Вечность, начавшаяся в лесу

Сицилия, 930 год от Рождества Христова

Раннее утро в Патерно всегда пахло одинаково. Сначала просыпался ветер. Он спускался с холмов, пропитанный солью далёкого Тирренского моря и горьковатым ароматом диких трав, что росли на каменистых склонах: тимьяна, розмарина, шалфея. Эти травы использовали для лечения, для приготовления пищи, для отпугивания злых духов — и их запах был везде, он впитывался в одежду, в волосы, в саму землю. Потом начинали петь птицы. Сначала робко, неуверенно, словно пробуя голос после долгой ночи — одна-две трели, короткие и отрывистые. А затем всё громче, всё настойчивее, пока весь лес не наполнялся их многоголосым хором: соловьи, малиновки, чёрные дрозды. И наконец, уже перед самым рассветом, просыпался запах — самый главный, самый важный запах в жизни семилетней Виттории. Запах свежеиспечённого хлеба. Он просачивался сквозь щели деревянных ставен тонкими, невидимыми струйками, смешиваясь с ароматом оливкового масла, нагретого в глиняном горшочке, и сушёных трав, что пучками висели под потолком. И Виттория, ещё не открыв глаз, уже знала: мать встала. Мать замесила тесто — грубую муку из ячменя, что рос на склонах за деревней, смешала с водой из колодца и добавила щепотку соли, которую берёгли как драгоценность, потому что соль была дорогой. Мать разожгла очаг, и теперь хлеб пёкся на раскалённых камнях, распространяя тот самый запах, который был для Виттории запахом дома. Запахом безопасности. Запахом любви. Сегодня она открыла глаза сразу, без обычной утренней дрёмы. Свет проникал в комнату сквозь щели ставен узкими, словно лезвия, полосами, расчерчивая каменный пол на неровные клетки — солнце только-только поднялось над горизонтом, и его лучи были ещё слабыми, золотистыми, почти осязаемыми, как жидкий мёд. Виттория села на своей лежанке и потянулась, разминая затёкшие за ночь мышцы. Лежанка была грубой — деревянная рама, сколоченная из неотёсанных досок, на которую мать положила тюфяк, набитый соломой. Солома уже слежалась и кое-где кололась сквозь ткань, но Виттория привыкла. Она вообще ко многому привыкла. К холоду по утрам, когда очаг ещё не разгорелся как следует. К голоду, когда урожай был плохим. К крикам отца, доносящимся с площади. К его взглядам — тяжёлым, презрительным, которые она чувствовала затылком. Коса, заплетённая матерью вчера вечером, растрепалась за ночь, и рыжие пряди падали на плечи, щекоча шею. Виттория поправила их нетерпеливым жестом и оглядела комнату. Та была маленькой и бедной, как и всё в их доме. Каменные стены, грубо оштукатуренные смесью глины и извести, с проступающими кое-где буграми кладки. Потолочные балки из тёмного дерева — старые, потрескавшиеся, покрытые копотью от очага, который дымил сильнее, чем нужно, потому что дымоход давно требовал ремонта. В углу стояла её лежанка. В другом углу — ещё одна, побольше, где спали мать с отцом. Над ней висел деревянный крест — грубо вырезанный, но для матери он был важен. Она верила. В Бога, в святых, в то, что когда-нибудь всё будет хорошо. Рядом, за тонкой перегородкой из плетёных ивовых веток, обмазанных глиной, находилась третья лежанка — самая большая, где спали её братья. Мысль о братьях привычно кольнула радостно, но с грустью сердце. Виттория помнила их всех, хотя некоторые лица уже начинали стираться из памяти, как стираются от времени старые фрески в часовне. Она помнила их имена — все шесть, хоть и детская память подводила моментами. Лука. Самый старший. Ему было девятнадцать, когда он ушёл. Высокий, широкоплечий, с такими же рыжими волосами, как у неё, только темнее — цвета осенних листьев. Он всегда защищал её от отца. Всегда вставал между ними, заслоняя собой. «Не трогай её», — говорил он, и в его голосе была сталь, которой отец почему-то боялся. Лука погиб на войне три года назад. Вестник принёс известие: стрела попала в шею, когда его отряд переходил реку. Мать выла три дня. Отец напился и разбил всю посуду в доме. Марко и Паоло. Близнецы. На два года младше Луки, неразлучные с рождения. Они даже говорили одновременно, заканчивая фразы друг за друга. Тёмноволосые, кареглазые — в отличие от остальных, пошедших в мать. Джованни. Четвёртый