Обстоятельства места и времени

К двадцати четырем годам человеку, пожалуй, следует знать о себе такие вещи, как бисексуальность, или хотя бы догадываться об их возможности. Петя, однако, и такую категорию, как гетеросексуальность, не применял активно к себе никогда — судить о своей ориентации ему до сих пор не приходилось, не приходилось называть или даже считать себя никем совершенно, и лишь сейчас он начал осознавать, как же ему, наверное, везло, что влечение его раньше к этому не вынуждало. Существовать в общепринятой парадигме было легко, элементарно было влюбляться в девчонок, да и не то чтобы романтические отношения и чувства составляли слишком большую часть Петиной жизни. И в подростковом возрасте он не особенно мыслил мерами влечения: оно его находило и всплескивало порой и неожиданно, и чудовищно, но его волей не управляло и ни разу еще не заставило его совершить глупость.  Однако грань между влечением и увлеченностью оказывалась, похоже, тонка, вещи это были совсем не разного порядка, способные перетекать одна в другую и позволять ему обманывать себя до последнего. А Ильей Петя был увлечен, конечно, не один год и даже не два. В какой момент в этой его симпатии возникли ноты томления и тоски, сказать было никак нельзя. Давно уже он мог принимать тоску за зависть, а томление — за восторг. Он не узнал бы эту влюбленность сразу хотя бы потому, что она отличалась от всех его предыдущих — и чем именно, определить окончательно у него все-таки не выходило. Наиболее очевидный ответ верным не ощущался, да и кажущаяся противоестественность Петю сама по себе почему-то не слишком уж беспокоила. Без особой охоты он попытался убедить себя в том, что его помыслы просто греховны прежде всего остального, но самоувещевания не действовали, и почувствовать греховности он так толком и не сумел. В отличие от религии, вера была интимным делом, и Петина вера имела под собой совсем не такие основания. Отец, даже когда и вел с ним разговоры на темы божественного, что делал, по правде говоря, нечасто, кажется, ни разу вопроса этого не касался, да и в целом упирал больше не на то, что религия запрещает, а на то, что она может человеку дать. В итоге для Пети вера оказывалась не столько про табу, сколько про доброту и помощь ближнему, поддержку и заботу, искренность и вдохновение и, да, пожалуй, что, в конце концов, любовь. Короче говоря, она никак не спасала его от падения в пропасть все глубже и глубже. Возможно, сила отличала чувство к Илье от всех, испытанных прежде, однако и этого Петя не мог утверждать с уверенностью. Влюблен он бывал тяжело, особенно в ранней юности, пусть тогда это все быстро и проходило. Сравнивать, впрочем, казалось в любом случае странным, потому что теперь обстоятельства, разумеется, были совсем иными. Наверное, в них-то, в обстоятельствах, и пряталась отгадка. Происходящее не казалось ни ошибочным, ни безбожным и ни безумным, может быть, потому, что оно попросту не ощущалось реальным. Словно и правда попал в какое-то американское кино, а три часа или три недели разукрашенной пленки — в сущности, разницы не было. В другом временном измерении и на чужой земле, где не приходилось помнить каждую минуту, кто ты такой на самом деле, нетрудно было почувствовать себя героем не только спортивной драмы, но и романтического приключения. А кино, в особенности американское, щедро позволяло фантазию и давало возможность поверить в самые невероятные сценарии. Поэтому, может быть, Петя не только искал в Илье теперь признаки взаимности, но и, к сожалению, находил их.  Точнее, разумеется, он принимал за них нечто другое: хорошее воспитание, доброту и даже нейтральную расположенность. Для Ильи мир был по умолчанию не враждебен, и потому он сохранял позитивный настрой, пока не доказана была необходимость обратного. Однако и с пониманием этого Петины мысли то и дело возвращались к тому, как Илья вдруг повел себя: как посмотрел на него, или сказал ему что-то, что можно было двояко истолковать, или схватился в очередной раз за его плечо, не отнял руки, не отодвинулся, не отвел глаз. Как посмеялся его шутке или просто выслушал его с этим своим нежным, расфокусированным вниманием. Но Илья был очевидно участлив и легок на подъем, бесспорно тактилен и эмоционален, где его ни увидеть, постоянно он с кем-нибудь обнимался, и с чего бы уж Пете, который не обозначил сам никаких границ, было стать для него исключением. Может, Илья полагал, что в Ирвайне ему одиноко или что они обязаны общаться, поскольку говорят на одном языке. Кто его знает, что он полагал. Факт оставался фактом: случиться ничего не могло, и питать ложных надежд не стоило. Петя готов был гореть в собственном аду, он знал, что это не навсегда, что эта влюбленность со временем пройдет, как и все остальные, достаточно лишь смириться с ней и потерпеть, — однако тащить в свой ад Илью он не имел никакого права даже мысленно.  И все-таки вечером субботы Петя то и дело заходил в Инстаграм проверить директ в смутном ожидании, что Илья ему сегодня еще напишет. Однако расстались они буквально несколько часов назад, и Илья, разумеется, не писал: его долг гостеприимства был выполнен, и его время наедине с собой оставалось только его временем. За окном на город опускалась ночь, и по комнате быстро распространялась мгла, будто собиравшаяся в углах комками черной, сажистой пыли. Петя лежал в постели, охваченный, как оковами, моментом раздумья. Страшным казалось зайти в своих мыслях дальше определенного порога. В ночное время лучше просматривались сумрачные тропы воображения. От экрана начинали болеть глаза, но стоило закрыть их, под веки кидались чертями снимки с воспоминаний. Не из одних улыбок состоял Илья, не только из хохота и умильных гримас, не весь из простодушных слов и безмятежных взглядов. У него было тело, и в этом теле появлялись с каждым днем черты, которые делали его слишком, пугающе реальным, которых Петя раньше не знал или не замечал. Болезненная, сероватая белизна кожи под его подбородком. Неожиданная ломкость в его закачанных плечах. Мокрая от пота и льда тень между его ключиц. Возле его правой лопатки была крупная, круглая родинка, Петя и не осознавал, что утром запомнил ее, но следовало быть честным с собой: на самом деле, он запомнил все, каждую мелочь. Зыбкие контуры ямок на его пояснице. Синяк этот странный на его ребрах. Петя спросил бы любого другого и не смог тогда спросить Илью по той же, вероятно, причине, по которой так и не попытался получить от него внятный ответ на вопрос, для чего они все-таки полезли на колесо обозрения. Его фантазия распознавала сюжетные вилки слишком отчетливо. Илья был так уязвим, он позволил бы, конечно, обнять себя. Хотя бы на несколько секунд устроить его бедовую голову на своем плече. Нащупать можно было бы эту родинку у лопатки. Едва подумав, отбросил в отчаянии: да нет, я ведь не был никогда таким. Это не я. Мне правда было лишь жаль его, там-то все ощущалось иначе, и только сейчас вот представляется, пишется сценарий к моему дурацкому кино. Поцеловать Илья не дал бы себя, а впрочем, что мне, это ведь понарошку, пускай и дал бы, вообразить можно все что угодно. Но откуда-то возникали же эти идеи, свирепые и свинцовые. Было бы жаль его, спросил бы уже хоть, как он себя чувствует, и не ждал бы теперь от него сообщения неизвестно о чем. Не спрашиваешь, потому что только это тебе и важно, только это нужно, только фантазии, только добиться от него, только тело.  