Гвен Стейси - Эксгибиционистка

Приветствую всех, кто заглянул в эту историю! 💕 Рад видеть новых читателей — добро пожаловать в мой маленький мир! Это моя первая работа. Надеюсь, вам понравится первая глава! Если хотите читать продолжение раньше всех, получать эксклюзивные бонусы (арты, удалённые сцены, черновики, спойлеры или даже специальные эпизоды), поддержать меня как автора и помочь с мотивацией на быстрые проды — милости прошу на мой Boosty. Ваша подписка — это огромная помощь и вдохновение для меня писать дальше! ☕❤️ Спасибо, что вы со мной. Оставляйте комментарии — я читаю каждый и очень ценю ваш фидбек! Приятного чтения~ === Глава 1: Гвен Стейси — Хорошая девочка Гвен Стейси была тихой девочкой. Можно даже сказать — стесняшкой. Неизвестно, откуда это взялось, ведь у неё была идеальная семья: отец — уважаемый капитан полиции, строгий, но справедливый Джордж Стейси, всегда в свежей форме, с голосом, который мог успокоить или напугать одним тоном; и мать — добрая, образцовая домохозяйка Хелен, с её вечной улыбкой, идеально уложенными волосами и фартуком, который казался частью её кожи. Никто не догадывался, что за образом «серой мыши» в толстых очках, скрывающих ярко-голубые глаза, скрывалась сногсшибательная красотка с телом, пропорции которого казались нарисованными талантливым художником эротических комиксов. Длинные, стройные ноги, которые она прятала под строгой школьной юбкой; узкая талия, переходящая в мягкие бёдра; небольшая, но упругая грудь, которую блузка с высоким воротничком делала почти незаметной. Но иногда, в одиночестве, Гвен ловила себя на том, что смотрит в зеркало и представляет, как эти пропорции могли бы свести с ума. Её жизнь была уравнением, которое она решала каждый день с маниакальной тщательностью. Подъём ровно в 6:00 — будильник пищал тихо, чтобы не разбудить родителей, но достаточно настойчиво, чтобы вырвать её из снов, которые иногда были слишком… яркими. Сны, где она не была невидимкой, где люди смотрели на неё, трогали, желали. Она отгоняла эти образы, вставая и направляясь в ванную. Холодная вода из крана обжигала кожу лица, заставляя проснуться полностью. Затем — идеально выглаженная плиссированная юбка, ткань которой шуршала по бёдрам, напоминая о том, как тесно она облегает тело. Ни одной лишней складки — Гвен проводила утюгом по ней дважды, чувствуя жар от пара, который иногда заставлял её кожу покалывать. Светлые волосы собраны в тугой хвост, болезненно стягивающий кожу головы, чтобы ни одна прядь не мешала обзору. Быть лучшей в классе. Быть гордостью отца. Не подвести мать, которая всегда говорила: «Гвен, скромность — это сила девушки». Она стояла перед зеркалом в своей спальне, поправляя воротничок блузки, застёгнутый до самой верхней пуговицы. Ткань слегка сдавливала шею, напоминая о контроле. В отражении на неё смотрела бледная девушка, спрятанная за стеклами очков, которые делали мир чуть размытым, но безопасным. Слишком правильная. Скучная. Кто ты на самом деле? — шептала она иногда себе, но быстро отводила взгляд. Ведь хорошие девочки не задают таких вопросов. — Ты справишься, Гвен, — прошептала она своему отражению, голос эхом отразился от стен комнаты, заставив её вздрогнуть. — Просто ещё один день. Где-то на периферии сознания, словно заноза под ногтем, пульсировало странное, тёмное чувство. Оно просыпалось, когда она ловила на себе случайные, оценивающие взгляды прохожих — тот момент, когда кто-то задерживался взглядом на её ногах или лице чуть дольше, чем нужно. В такие моменты её Внутренняя Тень — голос, который она боялась больше всего на свете, — шептала: Пусть смотрят. Тебе ведь нравится. Ты хочешь, чтобы они увидели больше. Чтобы раздели тебя взглядом, почувствовали