Вечность, начавшаяся в лесу

Сицилия, 930 год

Кай нёс её через лес, Виттория то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно. Боль в руке пульсировала в такт его шагам — тупая, настойчивая, не отпускающая ни на секунду. Но холод, исходивший от его тела, странным образом успокаивал, притуплял боль, как притупляет её ледяная вода горного ручья. Она попыталась осмотреться, но голова кружилась, и деревья сливались в одно зелёное пятно. Тогда она просто закрыла глаза и сосредоточилась на ощущениях. Его руки держали её крепко, но бережно — так, как держат что-то хрупкое и ценное. Его шаги были бесшумными, несмотря на скорость, — ни одна ветка не хрустнула под ногами. От него пахло странно: не потом, не дымом костра, не травами. Снегом. Старыми книгами. И ещё чем-то, чему Виттория не могла подобрать названия. Вечностью. Хижина появилась внезапно — словно выросла из лесной чащи. Она стояла на небольшой поляне, окружённая высокими соснами, которые закрывали её от солнца и от посторонних глаз. Маленькая, сложенная из неотёсанных брёвен, с единственным окошком, затянутым мутным бычьим пузырём вместо стекла, и покосившейся каменной трубой, из которой не шёл дым. Крыльцо было шатким, с провалившейся ступенькой. Дверь висела на кожаных петлях. Всё здесь выглядело заброшенным, но при этом... обжитым. Странное сочетание. Кай толкнул дверь плечом — руки у него были заняты, — и вошёл внутрь. Виттория ожидала, что в хижине будет темно, но её встретил мягкий свет. Угли в очаге ещё тлели, отбрасывая красноватые отблески на стены. Пахло древесной смолой, дымом и чем-то ещё — сладковатым, металлическим. Этот запах был Виттории незнаком, но она инстинктивно почувствовала: это запах опасности. В углу валялся перевёрнутый деревянный стол. Рядом — разбитый глиняный кувшин, черепки которого рассыпались по полу. На стене висела какая-то одежда — мужская рубаха грубого льна, тёмный плащ. И ещё — пятно. Тёмное, бурое пятно на каменных плитах у очага. Такое же, как на рукаве Кая. Кай опустил её на лежанку — узкую, но достаточно длинную, застеленную старым шерстяным одеялом. Одеяло пахло дымом и немного плесенью, но было чистым. — Лежи спокойно, — сказал он. — Я должен осмотреть руку. Она не сопротивлялась. Даже не вздрогнула, когда его холодные пальцы коснулись запястья. Он ощупывал его осторожно, методично, и его лицо было сосредоточенным. В свете тлеющих углей Виттория могла разглядеть его лучше. Высокие скулы, о которых можно было порезаться. Тонкий, прямой нос — такой рисуют на старинных фресках, изображая римских патрициев. Твёрдый подбородок с едва заметной ямочкой. Губы — чувственные, но сейчас плотно сжатые, превратившиеся в тонкую линию. И глаза — красные, горящие в полумраке, как раскалённые угли. Но странно: эти глаза не пугали её. — Перелом, — сказал он. — Нужно перевязать. Он отошёл в угол хижины, где валялись обломки какого-то ящика, выбрал две дощечки подходящего размера и вернулся. Из старой рубахи, висевшей на стене, он оторвал несколько полос ткани. — Будет больно, — предупредил он. — Потерпи. Она терпела. Сжала зубы и терпела, пока он накладывал шину и приматывал её к руке. Боль была острой, но Виттория не издала ни звука. В Патерно она научилась не плакать. Отец не выносил слёз — они только злили его сильнее. — Готово, — сказал Кай, затягивая последний узел. — Через месяц срастётся. Если не будешь нагружать руку раньше времени. Ты голодна? Она кивнула. Он вышел за дверь, и она осталась одна. В хижине было тихо. Только угли в очаге тихо потрескивали. Где-то вдалеке завыл волк. Виттория вздрогнула, но не от страха — от странного, необъяснимого чувства, будто этот вой обращён к ней. Кай вернулся через несколько минут. В руках у него была плетёная корзина, которую Виттория раньше не заметила. Он поставил её на лежанку рядом с ней. Внутри были хлеб — свежий, ещё тёплый, — кусок овечьего сыра, завёрнутый в тряпицу, несколько вяленых рыбин и горсть сушёных