Гвен Стейси - Эксгибиционистка

Гвен дернула ручку тяжелой двери старого служебного «Форда». Металл отозвался ржавым, надсадным стоном — звуком, знакомым с детства, когда отец подвозил её до школьных ворот под монотонный шум дождя, стучащего по крыше. В салоне на неё обрушился душный, застоявшийся воздух. Здесь пахло выцветшей кожей сидений, въедливым табаком, который отец безуспешно пытался заглушить мятной жвачкой, и остывшим кофе из дешевой забегаловки — горьким, с привкусом пережженного пластика. Раньше этот запах означал безопасность. Запах Закона. Запах Папы. Сегодня он ударил в ноздри предупреждением, едким, как дым пожара: «Ты здесь чужая. Ты — вирус в системе, который он еще не распознал». Гвен скользнула на пассажирское сиденье. Кожа ладоней мгновенно стала влажной, прилипая к ручке двери. Ткань юбки-карандаш с тихим шелестом проскользила по обивке, плотно обтягивая бедра и напоминая о каждом изгибе мышц под ней. Давление на внутреннюю сторону бедер отозвалось внизу живота медленным, настойчивым теплом — тягучим, как сироп, разливающийся по венам. Её взгляд зацепился за заднее сиденье. Там, рядом с форменной фуражкой, валялся свежий номер The Daily Bugle. Истеричный заголовок кричал крупным шрифтом: «ГДЕ БРЮС БЭННЕР? АРМИЯ МОЛЧИТ О КАТАСТРОФЕ В КАНАДЕ!» Гвен замерла. Картинка сложилась мгновенно: гениальный физик, превратившийся в козла отпущения или в кого похуже под прицелом военных. Охота на ученых. Эксперименты, вышедшие из-под контроля. Пальцы сжались на коленях, ногти впились в ткань юбки, оставляя на ней полумесяцы. «Я ведь могу оказаться на его месте, — подумала она, и холодная дрожь пробежала по спине, смешиваясь с жаром, поднимающимся снизу. — Из лучшей ученицы Мидтаун Хай в беглеца. Один промах — и меня положат на холодный металлический стол. Вскроют грудную клетку скальпелем, как лабораторной крысе, чтобы понять, как работает моя мутация. Интересно, за что его так? За неудачу? Или, наоборот, за успех?» А ЗАЧЕМ СБЕГАТЬ ОТ СИЛЫ? — голос Евы прогремел в голове раскатом грома, низкий, насмешливый, с привкусом темного соблазна, который разлился по венам густым сиропом, заставляя соски напрячься под шелком, а низ живота сжаться в сладком спазме. ОН НЕ СБЕГАЛ ОТ УСПЕХА, МОЯ ДЕВОЧКА. ОН СБЕГАЛ ОТ ТЕХ, КТО ХОЧЕТ РАЗОБРАТЬ ЕГО НА ЗАПЧАСТИ. КАК И ТЫ — ОТ ПАПОЧКИ С ЕГО ЗНАЧКОМ. НО МЫ НЕ БУДЕМ БЕГАТЬ. МЫ БУДЕМ ПИТАТЬСЯ ИХ СТРАХОМ И ЖЕЛАНИЕМ. МЫ БУДЕМ ПОГЛОЩАТЬ КАЖДЫЙ ВЗГЛЯД, КАЖДОЕ СКРЫТОЕ ДРОЖАНИЕ В ИХ ТЕЛАХ, ЧУВСТВУЯ, КАК ИХ ПОХОТЬ СТАНОВИТСЯ НАШИМ ТОПЛИВОМ. ГОРЯЧИМ. ВЯЗКИМ. ЗАСТАВЛЯЮЩИМ ТЕБЯ ТЕЧЬ ЕЩЁ СИЛЬНЕЕ. Дверь захлопнулась с глухим ударом, отрезая Гвен от уличного шума — гула такси, далекого стука колес надземки. Салон сузился до размеров клетки. Воздух сгустился, пропитанный присутствием отца: запахом его пота после смены и резкого лосьона после бритья — металлического, как запах оружейной смазки. — Доброе утро, пап, — буркнула она, по привычке, не глядя, потянувшись за ремнем безопасности. Пальцы скользнули по жесткой синтетической ленте, шершавой от времени. Щелк. Замок клацнул, эхом отдавшись в ушах, как выстрел. Диагональ легла поперек груди. Натянулась. И с безжалостной механической силой вдавила левый сосок внутрь. Тонкий, жемчужный шелк блузки