жар твоей кожи. Гвен зажмурилась, отгоняя наваждение, схватила рюкзак и выбежала из комнаты, стараясь не думать о том, почему её дыхание вдруг стало таким прерывистым, а кожа под блузкой покрылась мурашками. — Школьный коридор Мидтауна был похож на растревоженный улей — шум голосов, хлопанье шкафчиков, запах пота и дешёвого дезодоранта смешивались в воздухе, создавая густую, почти осязаемую атмосферу. Гвен шла, прижимая учебники к груди, как щит, защищающий её сердце от внешнего мира. Ткань блузки слегка натирала кожу под мышками, где она вспотела от нервов, а юбка шуршала при каждом шаге, напоминая о том, как она облегает бёдра. — Эй, Стейси, не засни на ходу! — Флэш Томпсон пронесся мимо, грубо задев её плечом. Его рука скользнула по её руке, оставив ощущение жара и лёгкого синяка. Гвен пошатнулась, но устояла, привычно поправив очки. Она была частью фона, декорацией для чужих ярких жизней — для девушек в коротких юбках, которые смеялись громко, и парней, которые смотрели на них с голодом в глазах. У рядов металлических шкафчиков она увидела его. Питер Паркер возился со своим замком, смешно хмурясь и бормоча что-то про заедающий механизм. Гвен невольно замедлила шаг, чувствуя, как сердце ускорилось. Питер был таким же, как она — умным, немного неловким и совершенно незаметным для популярных ребят. Ей нравилось думать, что у них есть что-то общее, какая-то тихая связь отверженных гениев. Его волосы были растрёпаны, а рубашка слегка помята, что делало его таким… реальным. Посмотри на меня, — мысленно взмолилась она, проходя мимо. — Просто подними глаза от этого глупого замка. Увидишь меня — настоящую, не эту серую тень. Питер действительно поднял взгляд. Но не на её лицо. Он смотрел куда-то сквозь неё, расфокусировано, думая о своих уравнениях или фотоплёнках. Гвен почувствовала острый укол разочарования, как игла в сердце. Конечно. Кто будет смотреть на невидимку? На девушку, которая прячет своё тело под слоями ткани, боится даже улыбнуться слишком широко? И тут случилось это. Кто-то из учеников бросил спортивную сумку прямо посреди прохода — тяжёлую, с запахом пота и резины. Гвен, погружённая в свои мрачные мысли, не заметила препятствия. Носок её туфли зацепился за лямку. Мир резко накренился, воздух свистнул в ушах. Гвен нелепо взмахнула руками, учебники разлетелись веером по полу с громким стуком. Она упала на колени, больно ударившись о кафель — холодный, жёсткий, как удар реальности. Но страшнее физической боли был звук — резкий шелест ткани. Её юбка, строгая школьная юбка, которую она так тщательно гладила утром, зацепилась за угол открытого шкафчика и взметнулась вверх. Прохладный воздух коридора коснулся её бедер, обдал кожу лёгким ознобом, заставив мурашки пробежать по ногам. На секунду — всего на одну ужасную, бесконечную секунду — она почувствовала себя обнажённой. Белые хлопковые трусики, простые и скромные, мелькнули перед глазами окружающих. В коридоре повисла тишина. Или это просто кровь так громко зашумела в ушах? Гвен вспыхнула, как спичка, жар разлился по щекам, шее, груди. Она судорожно дернула юбку вниз, ткань шуршнула по коже, оставив ощущение жжения. — Гвен! Ты в порядке? — чья-то рука потянулась к ней. Питер. Его голос был мягким, обеспокоенным, но в нём скользнула нотка, которую она уловила — лёгкая хрипотца, как будто он сглотнул ком в горле. Гвен вскочила сама, игнорируя протянутую руку. Её лицо горело так сильно, что стекла очков запотели, мир стал размытым. Она чувствовала, как кровь прилила к щекам, а внизу живота — тот самый жар, который она ненавидела и желала одновременно. — Я… да. Извини. Я просто… неуклюжая, — пробормотала она, начиная лихорадочно собирать книги дрожащими руками. Пальцы