Вскинувшись, Петя перехватил телефон, который опустил было, отдавшись воображению, открыл в который раз Инстаграм и быстро, не тратя времени на переводчик, напечатал: «Hi, how are you?» «I just wanted to know that you’re okay». «Because of what happened».   Может, и криво вышло, согласование времен никогда хорошо не давалось, но главное, чтобы было понятно. Было понятно, хотелось надеяться. Петя рассчитывал, впрочем, что у него будет хотя бы несколько минут на то, чтобы подумать как следует и, возможно, все-таки удалить эти сообщения, однако Илья отреагировал почти тут же. «Do you mean my silly little phobia?» «Don’t make much of it, it’s stupid».  «It’s not stupid».  «Yeah it is». «But it’s very nice of you to ask». «But don’t worry». «But I’m flattered you care». «But don’t». «Or you probably don’t even care, just being polite». «No, I’m gonna delete this». «Don’t delete», — написал Петя, прежде чем скопировать сообщения Ильи в Гугл. Вроде бы он и так понял все верно — понял слова, однако чувствовал, что какой-то тонкий смысл от него ускользает. Но Илья как будто прочитал его собственные недавние мысли. Стало немедленно до удушения стыдно. I care, сказал себе Петя. I care, I do, I care. Это не звучало как ложь. «Of course I care», — набрал он.  «Why? You don’t even know me». Петя закусил губу в мучительной тоске. И на самом же деле, why. Илья был в полном праве так говорить, ведь за пределами своего чувства Петя знал о нем только самую малость. Нафантазировал больше, чем действительно знал. Все часы, проведенные за созерцанием его программ и прыжков и даже за чтением его интервью, где, особенно в последние месяцы, он говорил иной раз абсолютно противоречащие друг другу вещи, не давали ему, как выяснялось теперь, никакого представления о настоящем Илье. Но он уже ввязался в эту переписку и не мог же он, право, оставить так. «But I want to know you». Илья не отвечал некоторое время, слившееся в Петином сознании в одно неподвижное мгновение. Мгла расползалась по полу, заволокла маленькую кухню, залезла в раковину, пробиралась к кровати между ножками стульев. Луна не светила, может быть, новолуние.  «I was being rude», — пришло от Ильи. — «Not saying sorry though cause you don’t like me saying it lol». «I’m ok and thank you for asking, really». «A bit tired». «I’d like to know you better as well of course». «We should be friends». «I’m falling asleep sorry». «Damn I did say sorry lol». «But it doesn’t mean much, you know». «It’s almost like a non-word». «I’m not really sorry for some of the things».  «What things?» — спросил Петя, катая крошечный комок слюны в пересохшем горле. Ему хотелось написать больше, но он был так ужасно во всем не уверен. «Oh idk like my bad driving?» «I’m honestly never sure if it’s really that bad or if y’all are just pussies». «I’m misspelling». «Am I misspelling?» «Oh thank god for autocorrect». «I’m really very sleepy».  «You should sleep», — отправил Петя. — «Now is more than midnight».  Однако на это Илья уже не ответил. Петя покрутил мгновенно бесполезный телефон в руках. Зажмурив глаза, сосчитал до пятидесяти, потом на всякий случай до ста. Надеялся тоже сейчас же уснуть, но нечего было и думать. Уставился снова в экран, однако ничего там так и не изменилось, и тогда он еще написал: «See you on Monday».  И право, ему следовало радоваться одной возможности отправить это. Всего неделю назад он даже не был уверен, что в принципе увидит Илью в Ирвайне, а теперь знал точно, что они встретятся в понедельник и будут снова тренироваться вместе. Этого было уже так много, этого должно было быть достаточно. We should be friends, ну в самом деле.  Петя лег, перевернув подушку холодной стороной, и утопил взгляд в серой поверхности не совсем ровного потолка, приготовившись смиренно ожидать, пока мгла успокоит его. Он мог представить сонное тело Ильи в своих объятиях — родинку под указательным пальцем, — но вместо этого взялся составлять вдруг прыжковый контент для новой произволки, считая в уме самый сложный вариант, облегченный вариант, варианты замены на случай ошибки в первой половине. Всегда любил это делать, на бумаге получалась чистая математика, которая неизменно приносила удовлетворение. Он посчитал даже, сколько примерно надбавок получит дома и сколько мог бы получить, выступая первый сезон на международке. Даже после Олимпийских игр колоссальная разница выходила, а все-таки выбрал бы второе. Уснул он с чувством горечи и снов, может быть, от усталости, не видел.  *** В воскресенье утром, созвонившись на полчаса с родителями и выслушав новости, которых у мамы всегда оказывалось очень уж много, сидя за столом и раскачиваясь на шатком стуле, Петя задумался о том, что ему делать дальше. По-хорошему, стоило бы развеяться и куда-нибудь в конце концов выехать. Переключить мозги и вспомнить, что он вообще-то все еще в Калифорнии. Вокруг находилось множество крупных парков и заказников, в части из которых он бывал, однако не во всех же, и совсем рукой подать было и до большого Лос-Анджелеса, и до многих других городов — даже на автобусе. Немного затосковал в этих раздумьях по Соне, с ней бы уж выбрался точно, если бы она захотела, а так не перед кем стало разыгрывать хорошую мину. Машину взять все-таки и доехать до побережья? Бросить еще и в океан монетку, и уж на этот раз желание, коли тут так принято. Желание одно было, а второй монетки до сих пор и не появилось. Сходить разве что теперь разменять. В кофейне в соседнем квартале капучино, скажем, четыре тридцать стоит. Вот же глупец ты, Петр Олегович, ужас что с тобой такое.  Петя усмехнулся над собою через силу. Хотелось бы думать, что любовь, в том числе и немая, — всегда есть нечто великое, но на самом деле любовь очень часто такая мелочная, слишком скрупулезная, дотошная до перебирания самых несущественных пустяков. Ничто для нее не пустяки. А впрочем, то и не любовь, быть может, а только обсессия. Подумать еще, господи, любовь. И странная вещь, конечно, слова. Влюбленному можно и в обсессию, а любовь — это когда «если любишь, отпусти». Да я и не держу его, что уж.  