смялся. Золотое кольцо пирсинга провернулось в свежем проколе, как раскаленная игла. — С-с-с… — Гвен судорожно втянула воздух сквозь зубы. Вспышка боли была острой, электрической. Она прошила нервы от груди до самого низа живота, где свернулась в тугой, пульсирующий узел. Бедра невольно сжались, кожа между ног покрылась липкими мурашками. Ощущение было таким ярким, словно влага уже начала просачиваться сквозь тонкую ткань трусиков — теплая, предательская, заставляющая стенки влагалища сжаться в пустоте, такой жаждущей, что каждый вдох отзывался лёгким стоном внутри. Рука дернулась к ремню, чтобы ослабить пытку, но замерла. Не снимать же при нём. «Ноцицепторы перенаправлены, — мелькнула холодная, аналитическая мысль, пока тело плавилось. — Ева превращает боль в дофаминовый всплеск. Это не просто возбуждение, это допамин и окситоцин, усиленные Евой». Но внутри что-то надломилось. Стыд хлестнул жаром по щекам, смешиваясь с этим грязным, неуместным возбуждением. Влажность усилилась, белье прилипло к коже, и каждое микродвижение бедер теперь отзывалось сладким, маслянистым трением — как пальцы, скользящие по мокрым складкам, заставляющим тело извиваться в сиденье. Джордж не завел мотор. Он сидел неподвижно, положив руки на руль. Кожа оплетки тихо скрипнула под его крепкими пальцами с мозолями от регулярной стрельбы. Его взгляд ощущался физически — как рентген, прожигающий ткань блузки насквозь. Соски под этим взглядом отвердели до боли, вжимаясь в металл колец, посылая новые разряды вниз, где жар разливался всё шире, заставляя бедра сдвигаться, а дыхание сбиваться. Тишина в машине звенела, нарушаемая только её прерывистым дыханием. — Посмотри на меня, Гвен. Голос был тихим, но в нем звенела та самая сталь, которую она слышала, когда он говорил по телефону с подозреваемыми. Этот тон завибрировал в её костях, резонируя с пульсацией внизу живота, усиливая её до грани, где боль и удовольствие сливались в одно. Гвен с трудом повернула голову. Сердце колотилось в горле, кровь стучала в висках гулким набатом. Она знала, что он видит. Бледные щеки. Испарину на висках. Расширенные до черноты зрачки, поглотившие радужку. Дрожь рук, которые она судорожно сжала на коленях, пытаясь унять. В его глазах не было отцовской теплоты. Там было подозрение. То самое, что она сама видела в зеркале по утрам, когда смывала с себя следы ночных изменений. — Ты что-то принимаешь? — спросил он прямо. — Вчерашний ночной жор — ты уничтожила половину холодильника, стояла там с молоком на подбородке… А сейчас? Бледная, зрачки в пол-лица, трясешься, как в лихорадке. Это «Синий лёд»? Стимуляторы? Я вижу таких каждый день — с глазами как у совы и сгоревшими мозгами. Гвен замерла, сердце пропустило удар. Но отец не дал ей ответить, продолжая давить. — В городе появилась новая дрянь — уличные называют это «Прометей». Или «Ясность». Это не обычная дурь для вечеринок. Это синтетический ноотроп. Мы взяли одного студента из Эмпайр-стейт вчера. Парень не спал трое суток. Он исписал стены своей комнаты формулами, которые наши эксперты даже понять не могут. Он говорил, что видит структуру мира. Что его мозг работает на 1000 процентов эффективности. Он наклонился ближе, вторгаясь в её личное пространство. Его дыхание коснулось