скользили по страницам, оставляя влажные следы от пота. Она слышала шёпот одноклассников: «Видел? Её трусики… белые, такие простые». Кто-то хихикнул, кто-то отвернулся, но она знала — они видели. И это знание жгло, как огонь. — У тебя коленка разбита, — тихо сказал Питер, приседая рядом. В его голосе не было насмешки, только беспокойство. Но Гвен уловила, как его взгляд скользнул по её ногам — не на рану, а чуть выше, где кожа была бледной и гладкой. Он быстро отвёл глаза, но было поздно. Гвен проследила за его взглядом. На бледной коже колена выступила капля крови, яркая на фоне белого гольфа. Но Питер смотрел не только на рану. Его взгляд невольно задержался на её ногах — стройных и ослепительно белых, с лёгким румянцем от удара. В этот момент, вместо того чтобы умереть от стыда и провалиться сквозь землю, Гвен вдруг почувствовала странный удар сердца. Тяжёлый. Горячий. Внизу живота разлилось тягучее тепло, которое не имело ничего общего с болью от ушиба. Оно было влажным, пульсирующим, как будто тело само проснулось от долгого сна. Он увидел. Он смотрит. И он не отводит взгляд. А что, если он хочет увидеть больше? Что, если я хочу, чтобы он увидел? — шептала Тень, и Гвен ужаснулась, но не смогла подавить дрожь возбуждения. — Всё нормально! — почти выкрикнула она, прижимая книги к груди, чувствуя, как соски затвердели под тканью блузки от внезапного жара. Она развернулась и бросилась прочь, в сторону женского туалета. Шаги эхом отдавались в коридоре, юбка шуршала по бёдрам, а внутри всё горело. Она убегала не от боли. И даже не от неловкости. Она убегала от ужасающего осознания: на ту долю секунды, пока юбка была задрана, ей не хотелось её опускать. Ведь на самом деле она жаждала этих взглядов — парней и даже девушек. Она жаждала их внимания, как наркоман дозы, но до смерти боялась этого желания. Боялась той, кем она может стать, если поддастся порыву и отпустит контроль. Хорошие девочки не думают о таком. Хорошие девочки не чувствуют это… это тепло между ног от одного взгляда. В туалете она заперлась в кабинке, прислонилась к холодной плитке стены. Дыхание было прерывистым, руки дрожали. Она посмотрела вниз — коленка кровоточила, но боль была далёкой. Гораздо ближе был жар, разливающийся по телу. Она сжала бёдра, пытаясь подавить его, но это только усилило ощущение — ткань трусиков прилипла к влажной коже, заставив её тихо выдохнуть. Что со мной не так? Почему мне это нравится? — думала она, слёзы жгли глаза. Но Тень шептала: Потому что ты не хорошая девочка. Ты — что-то большее. Что-то живое. — Поездка домой в метро должна была стать временем для успокоения. Но вагон был полупустым, и мерный стук колёс действовал на Гвен гипнотически — ритмичный, как сердцебиение. Воздух в вагоне был спёртым, с запахом металла и чужих тел, который проникал в ноздри, заставляя кожу покалывать. Она села в углу, пытаясь сосредоточиться на домашнем задании, но мысли постоянно возвращались к инциденту в школе. Жар внизу живота не уходил. Наоборот, он становился сильнее, настойчивее, пульсирующим, как будто тело требовало продолжения. Напротив сидел мужчина в деловом костюме, уткнувшийся в телефон — его пальцы бегали по экрану, а лицо освещалось холодным светом. Рядом — парень в наушниках, с запахом сигарет и дешёвого одеколона. Никому не было до неё дела. Она снова стала невидимкой. И внезапно это её разозлило — эта невидимость жгла, как открытая рана. Никто не видит. Никто не знает, какая ты под этой формой, — шепнула Тень, голос был мягким, соблазнительным, как шёлк по коже. — А ты могла бы показать. Всего чуть-чуть. Только для себя. Почувствовать этот жар снова. Гвен сглотнула, горло пересохло. Воздух в вагоне казался густым и душным, прилипающим