брат. Тот, кто учил её лазать по деревьям и ставить силки на кроликов. У него были золотые руки — он мог починить что угодно, от сломанного плуга до протекающей крыши. И он был единственным, кто смеялся. У него был заразительный смех — громкий, раскатистый, от которого даже у отца на мгновение светлело лицо. Андреа. Пятый. Тихий, задумчивый, всегда с книгой молитв в руках — единственной книгой, которая была в их доме. Он хотел стать священником. Говорил, что слышит голос Бога в шуме ветра и в журчании ручья. Отец презирал его за это. «Слишком слаб для мужской работы», — говорил он. И Маттео. Самый младший из братьев. Ему было двенадцать, когда Виттория видела его в последний раз. Он был самым добрым. Самым ласковым. Он всегда приносил ей цветы — полевые ромашки и маки, которые росли у ручья. Он говорил, что она похожа на маленькую фею из сказок. Отец и его не пощадил — заставлял работать в поле с рассвета до заката, хотя Маттео был ещё ребёнком. Шесть братьев. Шесть. И одна сестра — она. Отец никогда не давал ей забыть об этом. «Шесть сыновей, — говорил он, и его голос, хриплый от дешёвого вина, разносился по всей округе, когда он сидел на перевёрнутой бочке в тени старого платана. — Шесть сыновей родила мне эта женщина. Шесть! И одна дочь. Одна бесполезная девчонка, которая только и умеет, что жрать мой хлеб». Хоть и Виттория Эти слова Виттория слышала так часто, что они стали частью её самой, как старая олива на холме или как ручей, бегущий по камням. Она знала, что отец ненавидит её. Знала с тех пор, как научилась понимать слова. И эта ненависть была непостижимой, необъяснимой — как можно ненавидеть ребёнка за то, что он родился девочкой? Но отец ненавидел. — Вита! — донёсся из-за двери голос матери. — Вставай, соня! Нужно отнести отвар старой Марцелле, пока солнце не поднялось высоко. Жара будет — не продохнёшь. — Иду, мама, — отозвалась Виттория и спрыгнула с лежанки. Пол был холодным — камень за ночь остыл, несмотря на летнюю жару, — и она быстро перебежала на цыпочках к очагу. Очаг был сердцем дома: большой, сложенный из грубого камня, с почерневшим от копоти дымоходом и железным крюком, на котором висел котелок. Сейчас в котелке булькало какое-то варево, и пар поднимался к потолку белыми клубами, оседая каплями на балках. Рядом с очагом стоял деревянный стол — грубо сколоченный, но крепкий, — и несколько глиняных горшков на полках. Мать, Мария, стояла спиной к ней, помешивая отвар длинной деревянной ложкой. Пламя отбрасывало на стену её тень — большую, колышущуюся, похожую на фигуру великанши из сказок. Но сама Мария была совсем не великаншей — невысокая, худощавая, с такими же рыжими волосами, как у дочери, только приглушённого, медного оттенка. Она носила простое шерстяное платье — когда-то синее, но выцветшее от стирок до серовато-голубого, — и передник из грубого льна, испачканный мукой и травами. На ногах у неё были деревянные сандалии — простая обувь, которую носили все женщины в деревне. — Доброе утро, мама, — сказала Виттория, подходя ближе и обнимая мать за талию. Голова девочки доставала ей чуть выше пояса. Мария обернулась и улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда заставляла Витторию чувствовать, что всё в мире правильно. У матери было красивое лицо — тонкое, с высокими скулами и мягкой линией подбородка. Морщинки у глаз, появившиеся слишком рано — жизнь в Патерно не была лёгкой, — не портили его, а делали добрее, словно сама доброта проступила сквозь кожу. И веснушки — золотистые, рассыпанные по носу и щекам, — точно такие же, как у Виттории. — Доброе утро, моя хорошая, — ответила Мария, наклоняясь, чтобы поцеловать дочь в макушку. От неё пахло дымом очага, лавандой и ещё чем-то неуловимым — тем, что Виттория всегда называла «мамин запах». — Вот, держи. — Она протянула дочери глиняный горшочек, обёрнутый тряпицей, чтобы не обжечь руки. Горшочек был старым, с трещиной на боку, но мать залепила её воском, и он всё ещё служил. — Отнеси старой Марцелле. У неё опять спина разболелась — вчера вечером приходил её внук, Пьетро, просил помочь. Только не иди через площадь, слышишь? Иди задами, мимо оливковой рощи. — Почему? — спросила Виттория, хотя знала