Вечность, начавшаяся в лесу

Вольтерра, 2010–2011 годы

Пока Виттория разбиралась со своими чувствами, запутываясь в них всё сильнее с каждым днём, Деметра занималась тем, что у неё получалось лучше всего, — создавала хаос. Замок Вольтури, с его строгой иерархией, церемониальной холодностью и многовековыми традициями, был идеальной площадкой для её талантов. Здесь всё было пропитано древностью, властью и страхом. Каждый камень, каждый гобелен, каждый коридор дышал историей — кровавой, мрачной, величественной. И в эту атмосферу Деметра ворвалась, как свежий ветер в душную комнату, как солнечный луч в подземелье, как ночной кошмар в спокойный сон. Она нарушала правила этикета с такой непринуждённостью, что даже самые суровые стражники, привыкшие к беспрекословному подчинению и каменным лицам, не знали, как на это реагировать. Она могла опоздать на построение, а когда её спрашивали о причине, отвечала: «Любовалась закатом. Вы знали, что с восточной башни открывается потрясающий вид? Нет? А зря». Она могла прервать совет, задав вопрос, который никто не осмеливался задать вслух. Она могла рассмеяться в самый неподходящий момент — например, когда Аро произносил одну из своих пафосных речей о величии Вольтури, — и этот смех, звонкий и искренний, разносился под древними сводами, заставляя даже Маркуса на мгновение приподнять бровь. Она забиралась в запретные секции библиотеки — те, что были закрыты для всех, кроме трёх лидеров, — и читала книги, которые не предназначались для глаз посторонних: древние трактаты по магии крови, хроники запрещённых ритуалов, дневники давно умерших вампиров. Когда Алек однажды спросил её, зачем она это делает, она ответила: «Потому что могу». Это был её принцип. Её философия. Её способ выживать в мире, который пытался запереть её в рамки. — Она невозможна, — пожаловался однажды Афтон, один из стражей, высокий и худой вампир с вечно недовольным выражением лица. Это случилось после того, как Деметра, проходя мимо него в коридоре, внезапно спросила: «Афтон, а ты красишь волосы? Или они у тебя такого цвета от природы?» Вопрос был не самым тактичным, учитывая, что Афтон был абсолютно лысым — его голова блестела в свете факелов, как отполированный мрамор. Стражник побагровел от возмущения, пробормотал что-то неразборчивое и удалился, а Деметра проводила его весёлым взглядом. — Она забавна, — ответил на жалобу Сантьяго, мастер меча, который стоял неподалёку и слышал разговор. Он улыбался уголками губ — редкое зрелище. — Она опасна. — Возможно. Но в хорошем смысле. — Сантьяго пожал плечами. — Этот замок слишком долго был тихим. Слишком долго мы жили по правилам, которые установили тысячу лет назад. Может, пришло время немного их встряхнуть. Алек Вольтури был полной противоположностью Деметре. Если она была ураганом — диким, неукротимым, сметающим всё на своём пути, — то он был штилем. Если она была пламенем — ярким, обжигающим, притягивающим взгляды, — то он был льдом. Тихий, сдержанный, замкнутый в себе, он передвигался по замку бесшумно, как призрак, и говорил короткими фразами, которые можно было пересчитать по пальцам за целый день. Иногда он вообще не говорил. Иногда его присутствие замечали только по колыханию воздуха или по тому, как факелы на стенах чуть вздрагивали, когда он проходил мимо. Его дар — способность лишать любое существо всех пяти чувств одновременно: зрения, слуха, обоняния, осязания, вкуса — делал его одним из самых опасных вампиров в мире. Достаточно было одного прикосновения, одного направленного усилия воли, и жертва погружалась в абсолютную пустоту, где не было ничего — ни звуков, ни света, ни ощущения собственного тела. Это была пытка, которую не мог выдержать никто. И Алек применял её с холодной, безразличной эффективностью, не получая от этого никакого видимого удовольствия. Но сам он, казалось, жил в такой же пустоте. Деметра заметила это в первый же день