к коже. Её рука, словно живя своей жизнью, медленно опустилась на колено. Пальцы скользнули по краю юбки — ткань была тёплой от тела, слегка влажной от пота. Разум кричал: Остановись, ты дочь капитана! Что, если отец узнает? Что, если все увидят?, но тело предательски ныло, соски затвердели под блузкой, а между ног стало влажно. Она слегка раздвинула колени. Совсем немного — воздух коснулся внутренней стороны бёдер, прохладный, дразнящий. Затем, делая вид, что поправляет складку, подтянула ткань вверх. Сантиметр. Ещё один. Белая полоска трусиков мелькнула в тусклом свете вагона, ткань прилипла к коже от внезапного возбуждения. Гвен почувствовала, как жар усилился — влажный, тягучее, как мёд, разливающийся по венам. Никто не смотрел. Поначалу. Гвен разочарованно выдохнула и уже собиралась опустить юбку, когда поезд дернулся, подъезжая к её станции — металл скрипнул, вагон качнулся. Мужчина с телефоном встал, собираясь выходить. Его взгляд лениво скользнул по вагону… и зацепился. Он увидел. Его глаза расширились, зрачки потемнели, скучающее выражение лица сменилось грязным интересом — губы искривились в ухмылке, он подмигнул ей, медленно, как будто смакуя момент, и вышел на платформу. Двери закрылись, отрезая его от неё, но эхо его взгляда осталось — жгучее, проникающее под кожу. Гвен осталась сидеть, тяжело дыша. Её сердце колотилось так, что отдавалось в висках, в груди, между ног. Кожа горела, трусики стали мокрыми от внезапного потока смазки, ткань прилипла к губам, заставляя каждое движение поезда отдаваться вибрацией внутри. Она сделала это. Она показала. И мир не рухнул. Наоборот, она почувствовала себя… живой. Это неправильно, — думала она, сжимая бёдра, чтобы подавить дрожь. — Но почему это так… приятно? Почему я хочу ещё? — Дома она сразу поднялась в свою комнату. Тишина пустой квартиры давила на уши, усиливая звон в голове — эхо стука колёс метро, шёпот Тени. Комната была знакомой: постель с белыми простынями, стол с книгами, запах старой бумаги и лёгкого парфюма матери. Гвен бросила рюкзак на пол и, не раздеваясь, упала на кровать, закрыв лицо руками. Ткань блузки прилипла к вспотевшему телу, юбка задралась слегка, обнажив бёдра. Перед глазами калейдоскопом мелькали сцены: кафельный пол школы, задранная ткань, ухмылка мужчины в метро. Жар между ног не утихал — он пульсировал, требуя внимания. — Дура, — прошептала она в подушку, голос дрожал. — Какая же ты грязная извращенка. Что, если все узнают? Что, если отец увидит в тебе… это? Ей нужно было отвлечься. Загрузить мозг работой, цифрами, чем угодно, лишь бы не чувствовать этот липкий жар, который разливался по телу, заставляя соски твердеть, а бёдра сжиматься. Она потянулась к рюкзаку, чтобы достать тетрадь по химии. Её пальцы нащупали что-то гладкое, теплое, чего она не помнила. Тепло распространилось по ладони, как будто предмет был живым. Гвен нахмурилась и вытащила предмет на свет. Это была не тетрадь. Это был ежедневник. Чёрный, абсолютно гладкий, без единой царапины или логотипа. Он казался сделанным из странного материала — на вид как полированный обсидиан, но на ощупь мягкий и тёплый, как живая плоть, пульсирующая под пальцами. — Откуда…? — прошептала Гвен, проводя пальцем по обложке. Кожа покалывала от тепла, как от чужого прикосновения. Она не помнила, чтобы кто-то подкладывал ей это. Может, в суматохе в коридоре он выпал из чужой сумки? Или… тот мужчина в метро? Мысль была абсурдной, но от неё жар усилился, заставив её сжать бёдра. Логика подсказывала отложить находку и завтра сдать её в бюро находок или отцу. Но Гвен не могла разжать пальцы. Книга притягивала, как магнит. От неё исходил едва уловимый аромат — запах старой бумаги, мускуса и чего-то