Вечность, начавшаяся в лесу

Вольтерра, 2010–2011 годы

Первые недели в замке были мучительными — и не по той причине, по которой Виттория ожидала. Она думала, что будет страдать от близости Кая. От необходимости видеть его каждый день, говорить с ним, выполнять его приказы — и всё это через стену, которую они сами воздвигли между собой на том пустынном берегу в Форксе. Она думала, что её будет душить злость, обида, старая боль — всё то, что копилось тысячу лет и не нашло выхода. Но реальность оказалась сложнее. Да, Кай был рядом — на совещаниях, на тренировках, в коридорах, — но он держался с ней так же, как со всеми остальными стражниками. Холодно. Официально. Безупречно. И именно это было мучительным. Не его холодность. А контраст. Контраст между тем, кем он был для всего мира, и тем, кем он был когда-то для неё. Контраст между Палачом Вольтури, чьё имя произносили шёпотом, и человеком, который сидел на полу перед маленькой девочкой, чтобы их глаза были на одном уровне. Контраст между безжалостным лидером, который только что хладнокровно расправился с пленным, и тем, кто держал её за руку, когда она умирала от лихорадки в сицилийской хижине, где в итоге победила болезнь, как сейчас понимая из-за гена оборотня. Эти два образа не складывались. Они существовали параллельно, как две стороны одной монеты, и Виттория не знала, какая из них настоящая. Может быть, обе. Может быть, ни одна. Для всего замка Кай Вольтури был палачом. Стратегом. Безжалостным лидером, который не прощал ошибок и требовал абсолютного повиновения. Она видела это каждый день — во всём, что он делал, в каждом жесте, в каждом слове. На утренних совещаниях, проходивших в холодном зале с каменными стенами и высокими сводами, он отрывисто раздавал приказы, не глядя на тех, кому они предназначались. Его голос в такие моменты был как хлыст — короткий, хлёсткий, не терпящий возражений. Стражники в чёрных плащах с кулонами Вольтури на груди стояли навытяжку, боясь пошевелиться. Один неверный жест, одно невовремя сказанное слово — и можно было оказаться в подземелье. Виттория стояла среди них — такая же, как они. В такой же форме: чёрный плащ из тяжёлой ткани, ниспадающий до пола, тёмно-серый костюм под ним и серебряный кулон «W» на цепочке. Форма сидела на ней непривычно. Она провела тысячу лет в свободной одежде, в том, что было удобно для путешествий и боёв. Теперь же её тело было заковано в строгие линии и жёсткие ткани, и она чувствовала себя скованной — не физически, а морально. Словно этот плащ был не просто униформой, а символом её новой роли. Роли подчинённой. Кай никогда не смотрел на неё во время совещаний. Ни разу. Его взгляд скользил по лицам стражников, оценивая, запоминая, но всякий раз, доходя до неё, он либо останавливался на ком-то другом, либо уходил в сторону. Это было так очевидно, что Виттория начала задаваться вопросом: замечает ли это кто-то ещё? Но если и замечали, то молчали. «Он избегает меня, — думала она, и от этой мысли в груди что-то сжималось. — Он специально не смотрит. Почему? Что он боится увидеть? Или что он боится показать?» Ответа не было. Кай был заперт в своей роли так же крепко, как узники в его подземельях. И она — она тоже была заперта. В роли стражницы, в роли чужака, в роли женщины, которая не должна чувствовать того, что чувствовала. «Запретный плод, — шептала Тора в глубине сознания. — Вот что вы друг для друга. Запретный плод. Он не может тебя любить. Ты не можешь любить его. Вы враги. Вы должны быть врагами. И от этого вас тянет друг к другу ещё сильнее». «Я не люблю его. Я не могу его любить. После всего, что он сделал...» «После всего, что