фиг. — Ешь, — сказал он. Виттория набросилась на еду, как дикий зверёк. Голод, который она сдерживала последние дни, нахлынул с новой силой. Она ела, почти не жуя, давясь и запивая водой из глиняной кружки, которую Кай поставил рядом. Он стоял у окна и смотрел в лес, и его лицо было непроницаемым. Когда первый голод был утолён, Виттория откинулась на лежанку и посмотрела на него. Теперь, когда боль в руке немного утихла, она могла думать яснее. И у неё были вопросы. — Кто вы? — спросила она. — Вы сказали, вас зовут Кай. Но кто вы? — Тебе не нужно этого знать, — ответил он, не оборачиваясь. — Вы не человек, — сказала она уверенно. Теперь он обернулся. — Почему ты так думаешь? — Ваши глаза. У людей не бывает красных глаз. И ваша кожа — она слишком белая. И вы двигаетесь слишком быстро. И ваши руки холодные. Очень холодные. — Ты наблюдательна, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Да. Я не человек. — Вы ангел? — спросила она с надеждой. Его губы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое. — Нет. Не ангел. Скорее наоборот. — Тогда кто? Он помолчал, словно раздумывая, стоит ли отвечать. — Вампир, — сказал он наконец. Слово повисло в воздухе. Виттория знала, что такое вампиры. В деревне рассказывали сказки — страшные истории о существах, которые пьют кровь и охотятся на людей по ночам. Этими историями пугали детей, чтобы те не гуляли после заката. Но Виттория никогда не верила в них по-настоящему. До этого момента. — Вы пьёте кровь? — спросила она тихо. — Да. — Вы убиваете людей? — Да. Она замолчала, переваривая услышанное. Ей следовало бы испугаться. Заплакать. Попытаться убежать. Но она не чувствовала страха. Только любопытство. — Почему вы не убили меня? — спросила она. Кай отошёл от окна и сел на пол перед лежанкой — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Этот жест показался Виттории странно знакомым. Так делала мать, когда хотела сказать что-то важное. — Много лет назад, — начал он, — у меня была сестра. Её звали Элена. Она умерла от лихорадки, когда ей было восемь лет. Я держал её за руку три дня и три ночи, но ничего не мог сделать. Я был человеком тогда. Слабым. Бесполезным. — Когда это было? — Очень, очень давно. До того, как построили Рим. До того, как люди научились ковать железо. Виттория попыталась осмыслить это. Время до Рима было для неё абстракцией, как время до сотворения мира. — Я похожа на неё? — спросила она. — Нет. Элена была темноволосой и кареглазой. Но твой смех... когда ты смеёшься, ты запрокидываешь голову так же, как она. И ты смотришь на мир так же. С любопытством. Без страха. Виттория сползла с лежанки и, превозмогая боль в руке, встала перед ним. Она протянула здоровую руку и коснулась его щеки. Кожа была холодной, как лёд. Кай замер, и в его красных глазах что-то мелькнуло — паника, смешанная с надеждой. — Я не твоя сестра, — сказала она. — Я никто. Просто девочка. — Ты не никто, — отрезал он. Его голос снова стал жёстким. — Не смей так говорить. Ты — Виттория. Жизнь. Ты — единственное живое существо за последнюю тысячу лет, с которым я могу говорить и не думать о крови. — Тогда... — Она запнулась. — Можно я останусь здесь? Мне некуда идти. Мой отец убил маму. Мой отец хотел убить меня. У меня никого нет. Кай долго смотрел на неё. Потом сказал: — Ты можешь остаться. Но у меня есть правила. — Какие? — Ты не выходишь из хижины ночью. Ты не задаёшь лишних вопросов. И ты никогда — слышишь? — никогда не пытаешься пойти за мной, когда я ухожу. Поняла? — Поняла. — Тогда договорились. Он поднялся и снова отошёл к окну. Виттория забралась обратно на лежанку, укрылась одеялом и закрыла глаза. Впервые за много дней она чувствовала себя в безопасности. Не в полной безопасности — она знала, что Кай опасен, что он убивает людей, — но в достаточной, чтобы заснуть. «Мама, — подумала она, проваливаясь в сон, — я встретила вампира. И он не убил меня. Может быть, ты была права. Может быть, я всё-таки не никто».