сладковатого, дурманящего разум, словно дорогие, тяжёлые духи, которые вызывают воспоминания о запретных ночах. Гвен открыла первую страницу. Пусто. Вторая страница. Третья. Весь дневник был девственно чист. Бумага была плотной, желтоватой, старой, с лёгким запахом пыли и секретов. Напиши… — мысль возникла из ниоткуда. Она была такой естественной, такой своей, словно Гвен всегда хотела это сделать. — Ты не можешь держать это в себе. Бумага не осудит. Бумага всё стерпит. Гвен моргнула. Это было глупо. Но напряжение внутри неё, накопленное годами подавления, требовало выхода. Руки дрожали, когда она взяла ручку со стола. — Я просто проверю, пишет ли она, — оправдалась Гвен перед самой собой, голос эхом отразился в пустой комнате. Она поднесла ручку к бумаге. Рука предательски дрогнула. Вместо «Привет», чернила начали складываться в слова, которые шли прямо из её воспалённого подсознания. «Сегодня я упала. Все видели. Я должна была чувствовать стыд…» Она остановилась. Это была правда, которую можно было бы рассказать отцу или школьному психологу. Но дневник, казалось, ждал не этого. Он излучал тепло, поощряя её копать глубже. В самую тьму. Жар внизу живота усилился, заставив её сдвинуть ноги. Гвен сглотнула ком в горле. Чернила на бумаге блестели влажно и ярко, впитываясь мгновенно. «…но когда Питер посмотрел на мои ноги, на мои трусики, я почувствовала жар. Мне понравилось, что он увидел меня не как друга-ботаника. На секунду я захотела, чтобы юбка поднялась выше. Я хотела остаться так, на коленях, перед ним, перед всеми. Я хотела, чтобы все смотрели. А потом в метро… я сделала это специально. Я раздвинула ноги и подняла юбку. Я показала ему свои трусики. И когда он увидел… внутри всё оборвалось. Меня трясло. Это было отвратительно и сладко одновременно. Я чувствовала себя химической реакцией, которая вот-вот выйдет из-под контроля. Я хочу понять, что это за чувство. Я хочу, чтобы этот жар не уходил. Я хочу… я не знаю, чего я хочу. Просто не быть пустой». Она отдёрнула руку, испугавшись собственных слов. Написанное чёрным по белому выглядело приговором. Хорошие девочки так не думают. Хорошие девочки не мечтают о том, чтобы их разглядывали, как кусок мяса. Сердце колотилось, жар между ног стал невыносимым — она почувствовала, как трусики увлажнились, ткань прилипла к коже. Но вместо стыда пришло облегчение. Невероятное, пьяняющее облегчение, словно нарыв наконец-то вскрылся. Комната показалась теснее, воздух — гуще. Жар внизу живота, который она пыталась выплеснуть на бумагу, не ушёл. Он просто затаился, свернулся клубком, как змея, готовясь и копя энергию для более сильной атаки на хорошую девочку, которая втайне мечтает потерять это клеймо. — Гвен! Ужин стынет! — мелодичный голос матери с первого этажа прозвучал как выстрел, прервав её мысли. Гвен вздрогнула. Она захлопнула дневник и сунула его под матрас, чувствуя, как тепло от обложки остаётся на ладонях. — Иду, мам! — крикнула она, голос слегка дрогнул. — Кухня в доме Стейси была образцом уюта и порядка, крепостью нормальности. Аромат рагу — мяса, овощей, специй — заполнял пространство, смешиваясь с запахом свежей выпечки, который всегда витал в воздухе. Джордж Стейси, крепкий мужчина с уставшим лицом, уже сидел во главе стола, просматривая рабочие отчёты — бумаги шуршали под его пальцами, а лампа над столом отбрасывала тёплый свет на его седеющие виски. А Хелен Стейси порхала между плитой и столом, её фартук был безупречно чистым, а движения — грациозными, как у балерины. Гвен села на своё место, стараясь не смотреть никому в глаза. Руки всё ещё дрожали, а жар в теле не утихал — она чувствовала, как кожа под блузкой вспотела, а трусики прилипают к телу. Хелен была красивой. Даже