяся розовым светом материя скользила по обнаженной коже, оставляя за собой мокрый, пульсирующий след. Контраст был ошеломляющим: снаружи её тело обдувал сухой, кондиционированный холод лаборатории, заставляя кожу покрываться мурашками, а там, внизу, в самой сокровенной темноте под столом, разгорался влажный тропический пожар. Ева формировала из своей плоти мягкие, но настойчивые гребни, которые терлись о чувствительные губы, дразня и отступая, имитируя прикосновения умелого, неутомимого языка. В нос ударил запах — густая биохимическая атака, мгновенно перекрывшая запах спирта и реагентов. Это был аромат перезревших, лопающихся от сока орхидей, смешанный с тяжелым, животным мускусом — концентрат её собственного возбуждения, который симбиот выделил, усилил в сотни раз и распылил в воздухе как феромонную бомбу. — М-м… — сдавленный, вибрариующий звук сорвался с губ Гвен против её воли, разорвав деловую тишину. Она тут же в панике прижала ладонь ко рту, превращая стон в приглушенное покашливание, и уткнулась невидящим взглядом в график, молясь, чтобы этот румянец на щеках сошел за признаки усердной умственной работы. Питер, сидевший в паре метров, поднял голову. Он повел носом, уловив этот внезапный ароматический взрыв. — Ты чувствуешь? — голос Питера дрогнул, прозвучав растерянно и глухо. Он шумно втянул воздух, и его глаза, затуманенные, слегка расфокусированные, метнулись к Гвен. — Пахнет… чем-то невероятно сладким. Как тропические цветы, которые распускаются только ночью. Или… Он не договорил. Его зрачки расширились. Мощнейший коктейль феромонов ударил ему в лимбическую систему, отключая логику. Он смотрел на Гвен как зачарованный зверь. ОН ЧУВСТВУЕТ ЗАПАХ, — захихикала Ева, и её смех отозвался сладкой вибрацией в тазовых костях. Один из вязких, живых ручейков биомассы, повинуясь её воле, скользнул прямо в ложбинку между ягодиц. СМОТРИ, КАК ТРЕПЕЩУТ ЕГО НОЗДРИ. ОН ХОЧЕТ СЛИЗАТЬ МЕНЯ С ТЕБЯ. А ТЫ? ПРИЗНАЙСЯ, ТЫ ВЕДЬ ТОЖЕ ЭТОГО ХОЧЕШЬ? «Нет! Хватит!» — мысленно закричала Гвен, до белизны в костяшках сжимая край стола. Она попыталась незаметно свести бедра, физически заблокировать это вторжение, но мышцы предательски расслаблялись под напором удовольствия. «Ева, пожалуйста… Не здесь. Ты всё испортишь. Они увидят!» Но Ева лишь усилила натиск. Снизу слизь затвердела, превращаясь в упругий, ребристый язык. Он начал методично, безжалостно ласкать клитор, чередуя широкие влажные мазки с быстрой, точечной вибрацией. Гвен зажмурилась, кусая губу до крови. Это была пытка. Сладкая, унизительная пытка. — Ева… нет… — еле слышный шепот, больше похожий на свист выходящего воздуха, сорвался с её губ. Она мотала головой, словно в бреду, пытаясь отогнать наваждение. — Прекрати… Доктор Коннорс медленно оторвался от микроскопа. Он смотрел на неё тяжело, немигающе. Он видел, как она ерзает, как её пальцы скребут по пластику стола, как она шепчет что-то в пустоту. Это был взгляд хищника, который понимает, что жертва попала в капкан собственных инстинктов. — Стейси? — голос доктора прозвучал хрипло, ниже обычного. — Тебе нехорошо? Ты вся красная. И с кем ты разговариваешь? Гвен распахнула глаза. Реальность плыла. Золотые кольца в сосках, оттягиваемые весом, терлись о влажную ткань, посылая разряды боли и наслаждения прямо в мозг. Внутри неё розовая субстанция уже не просто ласкала — она проникала глубже, заполняя, растягивая, присваивая ее как свои владения. «Умоляю…» — внутренний голос Гвен сорвался на жалкий, дрожащий плач. — «Я сделаю всё, что ты хочешь. Потом. Вечером. Но не сейчас. Остановись, пожалуйста!» Биомасса внутри неё замерла. На секунду повисла звенящая пауза, в которой слышалось лишь бешеное биение сердца Гвен. ХОРОШО, — голос Евы стал ледяным, расчетливым и бесконечно