ответ. — Потому что, — сказала мать, и её улыбка на мгновение угасла, а в глазах мелькнуло что-то тёмное, тревожное. — Там твой отец. Он... он сегодня не в духе. С самого утра пьёт. Иди задами, Вита. Так надо. Виттория кивнула. Она всё понимала. Отец часто бывал «не в духе» — особенно после того, как выпивал лишнего, а выпивал он почти каждый день. Вино было дешёвым, кислым, но он пил его, как воду. И когда он был «не в духе», лучше было не попадаться ему на глаза. Особенно ей. «Ты — обуза, — часто говорил он, глядя на неё своими зелёными глазами — такими же, как у неё самой, того же оттенка, с теми же искорками у зрачка, но наполненными не любовью, а презрением. — Ты жрёшь мой хлеб и не даёшь ничего взамен. Бесполезная. Никому не нужная». Мать всегда защищала её. Всегда вставала между ней и отцом. И Виттория любила мать за это с такой силой, что эта любовь иногда причиняла боль — острую, сладкую боль, от которой хотелось плакать. — Мама, — тихо сказала она, всё ещё держась за материнскую юбку, — а почему отец меня ненавидит? Почему он никогда не называет меня по имени? Мария на мгновение замерла. Её рука, державшая ложку, дрогнула. Потом она медленно опустилась на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне — этот жест потом, много лет спустя, Виттория будет помнить как самый важный в своей жизни. Её зелёные глаза, точь-в-точь как у дочери, наполнились печалью — глубокой, древней печалью, которая, казалось, была старше самой Марии. — Твой отец... — начала она и запнулась, подбирая слова. — Твой отец не всегда был таким. Когда я выходила за него замуж, он был другим. Сильным, да. Вспыльчивым — да. Но не злым. Он улыбался. Он смеялся. Он носил меня на руках через весь луг, когда мы были молодыми. — Что случилось? — прошептала Виттория. — Жизнь случилась, — ответила Мария, и её голос стал горьким. — Война. Голод. Смерть твоих братьев. Знаешь, каково это — потерять двоих сыновей? Бенедетто не всегда мог прокормить семью. Урожай был плохим. Он работал от зари до зари и всё равно не мог дать нам достаточно. А когда мужчина не может обеспечить свою семью... — Она замолчала. — Это ломает его. Изнутри. И он ищет виноватых. Ему легче винить нас с тобой, чем признать, что мир жесток сам по себе. Ему легче винить женщину, которая родила ему дочь вместо ещё одного сына, чем признать свою собственную слабость. — Но я ничего не сделала, — прошептала Виттория. — Я знаю, моя хорошая. — Мать погладила её по щеке. Её ладонь была тёплой и шершавой от многолетней работы. — Ты ничего не сделала. Ты — моя радость. Моя единственная дочь. И я люблю тебя больше всего на свете. Больше жизни. Никогда не забывай этого. Слышишь? — Слышу, мама. — И ещё, — Мария наклонилась ближе и зашептала, хотя в доме никого не было. — Если когда-нибудь... если что-то случится... беги в лес. Найди большой дуб у ручья — тот, что с двойной вершиной. Там есть яма, прикрытая ветками. Я показывала тебе, помнишь? — Помню. — Спрячешься там. И жди. Поняла? — Почему ты говоришь это, мама? — Потому что я люблю тебя. — Мария поцеловала её в лоб. — А теперь беги. Отнеси отвар Марцелле. И помни — задами. Виттория выскользнула за дверь, прижимая горшочек к груди. Утренний воздух был прохладным и свежим, пропитанным запахами пробуждающейся земли. Небо над головой было чистым, голубым — такого глубокого оттенка, какой бывает только в Сицилии в начале лета, — и лишь на горизонте виднелись лёгкие белые облака, похожие на клочки овечьей шерсти. Солнце уже поднялось над холмами, и его лучи золотили верхушки сосен, окрашивая их в тёплые тона. Виттория на мгновение замерла на пороге, вдыхая полной грудью. Она любила это время суток — когда деревня ещё спит, когда нет криков, нет ссор, нет отца. Только тишина, только пение птиц, только мягкий свет утреннего солнца. Она пошла по тропинке, которая вилась между каменными домами. Дома в Патерно были приземистыми, сложенными из грубого серого камня, с крышами из рыжей обожжённой черепицы. Кое-где стены были увиты плющом и диким виноградом, и в их тени прятались ящерицы — они грелись на солнце, распластавшись по камням, и при приближении Виттории молниеносно исчезали в щелях. Улицы были