их знакомства. Она увидела его глаза — красные, но не яркие, не горящие, как у других Вольтури, а приглушённые, тёмно-бордовые, словно запёкшаяся кровь. И в этих глазах была пустота. Не безразличие — нет, безразличие подразумевает, что тебе всё равно. Алек же, казалось, просто не существовал. Он был здесь, в этом замке, в этом мире, но при этом его как будто не было. Он был призраком в собственной жизни. Он выполнял приказы, он использовал свой дар, он сидел на совещаниях и стоял в карауле — но всё это происходило словно без него. Словно его душа покинула тело много веков назад, оставив только оболочку. И Деметру это задело. По-настоящему задело. Она, которая смеялась над всем, которая никогда не принимала ничего близко к сердцу, которая прожила тысячу лет, не позволив никому пробиться сквозь её защиту, — она вдруг почувствовала что-то, глядя на этого странного, молчаливого вампира. Что-то, что она не могла объяснить. Их первая встреча произошла в библиотеке. Это был огромный зал, уставленный книжными шкафами от пола до потолка. Шкафы были сделаны из тёмного дуба, почерневшего от времени, и украшены затейливой резьбой. Тысячи томов в кожаных переплётах стояли на полках — книги, собранные за тысячелетия, сокровища вампирской и человеческой мысли. Здесь были трактаты по философии Платона и Аристотеля, алхимические манускрипты, написанные ещё в Александрийской библиотеке, исторические хроники Рима и Византии, средневековые поэмы, романы викторианской эпохи. Пахло старой бумагой — этот запах был сладковатым, почти приторным, — кожей переплётов и воском от свечей, горящих в массивных канделябрах, расставленных по всему залу. Свет был мягким, приглушённым, золотистым, и он создавал атмосферу таинственности и покоя. В камине, сложенном из серого камня, потрескивал огонь. Деметра попала туда случайно. Она искала выход на крышу — кто-то из младших стражей сказал ей, что оттуда открывается потрясающий вид на Вольтерру, на все её черепичные крыши и узкие улочки, на холмы Тосканы, уходящие к горизонту, — но заблудилась в лабиринте коридоров. Замок был огромным, запутанным, и Деметра, несмотря на всё своё любопытство, до сих пор не выучила его план. Она свернула налево, потом направо, спустилась по лестнице, поднялась по другой, прошла через арку, мимо доспехов, мимо гобелена с изображением битвы — и оказалась перед массивной дубовой дверью. Толкнула её. И замерла на пороге. Алек сидел в глубоком кресле у камина. Кресло было старым, с высокой спинкой и подлокотниками, обитыми тёмно-красным бархатом, и Алек в нём казался почти невесомым — тонкий, бледный, хрупкий на вид. В руках у него была книга — старинный фолиант в потрёпанном кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами и золотым обрезом. Его пепельные волосы, длинные и прямые, падали на глаза, и он выглядел так, словно весь мир перестал существовать, оставив только его и книгу. Одет он был в простой серый камзол — не чёрный плащ Вольтури, а что-то домашнее, личное, — без украшений, без знаков отличия, и это делало его похожим на призрака: бледного, бесцветного, почти прозрачного. Деметра остановилась на пороге и несколько секунд просто смотрела на него. Её поразила тишина, которая его окружала. Не обычная тишина замка, а какая-то другая — глубокая, личная тишина, которая словно исходила от него самого. Как будто он нёс с собой пустоту, в которой гасли все звуки. — О, — сказала она наконец, нарушая эту тишину. Её голос прозвучал громче, чем она хотела. — Я думала, здесь никого нет. — Здесь есть я, — ответил Алек, не поднимая глаз от книги. Его голос был тихим и ровным, как шёпот ветра. — Ты Алек, верно? Тот самый, который лишает людей чувств? — Она шагнула в зал, и дверь за ней закрылась с мягким стуком. — Среди прочего. — А я Деметра. — Она плюхнулась в соседнее кресло, закинув ногу на ногу с такой непринуждённостью, словно была здесь хозяйкой. Кресло