щеки — теплое, с привкусом кофе, — и это усилило жар внутри, заставив влагу проступить сильнее, липкую и горячую, как будто его слова сами по себе ласкали кожу, заставляя тело предательски откликаться. — И что с ним стало? — спросила она. Голос прозвучал слишком заинтересованно, но отец принял это за испуг. — Он умер, Гвен. — Джордж посмотрел ей прямо в глаза. — Инсульт. Его мозг просто сгорел. Эта штука разгоняет нейроны до предела, но тело не выдерживает токсинов. Это как залить авиационное топливо в мопед. Ты сгораешь за неделю. Но перед этим ты чувствуешь себя богом. БОГОМ… — эхом отозвалась Ева внутри. ИНТЕРЕСНОЕ СЛОВО. НАМ НУЖНО ЭТО ТОПЛИВО. ЕСЛИ ЭТА ХИМИЯ ДАСТ НАМ МОЩНОСТЬ, ЧТОБЫ ЗАКОНЧИТЬ ЧЕРТЕЖИ… Я ОТФИЛЬТРУЮ ПОБОЧКИ. ТЫ ПОЛУЧИШЬ ЧИСТЫЙ РАЗУМ. БЕЗ СМЕРТИ. И ПОЧУВСТВУЙ, КАК ЭТА МЫСЛЬ ЗАСТАВЛЯЕТ ТЕБЯ ВОЗБУЖДАТЬСЯ — ВЛАГА МЕЖДУ НОГ, СОСКИ ТВЕРДЕЮТ, ГОТОВЫЕ К НОВОМУ АПГРЕЙДУ. Гвен медленно выдохнула. Страх ушел. На его место пришел холодный, расчетливый интерес ученого. Отец описывал побочные эффекты: выгорание, токсичность. Смерть. Но у Гвен был козырь, которого не было у того студента. У неё была Ева. — Я вижу эти симптомы, — продолжил отец, его голос дрогнул, выдавая страх родителя. — Блеск в глазах. Энергия, которую некуда девать. Гвен, если ты взяла это, чтобы сдать экзамены… скажи мне. Мы поедем в больницу. Сейчас. — Покажи руки. Унижение ударило под дых горячим, липким комом. Но под ним зашевелилось темное, извращенное удовольствие. От близости к краю. От подчинения его власти. От запаха его мускуса, смешанного с её собственным страхом — соленым, возбуждающим, как феромон, заставляющим тело откликаться невольным спазмом внизу. Она медленно протянула руки ладонями вверх. Кожа на запястьях была тонкой, почти прозрачной, под ней синели вены — чистые, без следов уколов. Но пальцы дрожали. ОН ИЩЕТ ЯД СНАРУЖИ, — прошептала Ева, и в её голосе звучало торжество. НО ЯД УЖЕ ВНУТРИ. ОН ТЕЧЕТ ПО ТВОИМ ВЕНАМ, ТЕПЛЫЙ И СЛАДКИЙ. ТЕБЕ НРАВИТСЯ ЭТА ИГРА, СУЧКА? ПОЧУВСТВУЙ ЭТО. ВЛАЖНОСТЬ МЕЖДУ НОГ. ПУЛЬС В СОСКАХ. ТРЕНИЕ РЕМНЯ, КОТОРОЕ ЗАСТАВЛЯЕТ ТЕБЯ ТЕЧЬ ПРЯМО НА ПАССАЖИРСКОМ СИДЕНЬЕ ЕГО ПАТРУЛЬНОЙ МАШИНЫ. ДАЙ ЕМУ ПОНЮХАТЬ ТВОЙ ЗАПАХ — ВЛАЖНЫЙ, МУСКУСНЫЙ, СОБЛАЗНИТЕЛЬНЫЙ. Отец перехватил её запястья. Хватка была жесткой, профессиональной. Его горячие, сухие ладони сдавили кожу, посылая разряды электричества вверх по рукам, прямо к солнечному сплетению. Внизу живота сладко потянуло, пустота внутри требовала заполнения — спазм был таким таким сильным, что она едва подавила стон, чувствуя, как влага пропитывает ткань, теплая и обильная. Он осмотрел сгибы локтей. Отпустил. Тяжело выдохнул сквозь зубы. — Прости. — Напряжение в салоне чуть спало, но воздух остался густым, наэлектризованным. — Я просто боюсь за тебя, Гвен. Ты всё, что у меня есть. Этот мир сходит с ума — новая химия на улицах, запах крови в переулках. Я не могу тебя потерять. Гвен опустила руки. Ладони скользнули по бедрам, сминая плотную ткань юбки, чувствуя под ней жар собственного тела — липкий, пульсирующий, как после оргазма. В груди кольнуло — не от пирсинга, а глубже. Воспоминание всплыло само собой. Ей восемь лет. Старое дерево в парке. Шершавая кора под пальцами, ветер свистит в ушах. Отец внизу, с красным от