узкими, извилистыми, вымощенными булыжником, который за столетия отполировался тысячами ног до гладкости речной гальки. Между булыжниками росла трава и мелкие полевые цветы — ромашки, маки, васильки, — и Виттория старалась не наступать на них. За деревней начиналась оливковая роща. Оливы были старыми — их посадили ещё прадеды нынешних жителей, — и их стволы, толстые и корявые, напоминали скрюченные фигуры древних стариков. Листья, серебристые с одной стороны и тёмно-зелёные с другой, трепетали на ветру, создавая мерцающий, переливающийся узор. Земля под деревьями была устлана опавшими оливками и сухими листьями. Виттория на ходу подобрала одну оливку — маленькую, сморщенную, — и сунула в рот. Маслянистая, горьковатая мякоть обожгла язык, но ей нравился этот вкус. Дальше шли виноградники — ровные ряды лоз, подвязанных к деревянным кольям. Тяжёлые гроздья уже наливались соком, и некоторые ягоды начали темнеть, обещая богатый урожай к осени. Виттория на ходу сорвала одну виноградину — маленькую, зелёную, ещё не созревшую, — и сунула в рот. Кислота заставила её сморщиться, но она улыбнулась. За виноградниками бежал ручей — неширокий, но быстрый, с прозрачной водой, в которой виднелись гладкие камешки на дне. Через ручей был перекинут мостик из двух сосновых брёвен. Виттория остановилась на середине и прислушалась. Вода журчала по камням так мелодично, что казалось, будто она поёт песню — бесконечную, успокаивающую. Этот звук всегда напоминал Виттории, что мир больше, чем Патерно, больше, чем Сицилия, больше, чем всё, что она знала. Дом старой Марцеллы стоял на самой окраине деревни, почти у кромки леса. Он был самым бедным во всей округе — маленький, покосившийся, с крышей, которая местами провалилась, и дверью, которая никогда не закрывалась до конца, потому что дерево разбухло от влаги и перекосилось. Старуха жила одна. Её муж умер много лет назад, дети разъехались кто куда, и только внук Пьетро иногда навещал её, принося еду. Марцелла сидела на пороге, закутанная в грубый шерстяной платок, несмотря на тепло. Её лицо, изрезанное морщинами, как кора старой оливы, напоминало печёное яблоко — сморщенное, тёмное, с ввалившимися щеками. Глаза, выцветшие от возраста до бледно-голубого, почти белого цвета, щурились на солнце. Во рту у неё не хватало почти всех зубов, и когда она говорила, её губы шамкали. — А, Вита, — проскрипела она, заметив девочку. Голос у неё был как скрип несмазанной двери. — Принесла? — Принесла, бабушка Марцелла. — Виттория протянула горшочек. Старуха взяла его дрожащими, узловатыми пальцами и жадно отхлебнула. Отвар был горячим, и она обожглась, но не обратила внимания. Её лицо на мгновение разгладилось, и она даже улыбнулась — беззубой, шамкающей улыбкой, от которой Виттории почему-то стало грустно. — Хорошо, — сказала Марцелла. — Хороший отвар. Мать у тебя — золотые руки. Настоящая целительница. Всю деревню лечит, а спасибо никто не скажет. — Она закашлялась. — Жаль, что твой отец этого не ценит. Жаль, что он вообще ничего не ценит, кроме своей проклятой гордости. Виттория ничего не ответила. Она постояла ещё немного, слушая, как старуха причмокивает и вздыхает, а потом развернулась и побежала обратно — тем же путём, задами, мимо ручья, мимо виноградников, мимо олив. Солнце уже поднялось выше, и день обещал быть жарким. Цикады начали свой монотонный стрекот, и этот звук наполнял воздух. Она почти добежала до дома, когда услышала крик. Это был не обычный крик. Не крик играющих детей. Не крик ссорящихся соседей. Это был звук, который Виттория узнала мгновенно, всем своим существом, потому что слышала его раньше — в тот вечер, когда умер Лука, и мать завыла, упав на колени прямо в пыль. Звук животного ужаса. Звук, от которого кровь стынет в жилах. Горшочек выпал из её рук и разбился о камни с мягким хрустом. Тёмная жидкость растеклась по пыли, мгновенно впитываясь в сухую землю, оставляя лишь тёмное пятно. Виттория побежала. Сердце колотилось в горле, заглушая все остальные звуки. Дверь была приоткрыта. Она влетела внутрь и замерла. В доме было темно после яркого солнца — глаза не сразу привыкли. Но потом она разглядела. Мать лежала на полу, уронив голову на каменную ступень очага. Её