оказалось удивительно удобным. — Подруга Виттории. Ну, той самой гибридки, которая теперь служит в охране Кая. Ты должен её знать — рыжая, с веснушками, зелёные глаза. Она тут наделала шуму в Форксе. — Я знаю, кто ты, — сказал Алек и наконец поднял глаза. Деметра замерла. Его глаза были красными — как у всех Вольтури, как у неё самой, — но не яркими, не горящими. Приглушённого, тёмно-бордового оттенка. И в них было что-то странное. Какая-то бесконечная, бездонная усталость. Не физическая — вампиры не устают физически, — а душевная. Словно он прожил так долго и видел так много, что всё это потеряло смысл. Словно он смотрел на мир сквозь толстое стекло, которое приглушало все звуки и краски. — Что читаешь? — спросила Деметра, заглядывая в книгу. Ей нужно было отвести взгляд от его глаз, потому что они затягивали её в какую-то бездну. — Данте. «Божественная комедия». — Скукота. — Ты читала «Божественную комедию»? — В его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес. Едва заметное, но Деметра уловила это. — Я жила в Италии, когда Данте её писал. Встречала его лично пару раз. Заносчивый был тип. — Она откинулась на спинку кресла и закинула руки за голову. — Пытался за мной ухаживать. Посвящал мне стихи. Ужасные, кстати. «Твои глаза как звёзды, твои волосы как ночь» — ну, ты понимаешь. Очень оригинально. Я отказала ему. Может быть, поэтому он поместил всех красивых женщин в Рай, а сам отправился в Ад. Знаешь, месть отвергнутого поэта. Алек моргнул. На его бесстрастном лице, обычно напоминавшем мраморную маску, отразилось нечто похожее на изумление. Это было почти комично — настолько редким было любое проявление эмоций с его стороны. Деметра подавила улыбку. — Ты... встречала Данте Алигьери? — переспросил он. — Лично? — Ага. В Равенне, кажется. Или во Флоренции? Не помню точно. Я тогда была проездом. Он сидел в таверне, пил дешёвое вино и жаловался на судьбу. Знаешь, типичный поэт. Весь в чёрном, волосы растрёпаны, глаза горят. Я подошла, мы разговорились. Он был очарован. Ну, я его понимаю. — Данте не был типичным поэтом. Он был гением. — Гений и зануда — это не взаимоисключающие понятия. — Деметра улыбнулась. — Слушай, а ты всегда такой мрачный? Или это только при мне? Алек закрыл книгу. Положил её на колени. Его пальцы — длинные, тонкие, почти прозрачные — легли на потёртую кожу переплёта. — Я не мрачный, — сказал он. — Я... спокойный. — Спокойный? — Она фыркнула. — Ты выглядишь так, будто тебя только что лишили всех пяти чувств. Твоего собственного дара, кстати. Это ирония, если ты не заметил. — Я заметил. — В его голосе не было ни обиды, ни гнева. Только констатация факта. — Я не лишён чувств. Я просто не считаю нужным их демонстрировать. — Почему? Он помолчал. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на его лицо красноватые блики. — Потому что это бессмысленно, — сказал он наконец. — Бессмысленно? — Деметра подалась вперёд, и её глаза загорелись. Она была похожа на кошку, заметившую добычу. — Чувства — это единственное, что делает нашу бесконечную жизнь хоть немного интересной. Единственное, что отличает нас от камней. Ты выполняешь приказы, ты используешь свой дар, ты существуешь — но ты не живёшь. Ты хоть понимаешь это? — Может быть, я предпочитаю существовать, — ответил Алек, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на эмоцию. Горечь? Усталость? — Существовать проще. Существовать безопаснее. Когда ты существуешь, ты не теряешь тех, кого любишь. Ты не просыпаешься по ночам от воспоминаний. Ты просто... функционируешь. И это устраивает меня. Деметра замолчала. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Его слова ударили её сильнее, чем она ожидала. Потому что она понимала их. Она сама прожила тысячу лет, пряча свои чувства за смехом, за легкомыслием, за бесконечной болтовнёй. Она сама боялась боли. Она сама потеряла слишком многих. Но она выбрала другой путь. Она выбрала смех. А он выбрал пустоту. И в этот момент она увидела его по-настоящему. Увидела не стража Вольтури, не обладателя страшного дара, не бездушную оболочку. Она увидела того, кто прятался внутри, — сломленного, одинокого, забывшего, каково это — чувствовать. И она захотела напомнить ему. — Знаешь что? — сказала она, и её голос стал мягче. — Ты мне нравишься. Ты странный. Очень странный. Но в хорошем смысле. Давай дружить. — Зачем? — спросил Алек, и это прозвучало искренне. Он действительно не понимал. — Затем, что мне скучно, а тебе, кажется, ещё более скучно, чем мне. Мы отлично подойдём друг другу. Как огонь и лёд. Как хаос и порядок. Как... ну, ты понял. — Я не ищу друзей. — А я не ищу разрешения. — Она улыбнулась своей самой неотразимой улыбкой — той, которая растопила сердца сотен вампиров за последнюю тысячу лет. — Так что считай, что мы уже друзья. Привыкай. Алек долго смотрел на неё. Его красные глаза изучали её лицо, и во взгляде было что-то, чего Деметра не могла расшифровать. Может быть, удивление. Может быть, любопытство. Может быть, проблеск чего-то большего — чего-то, что он сам ещё не осознавал. — Ты очень странная, — сказал он наконец. — Спасибо. Я старалась. Так началась их дружба. Деметра, с её неиссякаемой энергией, врывалась в жизнь Алека, как ураган врывается в тихую гавань, сметая всё на своём пути. Она вытаскивала его на прогулки по ночной Вольтерре — под предлогом того, что ей скучно, а он слишком много сидит в своей библиотеке. Они бродили по узким мощёным улочкам, освещённым редкими фонарями, и их шаги отдавались эхом от каменных стен. Вольтерра ночью была прекрасна: старые дома с черепичными крышами, увитые плющом и диким виноградом, маленькие площади с фонтанами, в которых плескалась вода, древние стены, построенные ещё этрусками, тишина, нарушаемая лишь далёким лаем собак и звоном колоколов. Деметра говорила без умолку — рассказывала о своих путешествиях, о битвах, в которых участвовала, о знаменитых людях, которых встречала. Алек молчал. Но он шёл рядом. Он не отставал. И иногда — очень редко, почти незаметно — его губы трогала тень улыбки. Она заставляла его пробовать человеческую еду. Это была одна из её любимых игр. Она приносила из города свежий хлеб, оливки, сыр, виноград — всё то, что так любила в своей человеческой жизни, — и настаивала, чтобы Алек попробовал. Он морщился, кривился, но пробовал. Вампиры не могли переваривать человеческую пищу, и вкус её был для них пресным или отвратительным, но Деметре было всё равно. Ей нравилось наблюдать за его реакцией. Ей нравилось видеть, как на его бесстрастном лице появляется хоть какое-то выражение. — Ну как? — спрашивала она с энтузиазмом. — Отвратительно, — отвечал он, давясь хлебом. — Отлично! Значит, ты жив. Твои вкусовые рецепторы работают. Это прогресс. Она рассказывала ему истории из своего прошлого. О том, как родилась в Греции, в маленькой деревушке на берегу Эгейского моря, где вода была такой синей, что казалась нарисованной. О том, как её обратили — это случилось в 850 году, и она до сих пор помнила боль. О том, как она путешествовала по миру, встречала других вампиров, участвовала в войнах, танцевала на балах, пряталась в катакомбах, любила и теряла. И постепенно, слово за словом, историю за историей, лёд начал таять. Сначала Алек просто слушал. Он сидел в своём кресле у камина — они часто встречались в библиотеке, которая стала их местом, — и молча внимал её рассказам. Его лицо оставалось неподвижным, но Деметра заметила, что он перестал читать, когда она говорит. Он откладывал книгу. Он слушал. Потом он начал отвечать. Сначала односложно: «Да», «Нет», «Интересно». Потом — короткими фразами. Потом — целыми предложениями. Однажды он даже задал вопрос — первый вопрос за всё время их знакомства: «Как ты справляешься с этим?» — С чем? — не поняла Деметра. — С вечностью. С тем, что все, кого ты