Deal

В том полутёмном, вечно сыром переулке, где находилась их съёмная квартира, солнце как будто вообще никогда не заглядывало в окна. Для Феликса дом давно перестал быть местом, куда хотелось возвращаться после учёбы или подработок. Это была застывшая серая коробка, пропитанная тяжёлым, липким запахом дешёвого алкоголя, сырости и застарелого табачного дыма. Его родители не всегда были такими. В детстве Феликс помнил какие-то обрывки другой жизни – когда мама улыбалась, а от отца пахло нормальным одеколоном, а не перегаром. Но кризис, потеря работы и долги быстро утянули их на самое дно. Сначала бутылка на столе появлялась только по выходным, «чтобы снять стресс», а потом дни недели просто перестали существовать. Жизнь родителей превратилась в бесконечный, тупой цикл от одной бутылки до другой, а квартира медленно, но верно лишалась мебели, техники и тепла. Каждый раз, открывая хлипкую входную дверь, Феликс замирал на секунду, прислушиваясь. Было два варианта. Первый – в квартире стояла глухая, тяжёлая тишина, означавшая, что родители спят мертвецким сном прямо в одежде на потрескавшемся диване в гостиной, среди пустых жестяных банок и разбросанных окурков. Второй – из кухни доносились пьяные крики, звон бьющейся посуды и бессмысленные обвинения, которые они вымещали друг на друге, а иногда и на сыне. Феликс научился быть невидимым. Он тихо проскальзывал в свою крошечную комнатку, где из мебели были только старый матрас прямо на полу, скособоченный шкаф и тусклая лампочка без плафона под потолком. На обоях, когда-то бывших жёлтыми, теперь красовались серые потёки от протекающей крыши. Зимой здесь было особенно невыносимо. Отопление за долги отключали каждую зиму, и Феликсу приходилось спать в куртке, укрывшись тремя старыми одеялами, которые он нашёл на балконе. От холода изо рта шёл пар, а пальцы рук так немели, что было больно держать карандаш. С едой тоже вечно были проблемы. В старом, жёлтом холодильнике, который громко и натужно гудел в углу кухни, чаще всего не было ничего, кроме банки старого рассола, заветренного куска луковицы и пачки дешёвой соды. Родителей не волновало, ел ли их сын. Все деньги, которые отцу удавалось заработать на случайных шабашках, и те гроши, что Феликс получал, помогая убирать местный магазин после учёбы, моментально спускались на выпивку. Родители могли обыскать карманы его куртки, пока он спал, чтобы забрать даже самые мелкие монеты. Поэтому Феликс привык экономить на всём. Он часто покупал один пакет дешёвого быстрорастворимого супа или пачку самых простых макарон и растягивал это на несколько дней. В школе он сидел на задней парте, стараясь не привлекать внимания учителей, и тихонько сжимал кулаки в карманах слишком большой, поношенной куртки, когда одноклассники обсуждали новые телефоны или планы на выходные. Но самым удивительным было то, что, несмотря на этот серый, грязный мир вокруг, Феликс умудрялся сохранять какую-то внутреннюю чистоту. Его веснушки, рассыпанные по бледным от недоедания щекам, казались золотыми звёздами на фоне убогой реальности. Когда в квартире было тихо, он ложился на свой матрас, надевал старые, замотанные изолентой наушники и включал музыку на допотопном плеере. Музыка была его единственным спасением, его личным телепортом в мир, где не было холода, криков и нищеты. Иногда, когда родители засыпали после очередной пьянки, Феликс тихо выходил на кухню. Он молча собирал пустые бутылки в пакет, чтобы сдать их и купить буханку свежего хлеба. Он смотрел на осунувшиеся, серые лица спящих родителей, и в его душе не было злости. Только глубокая, взрослая тоска и жалость к двум людям, которые так глупо сломали свои жизни. Феликс аккуратно укрывал мать старым пледом, выключал свет в прихожей и возвращался к себе. Он садился у окна, смотрел на далёкие, недоступные звёзды над крышами чужих, богатых домов и тихо шептал самому себе: «Я выберусь. Обязательно выберусь». И в этом тихом шёпоте, замерзающем в холодном воздухе комнаты, было столько силы, что становилось понятно – этот мальчик точно справится.