он сделал, ты всё ещё здесь. И он всё ещё смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит». Однажды она стала свидетелем того, как Кай допрашивал пленного. Это воспоминание врезалось в память навсегда, как шрам. Пленного звали Маркус — простое римское имя, которое носили тысячи вампиров. Он был из мятежного клана, отказавшегося подчиняться законам Вольтури. Его захватили на границе территории, когда он пытался пересечь Альпы. Теперь его привели в подземелье — сырое, тёмное, пропитанное запахом крови и страха. Стены были грубо высечены в скале, и на них висели цепи с кандалами. Пол был устлан соломой, но кое-где из-под неё проступали тёмные пятна. В углу стояла жаровня с раскалёнными углями, и её багровый свет отбрасывал на стены дрожащие тени. Виттория стояла за дверью вместе с другими стражниками. Её не приглашали внутрь — она сама вызвалась. Ей нужно было увидеть его таким. Ей нужно было понять, насколько далеко зашла его жестокость. Или, может быть, ей нужно было напомнить себе, почему она не должна его любить. Кай вошёл в камеру. На нём был всё тот же чёрный плащ, и кулон Вольтури на его груди тускло поблёскивал в свете жаровни. Он двигался медленно, почти лениво, и в каждом его шаге чувствовалась такая уверенность, что Виттории стало не по себе. Так двигается хищник, который знает, что добыча никуда не денется. — Ты расскажешь мне, где скрываются остальные, — сказал Кай. Его голос был спокойным, почти ленивым. Он не угрожал. Он констатировал факт. — Я знаю, что ты — не единственный. Ваш клан насчитывает по меньшей мере двадцать вампиров. Ты расскажешь мне, где они прячутся, и тогда твоя смерть будет быстрой. Если нет... — Он сделал паузу. — Если нет, ты пожалеешь, что вообще родился на свет. Пленный — молодой вампир с тёмными волосами и горящими красными глазами — плюнул в него. Слюна попала на щёку Кая и медленно стекла вниз. Виттория замерла. Она ожидала вспышки гнева, удара, чего угодно. Но Кай даже не моргнул. Он достал из кармана белоснежный платок — невероятно, до чего белоснежный, — и аккуратно вытер лицо. Затем убрал платок обратно. — Что ж, — сказал он. — Ты сделал свой выбор. Он взял пленного за руку — медленно, почти нежно, — и начал ломать ему пальцы. Один за другим. Хруст костей был отчётливо слышен даже через дверь. Пленный закричал — диким, животным криком, который эхом разнёсся по подземелью. Кай не останавливался. Его лицо оставалось спокойным, почти безмятежным. Словно он делал нечто совершенно обыденное — читал книгу, затачивал меч, пил чай. Виттория стояла и смотрела. Ей хотелось отвернуться, но она заставила себя смотреть. «Вот он, — думала она. — Вот тот, кого боится весь вампирский мир. Вот Палач. Вот чудовище». И в то же время где-то глубоко внутри неё звучал другой голос: «Это не весь он. Это только часть. Та часть, которую он построил, чтобы защититься от боли. Та часть, которая родилась, когда он потерял сестру, когда он потерял тебя, когда он потерял жену. Это броня. Не человек». Через двадцать минут пленный заговорил. Его голос был сломленным, хриплым, и он выплёвывал слова вместе с кровью. Кай выслушал его, кивнул и вышел из камеры. Проходя мимо стражников, он бросил: — Казнить. Он бесполезен. И всё. Ни триумфа, ни удовлетворения. Только холодная эффективность. Виттория смотрела ему вслед. Его чёрный плащ развевался за спиной, и кулон Вольтури покачивался в такт шагам. И она думала: «Может ли человек, способный на такое, всё ещё быть тем, кто держал меня за руку? Может ли в одной душе уживаться столько тьмы — и столько света?» «Может, — ответила Тора. — Ты сама такая же. Ты убивала. Ты наслаждалась охотой. Ты