страха лицом, кричит, чтобы она не двигалась. Он снял её, купил шоколадное мороженое, липкое и сладкое. А через пять минут у него зазвонил пейджер. И он уехал. Оставив её на скамейке с тающим рожком. — Ты всегда боишься, пап, — тихо сказала она. Горечь просочилась в голос, как яд. — Как тогда, с деревом. Кричал, что разобьюсь. А потом уехал на вызов. Работа всегда важнее. Джордж молчал секунду, потом повернул ключ. Мотор ожил с низким, вибрирующим рыком. Эта вибрация прошла через сиденье, резонируя с её возбужденным телом. Каждый оборот двигателя отдавался между ног легким, ритмичным толчком — как пальцы, проникающие глубже, заставляющие стенки сжиматься в пустоте. Машина тронулась. Асфальт зашуршал под колесами. — Я защищаю тебя от этого сумасшедшего мира, — буркнул он, глядя на дорогу. — Помнишь, про того наркомана в промзоне. Бормотал про «сияющую грудь богини», которая вышла из тьмы и накормила его светом. Бред сумасшедшего, провонявшего мочой и дешевым виски. Этот мир опасен, Гвен. Гвен сглотнула. Горло пересохло, на языке появился металлический привкус от прикушенной губы. «Не бред», — подумала она, чувствуя, как Ева довольно потягивается внутри. ЭТО БЫЛА НЕ ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ. ЭТО БЫЛА ПРЕЗЕНТАЦИЯ, — промурлыкала Ева. ЕГО ПОХОТЬ — НАША БАТАРЕЙКА. ОН ВИДЕЛ ТО, ЧТО Я ПОКАЗАЛА: СОВЕРШЕНСТВО. СВЕТЯЩУЮСЯ КОЖУ, НЕОНОВЫЙ ОРЕОЛ ВОКРУГ СОСКОВ. БУДЕТ МОЛИТЬСЯ НА ЭТОТ ОБРАЗ ДО КОНЦА СВОИХ ДНЕЙ, МАСТУРБИРУЯ НА ВОСПОМИНАНИЕ О ТВОЕМ ТЕЛЕ, КОТОРОЕ ЗАСТАВИЛО ЕГО ЧЛЕН НАБУХНУТЬ В ТЕМНОТЕ. Внутри Гвен все сжалось от противоречия. Она любила отца. Любила его силу, этот запах формы и оружейного масла. Но теперь его опека душила, как этот чертов ремень, натирающий воспаленную плоть. Она больше не была жертвой, которую надо спасать. Она была хищником, который учился охотиться. А он был слеп. Впереди показался шпиль ОсКорпа. Стекло башни полыхнуло на солнце, ослепляя. Отец плавно затормозил у бордюра. — Заберу тебя в шесть? — спросил он уже мягче. Гвен уже открыла дверь, впуская в салон шум города — гул моторов, отдаленные крики, запах асфальта после дождя. — Нет. Я задержусь. Питер проводит, нам по пути. Джордж кивнул, но его взгляд задержался на ней еще на секунду — подозрительный, тяжелый, сканирующий, заставляющий кожу покалывать, как от электричества, а соски — твердеть под его невольным вниманием. Гвен выскочила наружу. Свежий воздух ударил в лицо, остужая пылающие щеки. Но тело под одеждой продолжало гореть. Кожа зудела от пережитого стресса, соски ныли сладкой болью, а между ног было влажно и жарко — липко, как после секса, заставляя бедра тереться друг о друга при каждом шаге. Ветерок с улицы скользнул под юбку, прохладный и дразнящий, обдав обнаженные бедра ознобом, который только усилил пульсацию внизу, как будто город сам ласкал её, обещая новые взгляды. Она смотрела вслед отъезжающему «Форду» и чувствовала пустоту в груди. Ложь жгла сильнее, чем пирсинг. «ОН ЛЮБИТ ТЕБЯ, — НО ТЫ УЖЕ НЕ ЕГО ДЕВОЧКА, — сказала за неё Ева. ТЫ — МОЯ. ГОРЯЧАЯ. ЖИВАЯ. И У НАС ЕСТЬ ДЕЛА. ПОШЛИ СОБИРАТЬ УРОЖАЙ ВОСХИЩЕННЫХ ВЗГЛЯДОВ — ОНИ ЗАСТАВЯТ ТЕБЯ КОНЧИТЬ ЕЩЁ ДО ОБЕДА. Гвен поправила лямку рюкзака и повернулась к башне. До встречи с Еленой Вайс оставалось шесть часов.