в домашнем фартуке она выглядела безупречно. Идеальная осанка, мягкая улыбка, скромная блузка, закрывающая всё до самой шеи. Она была воплощением добродетели. Идеальная жена капитана полиции. Но сегодня Гвен видела в ней что-то новое — или это был её собственный страх? Мать казалась слишком идеальной, как маска, за которой могло скрываться что-то… знакомое. — Ты сегодня тихая, милая, — Хелен поставила перед Гвен тарелку с рагу. Её рука на секунду коснулась плеча дочери — лёгкое, тёплое прикосновение, но Гвен напряглась. Ей показалось, или пальцы матери дрогнули? Как будто Хелен почувствовала тот же жар. — Просто устала. Уроков много, — пробормотала Гвен, уставившись в тарелку. Пар от рагу обдавал лицо, но она не чувствовала вкуса — мысли крутились вокруг дневника, вокруг того, что она написала. Хелен задержала взгляд на дочери. В её голубых глазах, таких же, как у Гвен, мелькнуло что-то странное. Не материнская забота, а… смутное беспокойство. Какая-то тень на краю восприятия. Много лет назад, до того как стать «Святой Хелен», она была другой. Она помнила этот специфический блеск в глазах. Она помнила этот жар, который нельзя утолить водой. Она похоронила ту часть себя глубоко под слоями приличий, брака и страха потерять всё. Но сейчас, стоя рядом с дочерью, Хелен почувствовала… диссонанс. Не запах духов и не магию. Просто материнское чутьё подсказало ей, что в идеально выстроенном мире её дочери появилась трещина. Запах озона перед грозой. Что с тобой, Гвен? — подумала она. — Ты выглядишь… разгорячённой. Как я когда-то. — Джордж, убери отчёты, мы едим, — мягко сказала Хелен, возвращаясь к роли хозяйки, но её взгляд снова метнулся к Гвен. К её пылающим щекам, к тому, как она ёрзает на стуле. Джордж отложил бумаги, вздохнув. — День был тяжёлым, — сказал он, беря вилку. — Ещё один случай с бандитами в переулке. Нью-Йорк становится опасным, Гвен. Будь осторожна по вечерам. Гвен кивнула, но слова отца прошли мимо — она думала о своём «переулке» в метро, о взгляде мужчины. Если бы отец знал… он бы меня возненавидел. — Я всегда осторожна, папа, — ответила она тихо, голос звучал фальшиво даже для неё. Хелен села напротив, её глаза не отрывались от дочери. — Ты уверена, что всё в порядке, милая? Ты выглядишь… взволнованной. Что-то случилось в школе? Гвен замерла, вилка зависла в воздухе. Она знает? Нет, не может знать. Жар вспыхнул сильнее, заставив её сжать бёдра под столом. — Нет, мам. Просто… упала в коридоре. Ничего серьёзного. Хелен улыбнулась, но улыбка не добралась до глаз. — Упала? Бедняжка. Будь осторожнее. Ты наша гордость, Гвен. Не позволяй мелочам сбить тебя с пути. Слова матери были тёплыми, но в них скользнула нотка предупреждения. Гвен кивнула, уткнувшись в тарелку, чувствуя себя грязной обманщицей рядом с такой святой женщиной. Она и не подозревала, что её мать знает о взглядах, коротких юбках и жажде внимания гораздо больше, чем написано в любых книгах по воспитанию. Если бы мама знала, что я чувствую… она бы меня спасла. Или… поняла? Ужин прошёл в напряжённой тишине, прерываемой только звяканьем вилок и случайными фразами отца о работе. Гвен ела механически, вкус рагу был пресным на фоне её внутреннего пожара. Когда ужин закончился, она извинилась и ушла в комнату, чувствуя взгляды родителей на спине. В комнате она села на кровать, достала дневник. Тепло от него распространилось по рукам, успокаивая и возбуждая одновременно. Что, если это начало? — подумала она. — Что, если я не смогу остановиться? Тень шептала: А зачем останавливаться? Это твоя правда. Гвен легла спать, но сон не шёл — тело горело, мысли кружились вокруг взглядов, трусиков, жара. Она знала: завтра будет новый день. И, возможно, новые шаги в бездну.