была чудовищем. Но ты же не только чудовище». «Я не знаю, кто я». «Вот и он не знает. Вы оба не знаете. Может, поэтому вас тянет друг к другу. Две потерянные души, которые ищут себя в чужих глазах». Тренировки стали для Виттории спасением. Она бросалась в них с головой, изнуряя себя до предела, потому что только в движении, в бою, в напряжении мышц она могла забыть о том, что происходило у неё внутри. Тренировочный зал находился в подвальном этаже замка — огромное помещение с каменными стенами, освещённое факелами и несколькими электрическими лампами. Пол был устлан матами, но кое-где из-под них проглядывали старые каменные плиты, стёртые тысячами шагов. Здесь пахло потом, кожей и металлом. Здесь звуки были другими — не тишина коридоров, а звон мечей, глухие удары тел, хриплое дыхание. Феликс, огромный вампир с даром невероятной физической силы, стал её первым спарринг-партнёром. Он был выше её почти на две головы и вдвое шире в плечах. Его руки были толщиной с небольшие деревья, а его лицо — с грубыми, тяжёлыми чертами — выражало вечную насмешку. На нём был тренировочный костюм — простая серая одежда без знаков отличия, — но Виттория уже знала, что в бою он облачается в такой же чёрный плащ, как все. — Ну что, новенькая, покажешь, на что способна? — спросил он в первый день, поигрывая мускулами. — Покажу, — ответила она. Он атаковал первым. Огромный кулак понёсся к её лицу, и воздух засвистел от скорости. Но Виттория была быстрее. Она уклонилась, ушла в сторону, и в следующую секунду её когти — она выпустила их из пальцев, гибридная способность, о которой остальные ещё не знали, — были у его горла. Феликс замер. Его глаза расширились от удивления. — Ещё вопросы? — спросила она, глядя на остальных стражников, застывших вдоль стен. Вопросов не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают факелы. Позже, когда тренировка закончилась, Феликс подошёл к ней. Он потёр шею, на которой уже затягивались царапины, и усмехнулся — широкой, почти дружелюбной усмешкой. — Ты хороша, — сказал он. — Для новичка. — Я не новичок. Я убиваю уже тысячу лет. — Тогда почему ты здесь? — Он прищурился. — Почему не осталась с Деметрой где-нибудь в Европе? Зачем тебе служить Вольтури? — Долгая история. — У нас у всех долгие истории. Мы бессмертны. — Феликс пожал плечами. — Но я не давлю. Не хочешь — не рассказывай. Просто помни: здесь все что-то скрывают. Все зачем-то пришли. И все боятся. — Чего? — Кая. — Он сказал это просто, без страха, как констатируют факт. — Его все боятся. Кроме, может быть, тебя. — Почему ты так думаешь? — Потому что ты смотришь на него иначе, чем остальные. Виттория ничего не ответила. Она просто развернулась и ушла. Но слова Феликса засели в голове. «Ты смотришь на него иначе». Замечают ли это другие? Аро? Маркус? Сам Кай? И если да, то что они думают? Что она — слабость Кая? Что она — его уязвимость? Или что она — угроза, которую нужно устранить? Сантьяго, мастер меча, стал её следующим соперником. Он был полной противоположностью Феликсу: худощавый, гибкий, с точеными чертами лица и длинными пальцами музыканта. Его чёрный плащ двигался вместе с ним, как вторая кожа, и когда он брал в руки меч — длинный, изогнутый клинок, похожий на саблю, — казалось, что он становится единым целым с оружием. Он был быстр, точен, и его клинок описывал в воздухе такие узоры, что уследить за ними было почти невозможно. Его атаки были как танец — плавные, грациозные, смертоносные. Но Виттория была быстрее. Её гибридная природа давала ей скорость, превосходящую скорость обычных вампиров. Они провели десятки спаррингов. Каждый раз Сантьяго начинал с одной и