Вечность, начавшаяся в лесу

Сицилия, 930–939 годы

Первые месяцы были самыми трудными. Рука заживала медленно. Кай сказал — месяц, но прошло почти два, прежде чем Виттория смогла нормально двигать пальцами. Всё это время она чувствовала себя беспомощной. Она привыкла всё делать сама — месить тесто, носить воду, собирать травы, штопать одежду, — а теперь даже одеться не могла без посторонней помощи. Это злило её, но она молчала. В деревне она научилась не жаловаться. Кай уходил каждый день. Иногда на час, иногда на целый день, а однажды его не было трое суток. Виттория не знала, куда он уходит и зачем, но догадывалась. Он возвращался с добычей — еда, одежда, книги, глиняная посуда. И иногда — она замечала это — на его рукаве или на вороте рубашки темнели пятна. Кровь. Не его — его кровь, как она уже знала, не была красной. Чья-то ещё. Однажды вечером, когда за окном шумел дождь и капли барабанили по крыше, она спросила: — Ты убил кого-то? Он стоял у окна, спиной к ней, и его плечи были напряжены. — Да. — Зачем? — Чтобы ты могла есть. Виттория замолчала. Ей было десять лет, и она уже понимала: мир не чёрный и не белый. Человек, который убивает других, может быть добрым к ней. Чудовище может заботиться о ней лучше, чем родной отец. Постепенно хижина стала домом. Кай приносил вещи — не только необходимые, но и такие, которые делали жизнь уютнее. На полках появились книги в кожаных переплётах, пахнущие пылью и временем. На стенах — несколько гравюр, изображающих незнакомые города с высокими башнями и мостами. На столе — масляная лампа, которая горела ровным, мягким светом. У Виттории появилась собственная одежда — не лохмотья, в которых она пришла, а нормальные шерстяные платья, тёплые и чистые. Кай учил её читать. Они сидели у очага долгими зимними вечерами, и он водил пальцем по строкам древнего фолианта, а она повторяла за ним слова. Латынь, греческий, арабский — языки, на которых говорил весь цивилизованный мир. Виттория оказалась способной ученицей. Она схватывала всё на лету, запоминала с первого раза. Через год она читала свободно. Через два — могла цитировать целые страницы по памяти. — У тебя острый ум, — сказал Кай однажды. — Острее, чем у многих взрослых. — Это плохо? — Это опасно. Острый ум привлекает внимание. А внимание привлекает врагов. — У меня нет врагов. — Пока нет. Он рассказывал ей о мире. О великих империях, которые рождались и умирали — Рим, Византия, королевства варваров. О войнах, которые шли бесконечно. О вампирских кланах, которые делили между собой территории и устанавливали законы. Но когда Виттория спрашивала, к какому клану принадлежит он сам, он отвечал уклончиво: — Я выполняю приказы. — Значит, ты не главный? — Я — солдат. Она верила. У неё не было причин не верить. Когда Виттории исполнилось двенадцать, она начала замечать в себе странности. Животные не боялись её — наоборот, они тянулись к ней. Лисы выходили из нор и тёрлись о её ноги, как кошки. Олени позволяли подходить так близко, что она могла коснуться их бока. Даже волки, чей вой она слышала по ночам, не рычали на неё. А однажды, когда она снова упала с дерева (она так и не перестала лазать, несмотря на все запреты), то обнаружила, что царапины заживают быстрее, чем должны. Гораздо быстрее. — У тебя особый запах, — сказал Кай. — Не совсем человеческий. И регенерация ускоренная. — Это плохо? — Это значит, что в тебе есть что-то ещё. Что-то, что я не могу определить. В четырнадцать лет она уже не была той испуганной девчонкой. Она вытянулась, похудела, стала стройной и гибкой, как молодая ива. Грива огненно-рыжих волос спускалась до пояса. Веснушки, которые мать называла «поцелуями солнца», рассыпались по носу и щекам золотистой пыльцой. Глаза — зелёные, с искорками у зрачка — смотрели на мир с любопытством и настороженностью одновременно. Она умела ставить силки на кроликов, различать съедобные и ядовитые грибы, предсказывать погоду по форме облаков. Она научилась бесшумно передвигаться по лесу, не потревожив ни одной ветки. Она могла прочитать книгу за ночь и запомнить её наизусть. Кай научил её другому: стратегии, терпению, умению ждать. Он рассказывал о битвах прошлого — о Троянской войне, о походах Александра Македонского, о падении Рима. Он описывал тактику Ганнибала, который перешёл Альпы со слонами, и ошибки Цезаря, который недооценил своих врагов. Он учил её мыслить на несколько шагов вперёд. — Ты учишь меня воевать, — сказала она однажды. — Я учу тебя выживать. — Разве это не одно и то же? — Нет. Война — это когда ты атакуешь. Выживание — когда ты защищаешься. Запомни разницу. Она запомнила. Когда Виттории исполнилось пятнадцать, всё изменилось. Это случилось летним вечером. Кай вернулся с охоты и стоял у ручья, смывая кровь с рук. Солнце садилось за соснами, и его лучи, пробиваясь сквозь листву, создавали на земле кружевной узор. Кай был без камзола, в одной рубашке, и мокрая ткань прилипала к телу, обрисовывая мышцы. Виттория стояла у дерева, скрытая тенью, и смотрела. Её сердце забилось быстрее. Кровь прилила к щекам. «Что со мной?» — подумала она, отводя взгляд. Но она знала, что с ней. В шестнадцать лет она призналась себе окончательно. Это случилось зимней ночью. В камине трещал огонь. Кай сидел в кресле с книгой — древним фолиантом в кожаном переплёте, — а она штопала платье у очага. И вдруг она подумала о том, что будет, когда она состарится и умрёт. Что Кай останется один. И от этой мысли ей стало так больно, что она уронила иголку. — Кай, — позвала она. — Мм? — Я хочу стать вампиром. Такой, как ты. Он закрыл книгу и посмотрел на неё. — Нет. — Почему? Он встал и подошёл к ней. Опустился на колени, чтобы их лица были на одном уровне. — Быть вампиром — это не дар. Это проклятие. Я убиваю каждый день. Я пью кровь и наслаждаюсь страхом жертвы. Я — чудовище. Ты хочешь стать таким же? — Я хочу быть с тобой. — Ты будешь со мной до своей смерти. А потом я отпущу тебя. — Ты не умеешь отпускать. Он отшатнулся, словно она ударила его. Его лицо исказилось. — Ты права, — сказал он. — Я не умею. Но я не позволю тебе уничтожить свою душу. — Моя душа принадлежит мне. Я сама решу. Разговор не закончился в тот вечер. Он продолжался месяцами. Они спорили до хрипоты. И где-то между этими спорами их отношения изменились. Стали напряжёнными. Наполненными невысказанным. Она замечала его взгляды — долгие, задерживающиеся на ней. Он замечал её румянец, когда их пальцы соприкасались. Но ни один из них не сделал шаг. Так прошёл восьмой год. На девятый всё закончилось.