Петя встал и налил себе растворимого кофе, заварил из пакета овсяную кашу, бросил в нее горсть орехов и заставил себя еще стоя у кухни проглотить две ложки, хотя аппетит толком и не возвращался со вчерашнего дня. Садясь обратно за стол, включил телевизор и отупело уставился в экран, где происходило какое-то утреннее шоу, мало чем отличавшееся, похоже, от этих же программ на российском ТВ. Обсуждали какую-то писательницу, показывали очередь, выстроившуюся к ней за автографами, а потом переключились почему-то на хоккей. Чтобы понять беглую речь, нужно было сосредоточиться, но Петя лишь пялился на огромную гипсовую брошь в лацкане пиджака ведущей, силясь без толку решить, цветок это или попытка изобразить галактику, и возил ложкой в остывающей каше, когда лежащий рядом на столе телефон дважды провибрировал ему в локоть.  Петя приказал себе не надеяться, что это Илья, и чуть не бросил в раздражении телефон на пол, когда не Илья это и оказался. «Привет, как там с Малининым дела?» — легка на помине была Соня. — «Отстроились ок?» На подмигивающий эмодзи от нее Петя отреагировал недовольным. Сам дал ей, впрочем, карт-бланш на эти подколки своим смущением и тем особенно, что отрицал его. К первому ее сообщению ответил коротко: «Да хорошо все». «Привет». «Как Палм-Спрингс?» «Что-то немногословно». «А чего делали?» «Программы видел его?» «Палм-Спрингс такое, вчера жарища ужасная, у меня макушка обгорела по-моему». «Ну блин». «Шляпу надо носить». «Ничего особенно, что всегда делают». «Вращения делали много». «А что у него за программы?» «А я не знаю я думала может ты сольешь мне хах». «Но ты доволен?»  «Yeah, about that Monday», — вылезла плашка поверх чата с Соней. — «I fell asleep before I could ask you». «What are you doing today?» «You wanna maybe go somewhere or something?» «It’s nice outside, not so hot anymore». «We could drive to the ocean maybe?» Не раздумывая ни секунды, Петя переключился в Инстаграм и напечатал, сглатывая в горле дрожь: «Hi». «Do you mean like swimming?» «Would you prefer hiking?» «You would I suppose lol». «We could do that». «Actually that’s better cause the ocean is really cold around here». «Have you been to Crystal Cove?» «There are some historic cabins too, and the park, and the beach is more or less quiet if you just wanna walk along». «We could go there?» «But whatever you want». «If you want anything». «With me». «I mean if you’re not busy». Методично разгрызая нижнюю губу, Петя засунул в себя еще две ложки овсянки, холодные уже и склизкие. Кусок ореха застрял как будто бы в глотке. Он понимал, разумеется, что должен отказаться. Смириться и терпеть в одиночестве было бы все же гораздо проще, чем непосредственно рядом с Ильей, глядя то и дело прямо в его невинные голубые глаза, в которые он не смог бы, конечно, то и дело не глядеть. Опять зыбкая очень разница между «проще» и «легче». Но едва подумав об этом, Петя вспомнил и о том, что через две недели глаза Ильи исчезнут из его жизни дай бог если не насовсем — во всяком случае, на год, а там и неизвестно, действительно ли доведется встретиться будущим летом, графики вовсе не обязательно опять пересекутся, — и тогда его переполнила категорическая, полностью эгоистичная решимость забрать с собой в Питер все, что влезет во внутренний багаж. На другой чаше весов раскачивался страх того, что, если он будет проводить с Ильей слишком уж много времени, целые дни, умопомешательство в какой-то момент снесет барьеры и все-таки толкнет его к чему-то непоправимому. Весы еще склонялись то в одну, то в другую сторону, когда его пальцы печатали сообщение. Вопреки всему в сердце плескалась эйфория.  «No, I’m not busy», — набрал он. — «Let’s do this, ok», — и решился на: — «Sorry that I don’t write a lot here, my English is not very good, I don’t want to make mistakes», — и даже на: — «But I hope to learn better with you». «Oh you can hope here cause thank god for autocorrect x2». «I’m totally not an example otherwise, esp with spelling». «But you’re fine». «You’re better than you think». «You shouldn’t be worried». «And you should def write to me more lol». «Ok no anyway». «Pick you up in like what, an hour?» Не зная, на что из этого в первую очередь отвечать и отвечать ли вообще на то, что не было вопросом, Петя написал в конце концов только: «Yes, if it’s okay for you». Шутка была про пиши мне больше, а может, он и вовсе чего-то недопонял? Не прав был Илья, он понимал, конечно, суть, но и не будучи специалистом, чувствовал, сколь многое утекает через построение фраз и выбор конкретных слов. «Ok sure see you soon», — уже тоже лаконично ответил Илья.  Отложив с особой аккуратностью телефон, Петя нахмурился на кашу, которая по-прежнему выглядела непривлекательно. Ладно, немного он все же поел, и можно было, пожалуй, запихнуть в себя еще какой-нибудь йогурт. Кашу он со вздохом выкинул в ведро, ополоснул миску и отправился в душ. Вымыл голову, хотя знал, что за час волосы не высохнут, и фена, чтобы высушить их, у него тоже не было. Побрился тщательнее, чем обычно. Ощутил вдруг как будто то, что, может быть, ощущают некоторые девушки, собираясь на свидания: представлялось, что час — это очень много, а оказалось, что это и вовсе совсем ни о чем. Свидания, ха-ха, а еще меткие сравнения будут? Шорты надел, порылся в футболках, вытащил, не глядя, какую-то синюю, но сказал себе тут же, что не пойдет, поменял ее на черную, потом поменял на белую. Лиза говорила, что ему идет белое, выгодно оттеняет цвет кожи или что-то в этом же роде. На себя в конце концов разозлился, да что за черт. Если и понравиться кому-то — не Илье, а гипотетически, — то уж, разумеется, не футболками. Новости скорее почитал бы, чтобы было о чем разговаривать. Хотя такое дело эти новости нынче. Но телефон все-таки взял и тут же понял, что не ответил Соне. А она между тем написала: «Я бы довольна была на твоем месте».  Была бы ты на моем месте, с неожиданной злостью подумал Петя, у тебя, может, шансы были бы.  Но злость с этой мыслью сразу вся и вышла. И беспокойство вышло, и суетливость. Куда делось-то стремление радоваться, что Илья вообще существует? Так Соне в порыве откровенности и вины за невысказанное и написал: «Да я доволен уж, что он просто есть». «Ну ты понимаешь».  «Что он твой селебрити краш понимаю конечно». «Это все понимают». «Иди ты».  «Иду». «Гулять ахах». «Спишемся». «Шляпу надень». Соня прислала стикер с котенком в шляпе. Лайкнув его, Петя сходил в ванную за полотенцем и принялся возить им по волосам. Час уже прошел, у Ильи тоже, видимо, были какие-то проблемы со сборами. Наконец пришло от него спустя лишние двадцать минут: «I’m outside». Когда Петя забрался в криво припаркованную машину, Илья тут же осмотрел его пытливо, наморщив недоверчиво лоб, и заметил: — Твои волосы мокрые. — Да что ты?  