той же атаки — стремительный выпад, целящий в горло. Каждый раз Виттория уклонялась. Каждый раз он находил новый способ её удивить: обманный финт, неожиданный удар с разворота, низкий подсекающий выпад. И каждый раз она училась. Её тело запоминало движения, мышцы реагировали быстрее мысли. — Твоя техника хромает, — сказал Сантьяго однажды, убирая меч в ножны после особенно долгого спарринга. Он дышал тяжело — вампиры не устают, но напряжение боя давало о себе знать. — Твоя защита оставляет желать лучшего. Ты слишком полагаешься на скорость. — Это плохо? — Это рискованно. Если ты встретишь кого-то, кто так же быстр, как ты, или быстрее, — ты проиграешь. Но... — он сделал паузу, и его губы тронула лёгкая улыбка, — твоя скорость впечатляет. Я никогда не видел никого, кто двигался бы так быстро. Даже Кай не так быстр. — Это ген оборотня. — И вампира. Интересная комбинация. Опасная. — Сантьяго пристально посмотрел на неё. — Знаешь, что говорят о тебе в замке? — Нет. И мне всё равно. — Говорят, что ты — личный проект Кая. Что он привёл тебя сюда не просто так. Что ты — не просто стражница. — И что же я, по их мнению? — Никто не знает. Именно это и пугает. Кай наблюдал за тренировками со стороны. Он стоял в тени колоннады, окаймлявшей тренировочный зал, и его лицо было неподвижным, как каменная маска. Он всегда был в своём чёрном плаще с кулоном Вольтури на груди. Всегда собранный. Всегда безупречный. И всегда — в тени. Словно он не хотел, чтобы его присутствие было замечено, хотя все и так знали, что он там. Но Виттория чувствовала его взгляд. Он был везде — на утренних построениях, когда она стояла в строю среди других стражников; на вечерних разборах операций, когда они обсуждали стратегию и тактику; в коридорах, когда она шла в библиотеку или в столовую. Он следил за ней, как следит хищник за потенциальной добычей. Или как следит человек за тем, что боится потерять. «Он не может отвести взгляд, — думала она. — Так же, как и я не могу. Мы оба попали в ловушку. Мы оба знаем, что это неправильно. Мы оба знаем, что это невозможно. И всё же...» «И всё же вы продолжаете смотреть, — закончила Тора. — Вы продолжаете искать друг друга глазами. Ты думаешь, никто не замечает? Аро замечает. Маркус, может, и нет — ему всё равно. Но Аро замечает всё. И он ждёт. Ждёт, когда вы оступитесь». «Мы не оступимся». «Уже оступились». Однажды вечером, после очередного совещания, Виттория задержалась в кабинете Кая. Это был не план — просто остальные стражники ушли, а она продолжала стоять над картой, изучая расположение сил. Карта была старой, нарисованной от руки на пожелтевшем пергаменте, и на ней были отмечены все кланы, все границы, все горячие точки. Пальцы Виттории скользили по линиям, но мысли были далеко. В камине трещал огонь, отбрасывая красноватые отблески на каменные стены, увешанные гобеленами и картами. За окном шёл дождь — редкий для Вольтерры. Его капли барабанили по стеклу с монотонной настойчивостью, и этот звук был почти гипнотическим. Кай стоял у окна, спиной к ней. Его чёрный плащ был откинут на плечи, открывая тёмно-синий камзол, расшитый серебром. Кулон Вольтури висел на груди, ловя отблески огня. Молчание затянулось, но Виттория не спешила его нарушать. Она ждала. — Ты смотришь на меня, — сказала она наконец, не поднимая головы от карты. Её пальцы всё ещё скользили по пергаменту, но внимание было приковано к нему. — Я замечаю. На тренировках. На совещаниях. В коридорах. Ты следишь за мной. — Я за всеми смотрю, — ответил Кай, не оборачиваясь. Его голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера. — Это моя работа. — Нет. На меня ты смотришь