знала, умирают. С тем, что ты сама не умираешь. Деметра задумалась. Она редко задумывалась — обычно слова срывались с её губ раньше, чем она успевала их обдумать. Но сейчас она замолчала и смотрела на огонь в камине, пытаясь подобрать правильный ответ. — Я смеюсь, — сказала она наконец. — Я смеюсь, потому что если я перестану смеяться, я начну плакать. А вампиры не плачут. Значит, нужно смеяться. — Это... неожиданно мудро. — Я полна сюрпризов. А однажды, после очередной тренировки, Алек пришёл в её комнату. Это было впервые. Обычно они встречались на нейтральной территории: в библиотеке, в коридорах, на прогулках. Но сейчас он стоял на пороге, бледный и молчаливый, и смотрел на неё с выражением, которого она никогда раньше не видела. Деметра сидела на кровати, скрестив ноги, и читала какой-то старый роман, который стащила из библиотеки. Она подняла голову, услышав его шаги — точнее, не услышав, а почувствовав, потому что Алек двигался бесшумно, как тень. — Ого, — сказала она, откладывая книгу. — Ты пришёл ко мне. Сам. Добровольно. Без приглашения. Солнце, должно быть, взошло на западе. — Сегодня на тренировке, — начал он, не реагируя на её шутку. Его голос был таким же ровным, как всегда, но что-то в нём дрогнуло. — Тот удар. Кинжал. Он прошёл в миллиметре от твоего горла. Если бы ты не увернулась... — Но я увернулась. — Она пожала плечами. — Я всегда уворачиваюсь. У меня отличная реакция. Хочешь, покажу? — Я серьёзно, Деметра. — Алек вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Это был первый раз, когда он закрыл дверь. — Я видел, как лезвие прошло рядом с твоей шеей. Если бы оно коснулось... если бы оно вошло глубже... Ты могла погибнуть. Ты постоянно рискуешь. Ты бросаешься в бой, не думая о последствиях. Ты... ты можешь не увернуться в следующий раз. Деметра замолчала. Она смотрела на него и видела то, чего не замечала раньше. Его пальцы, обычно спокойно лежащие вдоль тела, сейчас сжимались в кулаки. Его плечи были напряжены. А в глазах — в этих красных глазах, которые она считала пустыми, — горело что-то очень похожее на страх. Настоящий, живой страх. — Алек, — сказала она мягче, — ты что, волнуешься за меня? Он не ответил. Просто стоял и смотрел на неё. Но в этом взгляде было больше слов, чем в целой книге. В нём было всё: страх потери, который он не умел выразить словами, забота, которую он не позволял себе показывать, и что-то ещё — что-то глубокое и тёплое, спрятанное под слоями льда. И Деметра поняла. Она всегда понимала его — даже когда он молчал. Даже когда он сам не понимал себя. — Иди сюда, — сказала она тихо. Она встала с кровати и подошла к нему. Их разделяло всего несколько шагов, но эти шаги казались ей самыми длинными в её жизни. Алек не двинулся с места. Он стоял как вкопанный, и только его глаза — эти красные глаза, которые так долго были пустыми, — следили за каждым её движением. Деметра остановилась перед ним. Она была ниже его на полголовы, и ей пришлось запрокинуть лицо, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я не умру, — сказала она. — Я бессмертна, забыл? И ты бессмертен. Мы оба бессмертны. У нас впереди вечность. Он молчал. Но его кулаки медленно разжались. Его пальцы, холодные и бледные, чуть дрогнули — словно он хотел протянуть руку, но не решался. Деметра взяла его за руку сама. Его кожа была холодной, как у всех вампиров, но прикосновение было... другим. Не просто физическим контактом. Чем-то большим. И он не отнял руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони — осторожно, почти неуверенно, словно он боялся, что она исчезнет, если он сожмёт их слишком сильно. — Ты тоже мне нравишься, зануда, — сказала Деметра. Её голос был хриплым, но в нём звучала улыбка. — Сама не знаю почему. Ты молчишь, ты мрачный, ты читаешь скучные книги и не умеешь веселиться. Но ты... ты настоящий. И этого достаточно. — Я не зануда, — сказал Алек. — Зануда. — Она