Пристегиваясь одной рукой, другой Петя зачесал волосы назад. Взгляд Ильи продолжал следовать за его движениями как приклеенный. Было от этого не по себе, щекотало почти неприятно между ребер. — Я мог позже приехать, — сказал Илья. — Ты и так на полчаса почти опоздал. — Ну прости, — в смешке Илья коротко дернул головой назад. Не откинул, дразня своей шеей, и на том спасибо. — Я в том смысле, что мы могли позже договориться, если тебе надо было еще время. — Да ладно уж, по пути досохнет. Долго нам ехать? — Примерно полчаса. Может, немного больше, если есть пробки. Но мы поедем далекой дорогой, там свободней. Но, наверное, не досохнет. Но тебе это тоже хорошо. — Тоже? — Ты выглядишь как из мафии, если делать так, — Илья пробрал пальцами свои волосы, повторяя Петин жест. Прикрыл жеманно веки, чего Петя вроде бы не делал. — Только у тебя слишком доброе лицо. — М-м. Петя уставился в густейшем ступоре себе в ноги. Слева голое бедро Ильи качнулось несколько раз, едва слышно одна костлявая коленка стукнулась в другую. Почти бесцветные, светлые волосы покрывали нетронутую солнцем кожу. Не те шорты, что в среду, те были длиннее. Квадрицепсы и не закачанные особенно у него, задние сильнее гораздо. Соне что ли рассказать, в копилку тупых советов, как лучше запрыгать. — Сделай злое лицо, — сказал Илья и тут же сам себе возразил. — Нет, ты злое не сможешь сделать. — И пробовать не буду, — согласился Петя, который не смог бы сейчас сделать никакое лицо, кроме глупого. — Злую руку могу.  — Злую руку? Что это? — Не слышал такое? Ну, как кошке типа. Злую руку, чтоб она могла напасть.  Петя поднял над Ильей левую руку, растопырил и согнул пальцы. Пошевелил ими, ухмыляясь. Илья ахнул беззвучно в знак понимания, а потом оскалился вдруг, нырнул головой вперед и внезапно ткнулся лбом Пете в ладонь. Да господи же. Петя сжал туго пальцами его виски, больше от неожиданности, чем действительно от желания поддержать эту игру. Венка ударила в мизинец, другой раз, третий. Быстро билась. Илья резко перехватил его запястье, и голову отвел, и показалось на секунду, что в самом деле вцепится зубами, однако нет, отбросил просто его руку ему же на колени игривым, но человеческим жестом и спросил сразу же, без неловких пауз: — А ты видел моих котов? Ах, ну, важный вопрос чрезвычайно. Петя покивал, соображая, не слишком ли красно его лицо.  — Видел, конечно, да.  — Они не делают это, — Илья изобразил «злую руку» сам. — Для них такое все равно вообще. — Ну, они же рэгдоллы у тебя. Совсем, наверное, не агрессивные. — А ты разбираешься? К сожалению, и слово-то «рэгдоллы» Петя знал исключительно потому, что Илья завел котов именно такой породы. Но все-таки плечом качнул неопределенно, очень уж не хотелось признаваться в этом невежестве. — Да так, если чуть-чуть.  — Подожди, я тебе покажу, — Илья выгнулся на сиденьи, забираясь рукой в карман, и Петя торопливо отвел глаза. — Мама присылает фотки. У меня еще новая кошка, ты знаешь? Я говорю так, у меня, но на самом деле они любят мою сестру больше, по-моему. Ты знаешь мою сестру? Я покажу тебе. Вот, ты можешь посмотреть сразу отсюда.  Илья сунул Пете в руку свой телефон — теплый — заляпанный отпечатками экран. Невероятно, как все это было умилительно и тяжко. Аккуратно Петя перелистал несколько косых, непостановочных фотографий. Хитро улыбающаяся Элли Беатрис Малинина с заметным трудом держала в охапку всех трех котов, которые висели на ней флегматично и смотрели сурово кто в камеру, а кто мимо. Татьяна сидела на бежевом ковре, протягивая игрушку на палке в сторону младшей, дымчато-серой. Татьяна Валерьевна она, и ну ей-богу, это в конце концов нельзя уже.  — Я скучаю по ним, — произнес негромко Илья. — По котам? — криво усмехнулся Петя. — По котам, конечно. Ладно, по родителям уже тоже теперь. — А по сестре? — По этой? Ну нет, — Илья рассмеялся так, что было понятно: и по этой, безусловно, скучает. — Поедем? Петя кивнул, возвращая ему телефон. Неприятное внутри рассосалось и пересобралось в ком чего-то, что он назвал бы светлой грустью, если бы оно не было не в полной мере светлой и не в полной мере грустью. Разумеется, он хорошо знал всю семью Ильи заочно, однако мысль о нем в ее контексте сделала его вдруг одновременно и более постижимым, и менее досягаемым. Словно заморское растение, которое можно вполне рассмотреть и потрогать, с которого можно даже сорвать плод, но нельзя выкорчевать, увезти с собой и пересадить в другую почву, потому что там расти оно ни за что не будет, какие усилия ни прилагай. Илья существовал совсем в другой среде, и, конечно, они могли общаться, и, наверное, не только здесь, и после стажировки тоже, но в эту его среду Петя просто не смог бы войти, и не из-за того, что его не пустили бы, а из-за того, что нельзя было отказаться от своей и нельзя было также смешивать. А он ведь именно этого, пожалуй, хотел, и потому-то, может, и не фантазировал толком ни о поцелуях, ни о чем-нибудь большем — то, что ему в действительности грезилось, казалось еще даже большим, чем большее, и в этот котел попало не только чувство к Илье, но и все его собственные сомнения и амбиции, все желания, которые он опасался формулировать, о том, чтобы его спортивная судьба сложилась несколько иначе. Впервые он не отругал себя за очередную мысль о том, что завидует Илье, а встретил ее с усмешкой, как старого и верного, успевшего полюбиться даже, врага. Естественно, он завидовал, просто зависть ничего не маскировала, она существовала сама по себе, переплетаясь с влюбленностью в изящную решетку, которая отгораживала его от мира незаметнее, но в чем-то эффективнее клетки официальных запретов. Он много отдал бы, чтобы соревноваться с Ильей, даже если не побеждать, то во всяком случае навязать ему борьбу, где-то и стоять на пьедестале с ним, дурачиться вместе потом на странных шоу в Японии и на мировом команднике и, может быть, не надеяться, в самом деле, на его любовь — все равно бы жили они в совершенно разных мирах, — но хотя бы не чувствовать, что она так уж совсем невозможна.  Однако у него по-прежнему были только две недели неправдоподобного кино, и еще больше он преисполнился теперь решимости взять от них сполна. Когда они выехали из Ирвайна, шоссе стало вдвое шире и вдоль него потянулись однообразно долгие поля и плавные холмы, покрытые сочной травой и сухим кустарником, над которыми только кое-где возвышались островки кудрявых деревьев. Серебристо-серые опоры ЛЭП словно соперничали, какая запрыгнет на холм покруче. Чем дальше, тем возвышенности были крупнее — темно-зеленые, коричневые и синие, — и на некоторых лежали пышные, тяжелые грязно-белые облака. Солнце то пряталось, будто покрывая мир пылью, то показывалось снова, окрашивая все что было зеленого вокруг в салатовый или изумрудный. Светило оно со стороны Ильи, и в какой-то момент Илья вытащил из кармана на своей дверце Петины темные очки. Пете показал их со шкодливой улыбкой, и Петя, неодобрительно качнув головой, спросил: — Не отдашь? — Не отдам, — согласился Илья, но после дернул плечом, осознав, может быть, что на шутку это все как-то уже не похоже. — Ну, отдам потом. Когда мы приедем. — Себе оставь, — Петя отвернул голову опять к окну. — Только тебе не идут они все равно. — Очки не идут, машина не идет, — театрально вздохнул Илья. — Ну блин. — И водишь ее как еблан, — напомнил Петя.  — Ты мне велишь не материться, а тебе можно? — Я велю? Что я велеть тебе буду? Я так просто сказал. И вообще, это же цитата. — Ты сказал еще, что это неправда. — А ты сказал, не старайся.  — Да ну тебя, Петя, — фыркнул Илья и тут же резко втопил педаль газа, хотя они и так ехали быстро. «Хонда» взревела как будто с удовольствием, а у Пети немного перекрутило живот, но тоже скорее приятно. — You’re really just pussies, all of you. Отсмеявшись, они, впрочем, опять замолчали. Пете разговаривать особенно пока что и не хотелось. Хотелось наблюдать, как проносится мимо необъятный пейзаж за окном и только изредка бросать взгляды на профиль Ильи: небрежно лежащий поверх дужки очков суховатый, как будто хрустящий на ощупь локон, нос с заметной горбинкой прямо у переносицы, краешек бледного рта, который самую капельку был направлен вниз, когда Илья не улыбался. Быть за рулем Петя любил в целом гораздо больше, чем ездить в качестве пассажира, но если уж он оказывался в таком положении, то попадал всегда в это вязкое лимбо: мозг занимала полностью движущаяся картинка, любая поездка начинала казаться бесконечной, и проблемы отступали вдруг на задний план — маячили тучей на горизонте, но терпеливо ждали. Хорошо было бы и музыку тоже включить, что-то тягучее, без конца и начала, или, возможно, что-нибудь шаткое и немного нервное. To die by your side — ну право, нет. А впрочем, конечно, это от экзальтации. Думал, что не в характере, но себя знал, пожалуй, что и плохо. В двадцать четыре года, может, еще и позволительно, да и когда не позволительно, человек всегда есть человек. А вел Илья все-таки поспокойней обычного — наверное, однако, лишь потому, что не было на шоссе ни светофоров, ни поворотов, — скорость превышал, разумеется, и обгонял одну за другой машины в самом левом ряду, однако иного чудачества не выказывал. На Петю не оглядывался. Куда уж to die by your side.  Через некоторое, совсем короткое даже время дорога пошла на сужение. Кругом начали вырастать магазинчики и кафе, заправки и шиномонтажки, целые, хоть и некрупные, туристские кластеры — и наконец, естественно, начались пробки. Илья снял очки и, обернувшись к Пете, сказал, словно извиняясь: — Может, много людей будет. — Ну, сегодня воскресенье, — заметил Петя. — Оно и понятно. Это ничего, не страшно. — Хотя они, наверное, едут в другие места тоже. Есть много мест у  побережья. Некоторые с хорошими пляжами. В Кристал-Коув не такой хороший. Мы поедем на пляж еще, но тогда во время недели, я думаю.  Это не прозвучало как вопрос, и Пете ничего не оставалось, кроме как обреченно согласиться: — Да, конечно.   — Ты умеешь плавать? — Умею. С чего спрашиваешь? Не говори мне, что сам не умеешь. — Нет, я умею. Но не так хорошо. Я умею только кататься хорошо, и больше ничего. И это не всегда. Да блин! — В очередной раз Илья резко тормознул за вставшей машиной и, досадливо надув губы, ударил открытыми ладонями по рулю. — Извини, тут большой… светофор, раз… развилка? — Развязка? — Наверное. Это может быть долго.  — Да ладно, я на пейзаж вон смотрю. Петя постучал костяшками пальцев по окну, за которым холмы с его стороны подступили грузными боками вплотную к шоссе. Теперь они стали мельче и рельефней, вызывая ассоциации с чем-нибудь южным и даже курортным. Скептически заломив брови, Илья изогнул в недовольной гримасе рот. — Это не очень красиво здесь пока. — Да нет, почему, вполне. Мне даже немного Италию напоминает. — Милан? — Ну, нет, не Милан. Хотя окрестности, может быть. — Ты был где-то еще?  — В Италии? Да, много где был. — Во время Олимпиады? — Нет, раньше, конечно. Я на сборы туда ездил, это еще юниором, ну и потом, по отпускам, как-то выходило так. Но и на Олимпиаде, впрочем. Мне-то в деревне торчать круглыми сутками не приходилось, как тебе, я там был особенно никому не нужен. Лиза пару интервью взяла у меня, да и все. Ты Лизу знаешь ведь? — Туктамышеву Лизу? — Ее, да. — Ага. Она брала у меня интервью тоже, чуть-чуть. Она твоя девушка? — Что? — недоверчиво переспросил Петя. — Лиза? Да ты чего, она вообще не из моей лиги. — Почему ты так считаешь? — Потому что, ну… — Петя неловко рассмеялся. Рука сразу полезла опять трепать все-таки подсохшие волосы. — Да как сказать тебе, ну правда.  — Может, ты себе кажешься не в той лиге просто? — Да блин. В смысле, нет, Лиза очень красивая, конечно. — Тогда тебе надо попробовать ей сказать. Она тебя, наверное… то есть, ты ей, наверное, нравишься тоже.  — Что, блин, «тоже»? Я сказал, что мне нравится Лиза? Чего ты выдумываешь-то? Ну, нет, она нравится мне как человек. Я просто считаю, что она красивая, не могу я человека красивым считать?  Петя шумно выдохнул, понимая, что частит и что звучит это, скорее всего, так, будто ему и впрямь нравится Лиза.    — Прости, если я что-то неправильно сказал, — произнес Илья спустя небольшую паузу. — Я не хотел тебя обидеть. — Да нет, ты все нормально сказал, это мне… Умолкнув, Петя качнул головой. Вообще-то, можно было за слова Ильи и зацепиться, согласиться, что попробовать надо, и поблагодарить за совет. Может, тогда стало бы легче держать с ним дистанцию. Но вместо того, чтобы поступить разумно, Петя добавил еще: — Мы с Лизой просто старые друзья. Когда-то в одном штабе занимались. Между нами ничего нет, и я не хочу, чтобы было, честно. — У тебя девушка есть, да? То есть, другая, не Лиза? Поэтому ты так злишься, что я говорю про нее? — Да я не злюсь же! — Вот у тебя злое лицо теперь почти.  Рассмеявшись, Илья протянул вдруг руку, выворачивая спину, и резко сунул пальцы в Петины волосы. Попытался зачесать назад, но только дернул больно и захохотал еще пуще. Никакой ласки совсем не было в этом жесте, одна грубая мальчишеская игра. Петя шлепнул его по кисти, и нужно было тоже смеяться, и он смеялся, конечно. Волосы рассыпались по глазам.  — Нет, больше так не получается тебе, — вздохнул Илья, убирая наконец руку.  — А ты говорил, не досохнет. — Слишком долго просто эта пробка. Илья неприязненно скривился, собрав переносицу в складку. Обернулся в лобовое стекло и схватился опять за руль. Дал газу, десять метров проехал и снова выжал тормоз с силой в самом конце. — Ну не жми ты так, Илюх! — не выдержал Петя, которого кинуло всем телом вперед, да и без того внутри до сих пор все переворачивалось. — Сцепление убьешь ведь! Газ просто отпускай потихоньку. Зачем, вообще, тормоз лишний раз юзать, можно на первой передаче ползти. — Извини-и, — протянул Илья. — Я буду так, хорошо, я попробую. Ты не ответил на мой вопрос. — На какой вопрос? — У тебя есть девушка? Если не Лиза? — Нет у меня никого, — буркнул Петя, не успев задуматься, не стоит ли ему соврать. — Давай сейчас, не ускоряйся только. — Почему нет? — не отставал Илья. «Хонда» двинулась так медленно, что сзади водитель коротко тронул клаксон. — Что за вопрос, почему? Нет и нет. Ладно, ну ты не прямо совсем тащись. Средняя скорость потока что такое, слышал когда-нибудь?  — Здесь уже светофор, — с неожиданной рассудительностью заметил Илья. — Теперь средняя скорость не будет, это вперед и стоп.  — Где светофор-то? — не понял Петя, но еще через несколько метров дорога загнулась вправо. Стало видно и светофор, и вилку за ним, где холмы отходили наконец в сторону, а обочины обсыпали одноэтажные белые домики. Впереди, совсем еще неблизко, конечно, но уже очевидно между небом и землей легла узкая серо-голубая полоска воды.  Петя бывал на океане не раз, и все-таки мысль об этом безбрежном просторе неизменно вызывала у него чувство восторженного непонимания и даже благоговейного страха. Само слово «океан» казалось наполненным тайной. Можно было жить у моря, а «жить у океана» звучало немного как «жить на краю света». Позабыв мгновенно и о Лизе, и о дорожной пробке, Петя непроизвольно заулыбался и отыскал просто взгляд Ильи, не думая и говорить ничего, словно тот должен был прочесть сам причину его внезапной радости. Однако Илья лишь хлопнул вопросительно ресницами — но улыбнулся, впрочем, как отразил. При свете дня точно такие же были у него глаза, как эта полоска на горизонте, словно немного выцветшие, нежные и глубокие. Пришлось прикусить изнутри щеку, чтобы вдруг не сказать ему об этом. Нетерпеливый водитель сзади нажал на клаксон опять и теперь не отпускал ощутимо дольше. Впрочем, вблизи океан показался скорее темным. Петя с Ильей спустились к берегу с парковки через широкую полосу засаженной невысоким кустарником парковой зоны по бетонированной тропе, по деревянному настилу, затем по выложенным серым камнем ступеням, которые утопали уже в песке. Пляж был похож здесь несколько на речной, песок лежал тусклый и как будто грязный, располагающий не к тому, чтобы расстелить на нем яркое полотенце, а к тому, чтобы идти долго-долго по кромке воды, заплетая ноги и думая о чем-нибудь вечном и не обязательно приятном. Полотенец никто и не расстилал, людей вокруг вообще почти не было, только в отдалении, на расстоянии метров около ста, девушка в белом спортивном костюме бросала мячик большой золотистой собаке. Крутясь на одном месте, Петя осмотрел грубые скалистые утесы, решительно ограничившие отрезок побережья справа, пригляделся к разномастным строениям, едва различимым вдалеке слева, и наконец утопил взгляд в блестящей подвижной воде.  Вовсе спокоен океан не становился, наверное, никогда, однако сегодня погода стояла тихая, и белопенные волны накатывали на берег лениво и сонно. Горизонт затерялся в дымке, если прищуриться и расфокусировать зрение, было совсем непонятно, где он находится, и весь мир превращался в холодный подмалевок, на котором росчерком сочного цвета двигалась лишь фигура Ильи. Илья, пока Петя медлил, вдыхая полной грудью свежий, пахнущий солью воздух, успел убежать от него вперед. Неловко цепляясь и руками, и ногами, у самой воды он взобрался на груду крупных пятнистых камней, которые напоминали куски железной руды. На самом верхнем едва не оступился, заставив Петю мысленно схватиться за сердце. Оглянулся, сверкая зубами, на бесполезное уже: «Осторожно!», — и выпрямился, поставив одну ногу выше другой, словно капитан на носу корабля. Ветер слегка шевелил полы его гавайской рубашки и бережно перебирал тяжелые кудри. Петя перевернул несколько раз телефон в кармане с нечеткой мыслью сфотографировать, однако не решился в итоге — ну как спросит, для чего это, а вроде и не очень ясно, для чего. Шагая медленно, он приблизился, стараясь не слишком всматриваться в то, как напрягаются икры Ильи, удерживая его тело на неровных камнях, и как при этом плавают под кожей крупные косточки на его тощих лодыжках. Спросил, усмехаясь: — Здесь-то тебе не страшно? — Страшно? — Ну, высоко. Ты боишься же. Камни едва ли поднимались над песком на два метра, так что это была скорее шутка, а с другой стороны, фобии, конечно, работали не по законам логики. Илья вытянул шею, чтобы посмотреть вниз, взмахнул широко руками, притворяясь, будто теряет равновесие, и почти радостно согласился: — Страшно, да. Но не столько. А мне даже на прыжках немного страшно. Здесь меньше, потому что спуск… — он изобразил рукой в воздухе пологий склон, и Петя понимающе кивнул. — И это я сам стою, а не в каком-то… какой-то… штуке. И ты поймаешь меня, конечно, если что. — Тебя гравитация раньше поймает, — кашлянув и отвернувшись к воде, заметил Петя. — Сам же говоришь, склон пологий. Скатишься. Но будет больно, лучше не падай. — Я постараюсь, — серьезно произнес Илья. — Как тебе нравится… то есть, как тебе тут? — Круто, по правде говоря, я такие люблю места. Где простора много. Минималистичные, что ли. Я бы приходил рисовать сюда, если бы умел рисовать. Некоторые картины Куинджи напоминает мне как будто. Не сюжетно вот, а по вайбу. — М-м, — как-то тоскливо хмыкнул Илья. — Нет? — Я просто не знаю, кто это. — Это, ну, — смутился Петя. — Это художник такой. Как ты понял, наверное. Раз картины.  — Да, я только не знаю, какие картины, все равно.  — Ну и забей, я так просто сказал. — Ты для меня слишком умный, Петя. — Ты троллишь что ли? Слушай, забей, серьезно. Я не умный, а умничаю только. Если бы я в американской школе учился, я бы русских художников тоже небось не знал.  — А ты думаешь, я знаю американских? — Илюха, прекрати.   — Ла-адно.  Звонко смеясь, Илья переступил и встал обеими ногами на острый край верхнего камня так, что пятки повисли в воздухе. Возник порыв за ним следом влезть и стащить его уже на землю, чтобы перестал пугать. Вместо этого Петя снова отвернулся и окинул взглядом пустынный пляж. — Все же странно, что тут никого, — сказал он. — Выходные ведь, и погода вроде норм. Хотя и хорошо, может. — Будут люди дальше, — отозвался Илья. — Это не лучший пляж, но все равно. Мы сейчас пройдем, ты увидишь. Здесь камни, — он наклонился и глянул себе под ноги. — В воде тоже. Неровное дно. И нет спасателей. Поэтому почти никто не приходит сюда. Иногда студенты приезжают ночью, купаются голыми и занимаются сексом. — Реально?  