иначе. — Тебе кажется. — Мне не кажется. — Она подняла голову и посмотрела на его спину — прямую, напряжённую. — Почему ты это делаешь? Почему ты избегаешь смотреть на меня на совещаниях, но следишь за каждым моим движением на тренировках? Почему ты никогда не остаёшься со мной наедине, но всегда оказываешься рядом, когда я одна в коридоре? Чего ты боишься? Он медленно повернулся. Это движение было плавным, как у хищника. Их глаза встретились — красные и зелёные. В воздухе между ними повисло напряжение, густое и осязаемое, как туман. — Потому что ты — единственное, что я не могу контролировать, — сказал он наконец. Каждое слово падало тяжело, как камень. — Я контролирую армии. Я контролирую политику. Я контролирую жизни и смерти. Но тебя... тебя я не могу контролировать. Ты приходишь, и всё, что я построил за тысячу лет, начинает рушиться. Ты смотришь на меня — и я забываю, кто я. Ты говоришь со мной — и я слышу не твой голос, а голос той девочки из леса. Это... непривычно. И это опасно. — Опасно для кого? Для тебя? Или для Вольтури? — Для нас обоих. Он развернулся и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. Его плащ взметнулся за спиной, и дверь закрылась с мягким стуком. Виттория осталась одна. Она стояла над картой и смотрела на дверь, за которой он исчез. Её пальцы, только что скользившие по пергаменту, сжались в кулак. «Он признал это, — думала она. — Он признал, что я что-то для него значу. Что я — угроза его контролю. Что я — слабость. Но что это значит? Что будет дальше? Он попытается избавиться от меня? Или...» «Или он попытается удержать тебя любой ценой, — закончила Тора. — Как тогда, в лесу. Как тогда, когда он сказал, что не умеет отпускать». «Я тоже не умею». В ту ночь Виттория долго не могла заснуть. Она лежала в кровати, уставившись на балдахин над головой, и думала о его словах. «Единственное, что я не могу контролировать». Что это значило на самом деле? Что он пытался контролировать всё вокруг — и успешно, — но она выбивалась из этой системы? Или что-то другое? Что-то более глубокое, более личное? «Он боится, — поняла она вдруг. — Он боится меня. Не моей силы, не моих способностей. Он боится того, что я заставляю его чувствовать. Того, что он не хочет чувствовать. Того, что он считает слабостью». И она тоже боялась. Боялась своих чувств. Боялась того, что он всё ещё был для неё тем самым человеком — тем, кто спас её, вырастил, научил. Боялась, что, несмотря ни на что, она всё ещё любит его. «Запретный плод, — снова повторила Тора. — Вы оба — запретный плод друг для друга. Он не может тебя любить, потому что он — Палач Вольтури, а ты — гибрид, враг по определению. Ты не можешь его любить, потому что он убил твою семью и исчез на тысячу лет. Но вы всё равно тянетесь друг к другу. Как мотыльки к пламени. И кто-то из вас сгорит первым». «Этого не будет. Я не позволю». «Ты не можешь контролировать чувства. Никто не может. Даже Кай». Виттория закрыла глаза. За окном продолжал идти дождь. Где-то вдалеке зазвонил колокол — размеренно, монотонно, отмеряя время, которое для вампиров не имело значения. Она лежала и слушала эти звуки, и думала о том, что завтра снова увидит его. Завтра снова будет стоять в строю и чувствовать его взгляд. Завтра снова будет делать вид, что ничего не происходит. И это было самым трудным. Не его холодность. Не его жестокость. А притворство. Притворство, что между ними ничего нет. Что они — просто командир и подчинённая. Что прошлое осталось в прошлом. «Но прошлое никогда не остаётся в прошлом, — подумала она, проваливаясь в беспокойный сон. — Оно всегда здесь. Между нами. Как стена. Как мост. Как пропасть».