улыбнулась. — Но мой зануда. Он не ответил. Но его рука чуть крепче сжала её ладонь. И в этом жесте — таком простом, таком скупом — было больше чувств, чем в сотнях признаний. Он не умел говорить о чувствах. Он забыл, как это делается, много веков назад. Но он умел держать. Умел быть рядом. Умел молчать так, что это молчание говорило громче любых слов. И тогда случилось то, чего Деметра не ожидала. Он наклонился к ней — медленно, почти неуверенно, словно сам не понимал, что делает, — и поцеловал её. Это был лёгкий, почти невесомый поцелуй. Их губы соприкоснулись на мгновение — холодные с холодными, — и в этом прикосновении было больше тепла, чем во всех каминах Вольтерры вместе взятых. Алек отстранился и посмотрел на неё так, словно сам испугался того, что сделал. В его глазах мелькнула паника — быстрая, как вспышка молнии, — и он открыл рот, чтобы что-то сказать. Возможно, извиниться. Возможно, объяснить. Деметра не дала ему такой возможности. — Нет, — сказала она, прижимая палец к его губам. — Не говори ничего. Ты всё уже сказал. Она потянулась к нему и поцеловала его в ответ — на этот раз глубже, настойчивее. И в этом поцелуе слились всё её веселье и вся его скорбь, весь её свет и вся его тьма. Они были полными противоположностями — ураган и штиль, пламя и лёд, — но почему-то это работало. Почему-то эти двое, такие разные, подходили друг другу идеально. Когда они наконец отстранились, Деметра посмотрела на него и улыбнулась. — Знаешь, — прошептала она, — я думала, что ты никогда не решишься. — Я сам думал, что никогда не решусь. — Его голос был тихим, почти беззвучным. — Что изменилось? Он долго молчал. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Потом он поднял руку и осторожно, почти благоговейно коснулся её щеки. Его пальцы были холодными, но прикосновение было нежным, как дуновение ветра. — Ты, — сказал он просто. — Ты изменила всё. Он не сказал «я люблю тебя». Он не мог. Эти слова были чужды ему — они застряли бы в горле и не вышли наружу. Но он сказал достаточно. И Деметра поняла. Она всегда понимала его. Они сидели на кровати, держась за руки, и молчали. И это молчание было самым красноречивым, самым тёплым, самым живым из всех, что когда-либо звучали в стенах этого древнего замка. В камине трещал огонь. За окном шёл дождь. Где-то вдалеке звонил колокол. А два вампира — два существа, которые думали, что больше никогда не смогут чувствовать, — нашли друг друга. И хотя никто из них не знал, что будет дальше, оба понимали: что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что останется с ними навсегда. — Ты не зануда, — сказала Деметра тихо, нарушая молчание. Она не смотрела на него — она смотрела на огонь. — Я просто дразню тебя. Ты... ты самый удивительный вампир из всех, кого я встречала. И я встречала многих. Тысячи. За тысячу лет. И никто — слышишь? — никто не заставлял меня чувствовать то, что чувствую я, когда ты просто стоишь рядом. Он не ответил, но его пальцы чуть крепче сжали её ладонь. — Ты так долго прятался, — продолжила она. — Так долго строил стены, что забыл, каково это — быть свободным. Но я вижу тебя, Алек. Я вижу тебя настоящего. Того, кто прячется там, глубоко внутри. И он прекрасен. Он повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах — в этих красных глазах, которые так долго были пустыми, — теперь горел свет. Слабый, дрожащий, как пламя свечи на ветру. Но он был. И Деметра знала, что этот свет зажгла она. — Спасибо, — сказал он. Одно слово. Короткое. Но в нём было всё. — Пожалуйста. — Она улыбнулась. — А теперь иди сюда, зануда. Дай я тебя обниму. Он позволил ей обнять себя. Его тело было напряжённым — он явно не привык к такому, — но постепенно напряжение ушло. Его руки неуверенно легли на её спину. Его подбородок опустился на её макушку. И они сидели так до самого рассвета — два бессмертных существа, которые наконец-то позволили себе быть уязвимыми.