руки были раскинуты в стороны, как крылья подбитой птицы. Рыжие волосы разметались по каменным плитам, и в них запутались сухие травинки. Над ней, сгорбившись, стоял отец — Бенедетто, крупный мужчина с мощными плечами и бычьей шеей. В одной руке он держал нож для разделки мяса — тот самый, с костяной рукоятью. Этим ножом мать пользовалась каждый день, и Виттория сотни раз мыла его в ручье. Другой рукой отец держал мать за волосы, намотав их на кулак, и её голова была неестественно запрокинута назад, открывая длинную, беззащитную шею. На шее уже алела полоса — неглубокая, но кровоточащая. Кровь стекала вниз, за ворот платья, и ткань становилась тёмной и влажной. Виттория смотрела на это, и время словно остановилось. Солнечный свет падал на лезвие ножа, и оно сверкало, как серебряная рыба в ручье. Капли крови — красные, яркие — срывались с острия и падали на каменный пол. Пылинки танцевали в луче света, и Виттория почему-то не могла отвести от них взгляд. Отец повернулся на звук шагов. Его глаза встретились с глазами Виттории, и она не увидела в них ничего. Вообще ничего. Только пустоту — бездонную, чёрную, как старый колодец за деревней. Словно человек, который был её отцом, исчез, а на его место пришло что-то другое. Что-то, у чего не было имени. — Ты, — произнёс он, и его голос был чужим, сиплым. От него пахло перегаром — кислым, резким запахом прокисшего вина. — Девчонка. Это всё из-за тебя. Из-за таких, как ты. Из-за женщин. Мать, полумёртвая, с залитым кровью лицом, вдруг дернулась. Её глаза — зелёные, точно такие же, как у Виттории, — затуманенные болью, нашли дочь. В этот момент Виттория увидела в них то, что запомнит на всю свою бесконечную жизнь. Не страх. Не мольбу о помощи. А решимость. Дикую, отчаянную решимость. — Беги! — закричала она. — Беги в лес, девочка моя! Не оглядывайся! Не смей оглядываться! Живи! ОБЕЩАЙ МНЕ, ЧТО БУДЕШЬ ЖИТЬ! Виттория попятилась. Ноги стали ватными, не слушались. Она видела, как отец замахивается ножом — медленно, слишком медленно, — и в этот момент, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, она рванулась к двери и выбежала наружу. Она не видела, как нож вошёл в плоть матери. Но услышала звук. Влажный, хлюпающий звук, который будет преследовать её в кошмарах всю оставшуюся вечность. Она бежала, пока хватало дыхания. Ветки хлестали по лицу, оставляя красные полосы. Камни впивались в босые ступни, разрезая кожу. Лёгкие горели огнём. Но она не останавливалась. Она бежала мимо олив, мимо виноградников, мимо ручья, вверх по склону, в лес. Лес встретил её прохладой и тишиной. Сосны-великаны тянулись к небу, заслоняя солнце, и под их кронами царил зеленоватый полумрак. Воздух пах иначе — сырой землёй, прелыми листьями, грибами. Виттория бежала, пока ноги не отказались нести, а потом упала на колени у корней огромного дуба и разрыдалась. Она плакала долго, пока слёзы не кончились, а потом сидела, привалившись спиной к шершавому стволу. «Мама умерла, — думала она. — Мама умерла, а я убежала. Я должна была остаться. Я должна была помочь». Но она знала, что ничем не могла помочь. Ей было семь лет. Она закрыла глаза и заснула. Дни потянулись, похожие друг на друга. Виттория брела по лесу, гонимая голодом и жаждой. Её некогда светлое платье превратилось в лохмотья. Волосы спутались в колтуны. Босые ноги покрылись ссадинами. Она ела ягоды, пила из ручьёв, спала под корнями деревьев. Однажды ночью она услышала волчий вой — близко, совсем близко. И увидела два жёлтых глаза, горящих в темноте. Волк. Огромный, серый. Он посмотрел на неё и ушёл. На четвёртый день она решила залезть на дерево, чтобы осмотреться. Выбрала сосну и полезла вверх. На середине подъёма силы иссякли. Пальцы соскользнули. Падение. Удар. Боль. Темнота. Когда Виттория открыла глаза, над ней склонялся незнакомец. Его лицо было бледным, совершенным — высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия подбородка. Волосы цвета спелой пшеницы. И глаза — красные, как рубины, горящие в полумраке. — Ты упала, — сказал он. Голос у него был низкий, глубокий, с лёгким акцентом. — У тебя сломана рука. Не двигайся. — Кто вы? — прошептала она. — Меня зовут Кай. Так началась их история.