высокомерным. Она чуть ослабила хватку на клиторе, но не убрала «инструмент» полностью, оставляя его как заряженный пистолет у виска. Я ОСТАНОВЛЮСЬ. СЧИТАЙ, ЧТО ТЕБЕ КРУПНО ПОВЕЗЛО, СЛАДКАЯ. ТЫ ЛЕГКО ОТДЕЛАЛАСЬ СЕГОДНЯ. НО ЗАПОМНИ: В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ Я ТАК ПРОСТО НЕ ОТСТУПЛЮ. Я ВОЗЬМУ СВОЁ С ПРОЦЕНТАМИ. Гвен едва не выдохнула от облегчения, но симбиот тут же дернул поводок. НО ЕСТЬ УСЛОВИЕ. ТЫ НЕ ПОБЕЖИШЬ К ДВЕРИ, КАК ИСПУГАННАЯ ЛАБОРАТОРНАЯ КРЫСА. ТЫ ВСТАНЕШЬ И ПОЙДЕШЬ МЕДЛЕННО. ТЫ БУДЕШЬ ВИЛЯТЬ БЕДРАМИ ТАК, ЧТОБЫ У НИХ ЗАБОЛЕЛИ ГЛАЗА. КАЖДЫЙ ТВОЙ ШАГ — ЭТО ШОУ ДЛЯ НИХ. ЭТО ПРОВОКАЦИЯ. ЕСЛИ УСКОРИШЬСЯ ХОТЬ НА МИЛЛИСЕКУНДУ — Я КОНЧАЮ ПРЯМО ЗДЕСЬ, НА ЭТОМ СТЕРИЛЬНОМ ПОЛУ. Это был шантаж. Жестокий и эффективный. Гвен сглотнула вязкую слюну. У неё не было выбора. — Мне нужно… выйти, — произнесла она вслух. Голос дрогнул, но прозвучал достаточно громко. Она встала. Медленно. Это потребовало чудовищных усилий воли. Ноги были ватными, между бедер хлюпала горячая смесь геля и возбуждения, грозя стечь по икрам. Гвен выпрямилась, чувствуя, как тяжелые золотые кольца в сосках качнулись, ударяясь о влажный шелк блузки. Она повернулась к выходу и сделала первый шаг. Затем второй. Она шла сквозь лабораторию, как по подиуму, хотя внутри всё кричало от ужаса и стыда. Она заставляла свои бедра покачиваться с тягучей, гипнотической амплитудой. Юбка-карандаш натягивалась на ягодицах, подчеркивая каждый изгиб, каждое движение мышц. Сзади царила мертвая тишина. Ни шороха, ни звука работы. Гвен знала: они смотрят. Она чувствовала взгляд Питера — растерянный, одурманенный, приклеенный к её заднице. Она чувствовала взгляд Коннорса — тяжелый, оценивающий, раздевающий. Эти взгляды жгли спину, проникали под одежду, смешивались с пульсацией Евы внутри. ДА… ВОТ ТАК, — шептала Ева, смакуя каждый момент унижения. СЛЫШИШЬ, КАК ОНИ ЗАТАИЛИ ДЫХАНИЕ? ОНИ ЗАПОМНЯТ ЭТУ ПОХОДКУ НАДОЛГО. ЕЩЕ НЕМНОГО. ЕЩЕ ПАРУ ШАГОВ. Гвен добралась до стеклянных дверей. Сенсор сработал с мягким шипением, выпуская её в спасительную прохладу коридора. Она перешагнула порог. Двери начали закрываться за её спиной. «Свобода», — мелькнула мысль. Она сделала глубокий вдох, собираясь рвануть в туалет, чтобы смыть с себя этот липкий кошмар. Но Ева лишь рассмеялась. ТЫ ДУМАЛА, ВСЁ ЗАКОНЧИЛОСЬ? ГЛУПЫШКА. Я СКАЗАЛА, ЧТО НЕ КОНЧУ ТЕБЯ ТАМ. НО Я НИЧЕГО НЕ ГОВОРИЛА ПРО КОРИДОР. — Что?.. Нет! — выдохнула Гвен. Удар был сокрушительным. «Симбиот», копивший энергию всё это время, высвободил её одним мощным импульсом. Слизь внутри Гвен резко расширилась и завибрировала с частотой, недоступной ни одному механическому прибору. Это был не ласкающий язык — это был отбойный молоток удовольствия. Ноги Гвен подкосились мгновенно, словно ей перерезали сухожилия. Она не успела дойти до стены. Она просто рухнула на колени посреди пустого коридора, судорожно вцепившись пальцами в гладкий пластик пола. Мир взорвался белой вспышкой. Контроль исчез. Осталась только чистая физиология. Матка сократилась в болезненно-сладком спазме, кольца в сосках томно оттягивали плоть, усиливая остроту ощущений, а из горла вырвался звук, который она больше не могла сдерживать. — А-А-АХ! Г-ГОСПОДИ-И! ДА! Это был не стон. Это был громкий, протяжный, гортанный крик абсолютного, разрушительного оргазма. Животный вопль самки, которую довели до предела. Звук, многократно усиленный эхом пустого коридора, ударился о стены и, конечно же, проник в щель еще не до конца закрывшихся дверей лаборатории. Гвен, содрогаясь в конвульсиях на полу, сквозь пелену перед глазами увидела, как в щели между створками застыли две тени. В лаборатории повисла оглушительная тишина. Ни Питер, ни Коннорс не произнесли ни слова. Но они слышали. Каждую ноту. Каждый всхлип.