Петя почувствовал, как лицо заливает горячим. Илья вскинул голову резко, с готовностью, и тут же расплылся в улыбке: наверное, было заметно. Специально сказал же, да ну его. — Я не знаю. Ребята с катка это говорили мне. Но они тоже не знают, по-моему. Очень холодно тут в океане, и еще ночью, потом не захочешь заниматься больше ничем, я думаю. Пойдем? Можно по воде дойти до конца пляжа. Мы можем посмотреть старые дома там, я писал тебе. Он начал спускаться, и Петя машинально шагнул ближе, подставляя ему руку. Сразу Илья, как будто и не желая уже дальше слезать самостоятельно, присел и схватился за камни, чтобы ловчее достать вниз. Неудобно взялся за Петину ладонь. Очень податливый, конечно, характером — или просто из вежливости, чтобы Петя не стоял слишком долго с протянутой рукой. Пытаясь развернуться боком, Илья вдруг оступился и нырнул внезапно всем телом вперед, весь целиком прямо в Петины объятия. Едва не сбил его на песок и схватился свободной рукой за его плечо. Жарко дыхнул ему в шею под ухом: — Я говорил тебе, что ты поймаешь меня. — Ты так ногу вывернешь когда-нибудь, — пробормотал Петя. Оказалось вдруг, что он держит Илью туго под ребрами, едва не прижимая его к себе, и сам не знал, как это получилось, и отпустить не мог, и не мог почти ничего больше выговорить. — Ой, нет, сплюнь, — грозно потребовал Илья, отводя голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо.  Петя послушно отвернулся влево и сплюнул. У Ильи были розовые щеки и немного влажные глаза, быть может, от ветра. Сжимая крепче Петину руку, он заявил: — И надо еще постучать по дереву. — Угу, — слабым голосом отозвался Петя. — Пусти тогда, я по голове тебя стукну. — Эй! Руку его Илья немедленно бросил и в притворном возмущении попытался ткнуть его кулаком в живот. От ответного выпада отскочил с хохотом, собирая свои влажные глаза в щелки. Расстояние выросло между ним и Петей душным столбом посреди океанской свежести. Это вот так с тобой друзьями быть, Илюха? Невыносимо.  Петя попытался достать Илью еще, и тот, защищаясь, ногой подкинул навстречу фонтан песка. Не долетело до лица, но это уж было вполне возмутительно и кары абсолютно заслуживало. Помчался за ним вдоль океана, зная, что наверняка бегает быстрее, и догнал совсем скоро, даже до девушки с собакой не добежали. Шею его заломил в захват под мышку и стукнул по голове все-таки трижды, но так, обозначил только, конечно. Волосы взлохматил ему, правда, остервенело, надеясь унять хоть этим свирепое возбуждение. Илья ударил его несколько раз в поясницу, а хохотал при этом как бешеный, «отпусти» стонал, но толком не вырывался. Петя отпустил в конце концов и толкнул от себя прочь — сразу же сгреб за плечи и притянул обратно, не зная, что сейчас уже сделает, однако Илья, думая, похоже, будто они еще дерутся, в попытке вывернуться завалился на него так, что они оба потеряли равновесие и повалились кучей на песок. Петино колено вошло ему между бедер, в кулаке оказалась зажата пола его рубашки. Дышать стало вдруг совершенно нечем, и от низа живота до колен все оцепенело.  Но друг на друга они и не посмотрели, поскольку в этот момент подскочила, живо виляя хвостом, давешняя собака. Уронила свой искусанный и обслюнявленный мячик между их головами, притопнула передними лапами и тихо взвизгнула. Переключив немедленно все внимание, Илья торопливо переполз на колени. С собакой заговорил по-английски, высоким и умильным голосом, растрепал ей уши и расчесал загривок, мяч подобрал и поднялся на ноги, чтобы кинуть.  Петя медленно сел, вспоминая, как нормально дышать, и разминая потихоньку одеревеневшие мышцы. Значит, так вот друзьями быть. Хотя чего здесь странного? Сколько раз мутузил похожим образом Влада, никогда ничего не щелкнуло. Друзей постоянно ведь тоже трогают, и руки жмут, и обнимают, и по всякому, и по земле возят, и не щелкает от этого, и не должно. У Ильи вот небось не щелкало, и это сейчас понимается, а как упали, теперь поцеловал бы его, наверное. Розовые щеки и глаза влажные. Зачем он такой, черт бы его взял. Нет, ну так уже нельзя думать. Спасибо, что ли, собаке этой. Как зовут ее, надо спросить.  — Hey, what’s her name? — крикнул Илья.  — Jessie! — отозвалась девушка. — Sorry, she’s so annoying! — No, she’s great! She’s really cute! Jess, come on, no, give me that ball, Jessie, come on, be a good girlie.  Илья побегал еще за собакой, потом разговорился немного с девушкой. Она была Петиного, быть может, возраста и симпатичная, пожалуй, и Петя в беседу с ней не вступил, ревнуя необоснованно, неприятно и обидно. А ведь он хотел бы очень дружить с Ильей. Если бы не глупое сердце, они могли бы. Общаться потом через океан, ну да и что же, и так люди дружат. Слал бы ему приколы со своих первенств двора, советовался бы с ним всерьез по поводу контента. Сделал бы ему стикеры и гифки со всеми его котами. Звонил бы ему с тренировок по видео, играл бы с ним в «Фортнайт» по сети. Вообще-то Петя не играл в «Фортнайт», но ради Ильи он мог бы. Вставал бы специально по ночам или рано утром, подстраиваясь к его американскому времени. Взял бы на сезон что-нибудь из его старой музыки и даже повторил бы часть хорео, чтобы все обсуждали, оммаж это или плагиат. Главное, чтобы все обсуждали: чтобы упоминали его в одном предложении с Ильей.  Нет, разумеется, не смог бы он так дружить. Он бы убил эту дружбу, он убивал ее прямо сейчас, глядя в смеющееся лицо Ильи и не желая отводить взгляд. Когда он вернется в Питер, ничего не будет. Будет, наверное, поначалу, а потом тихо сойдет на нет. Несколько сообщений в год, только по делу. Поздравления с победами и днями рождения. После того, как девушка и Джесси убрались с пляжа, Петя спросил Илью, не очень пытаясь сдержать ехидство: — Номер-то взял у нее? — Номер? — нахмурился Илья. — Телефон. — А. Нет. А надо было? — Да не надо, — яд растворился весь в один момент, и стало совестно. — Шучу типа. Она тебя не узнала? — Нет, я не думаю. Люди не узнают меня так часто, на самом деле. Классная собака, да? — Мне казалось, ты по кошкам все-таки.  — Ну не только. Я люблю животных. И никто кошек на пляже не водит… не гуляет. — Не выгуливает. Твоих-то и на пляже можно, пожалуй. — Да? Почему? — Я в смысле, ты и на лед таскал их. — А, ты про это, — расхохотался Илья. — Это им не понравилось, по-моему. Папа сказал сначала, что не нужно везти их, но они правда такие спокойные. Мама сказала, ладно, а Лиза говорит, мы делаем то, что хочет Илья, потому что Илья зарабатывает деньги. Представляешь? Она ужасно вредная. Но вообще-то я честно люблю шоу. Это весело, и они отвлекают… отвлекали меня тогда очень от… Замолчав, Илья лишь покрутил пальцем у головы, и Петя спросил, не надеясь, впрочем, на подробности: — От чего? Илья его попытку, конечно, проигнорировал. Это ему хорошо удавалось всегда, очень талантливо, не демонстративно, а так, будто в самом деле не услышал. — О, и оказалось, — произнес он, начиная шагать уже вдоль кромки воды, — что у Эмилии аллергия на кошек, и сильная тоже. Она пряталась от меня везде за кулисами, а я думал, она обиделась, потому что я много общался с ними, с ней и с Вадимом.  — И задолбал их? — Не-ет, — Илья прыснул в кулак. — Но может быть. Но я имел в виду, мы много общались, а там она стала прятаться. А еще Алиса сидела с Миу-Миу в костюме для Life in Color, и он черный, и она была вся-вся в шерсти, а нужно было уже выходить. У меня есть фото, сейчас…  Облака наконец почти совсем рассеялись, и солнце залило небо густой лазоревой краской. Вода тоже поголубела и засверкала вовсю озорными бликами, и даже песок перестал казаться таким уж серым. Над пляжем носились чайки, крупные и крикливые, недовольные то ли отсутствием еды, то ли вообще человеческим миром. Илья говорил еще долго про шоу, которые и вправду, похоже, отложились у него в памяти сплошным праздником, и фотографий показывал много, каждый раз останавливая Петю и прижимаясь плечом к его плечу. Чуть-чуть рассказал про июнь на домашнем катке в Вирджинии, про универ, где нужно было восстанавливаться с сентября, и про поспешные сборы в Калифорнию, куда требовалось успеть, пока не уехала домой Ше-Линн Бурн. Получалось, что отпуска у него вроде как и не было, хотя весной он говорил точно о том, чтобы пропустить даже год или половину. Петя хотел спросить его об этом и не спросил. Вместо вопросов заговорил про свое: российские веселые старты в конце сезона вспомнил, поскольку там случалось много смешного треша, ужаснулся тому, что Илья видел, оказывается, его номер с турнира шоу-программ, и быстро затер его подколки какими-то питерскими историями. Одна тянула за собой другую, рассказывать было легко, потому что слушал Илья их заботливо, смеялся и ахал в нужных местах и мимо ушей ничего теперь не пропускал.  На пляжах дальше вдоль берега, как он и обещал, действительно было больше людей, появились и будки спасателей, хотя все равно почти никто не купался. У короткого пустынного пирса Петя скинул кроссовки и забрел по колено в воду. Илья не замедлил последовать его примеру, намочил снизу шорты, полоскал руки по локоть, рукава рубашки забрызгал тоже, бросался целыми пригоршнями соленой воды в Петю и чуть не выронил телефон из кармана, уворачиваясь от Петиных достаточно осторожных ответок. Океан был, бесспорно, холоден, однако для Калифорнии как будто теплее и ласковее обычного. Оба они в конце концов вымокли — пусть не до нитки, конечно, но сильно. Когда вылезли и сели на пирсе, чтобы обсохнуть, Илья принялся дрожать, и это было Пете так больно, что хотелось, если не обнять его, то, наверное, сдохнуть. Впрочем, конечно, старалось солнце: все под ним высыхало быстро. Илья счищал недовольно песок со ступней, вытряхивал его из волос и из-под рубашки, ворчал на Петю, что к нему как будто не липнет, и в конце концов несколько часов минуло уже с того момента, как они сюда приехали, абсолютно незаметно и незаменимо.   Наконец они поднялись с пляжа на дорогу, за которой, удаляясь под холмы, расположились те самые коттеджи, о которых говорил Илья. Домики имели самый разный вид: некоторые смотрелись ухоженно и чисто, сияли свежей краской и зеленели лужайками — эти были, в основном, у побережья, но в стороне от небольшого кластера ресторанов, другие — в глубине квартала — выглядели как смесь лубочных рыбацких халуп и покосившихся дачных хозблоков, а третьи и вовсе напоминали полузаброшенные сараи. Часть из тех, что находились в центре этого лабиринта, была превращена в музейные витрины, где за большими пыльными окнами стояли невзрачные столики и кресла, болталась старая одежда на вешалках, и висели по стенам фотографии, на которых люди казались все очень чопорными или очень испуганными. Туристы бродили по улочками небольшими стайками, дети пятняли стекла руками и срывали прорастающие прямо из-под фундаментов дикие цветы. Илья рассказал, что в тридцатых и сороковых в поселке жили голливудские киношники, что здесь снимали на локации фильмы, и даже в более поздние годы, и это ощутилось вдруг как подзатыльник исподтишка. Свое кино Петя продолжал в голове фиксировать, бессюжетное и бесконечное, просто череду красивых сцен, не обремененных смыслом. Коттеджей, по словам Ильи, должно было быть сорок шесть, и они принялись зачем-то считать их, однако не везде оказывалось понятно, что можно называть отдельным домом, а что — только пристройкой к соседнему. У трех домишек, сбившихся в одну кучу — а может быть, и у одного длинного и блочного, — они остановились совсем уже растерянно в тени небольшого, трехметрового примерно дерева с гладкими длинными листьями, среди которых висели тяжелые, круглые желтые плоды. — Это лимоны, — нахмурился Петя, потрогав один.  — А что-то странное тут? — спросил Илья. — Да нет, мне казалось, рано для них просто. Еще круглые такие. Это другие какие-то лимоны. — Я не знаю, они все время растут, когда я приезжаю. Их много. Ты не видел? У Рафа они есть в саду тоже.  — У Рафа в саду я не бывал, знаешь ли, — усмехнулся Петя. — Я даже не в курсе был, что у него сад есть.  — Ну, у него есть дом. А сад у дома.  — Сад у дома. Везет ему. У меня вот только однушка в Питере есть.   — Ты хотел бы жить здесь? — Я? Да нет, — Петя засмеялся, приглаживая смущенно волосы. — Просто это романтично так звучит, понимаешь. Дом у океана. С садом. И с лимоном даже.  — Он не у океана, — задумчиво возразил Илья. — Он дальше даже, за Ирвайном. Но я не знаю. Я не люблю Калифорнию.  — Не любишь? — удивился Петя. — Ты же каждый год бываешь? Или чаще?  — Я люблю Рафа. И когда новые люди для меня на катке. Но мне тут… В общем, я не знаю. Океан холодный, ты видишь, — он бегло и несколько скованно улыбнулся. — И акулы есть здесь, между прочим. И ты не поверишь, но мне все равно на лимоны. Короче, это не мне… не мое место. — А я-то думал, — Петя шутливо развел руками. — А еще рассказываешь мне тут все, я же тебя как за нейтива считал, а ты, может, болтаешь просто.  — Я готовился, — Илья улыбнулся, однако сразу же посерьезнел. — Нет, я много знаю здесь, на самом деле. Но если ты про коттеджи, то я сегодня читал. Но если ты хочешь плавать, то я отвезу тебя потом, есть места, где теплее, вроде как… — Он повозил в воздухе ладонью по дуге. — Заливы? — Ну не сегодня, — быстро сказал Петя.  — Завтра? — М-м, может быть, посмотрим.  — Или как хочешь. Скажи мне, если я тебя задолбаю, хорошо? Как Эми и Вадима? — Чего? — Петя был бы рад его хорошенько встряхнуть, но ограничился толчком в плечо, пожалуй, грубым от растерянности. — Я же пошутил, брось это. И меня вообще трудно задолбать. Да нет, не то говорю. Ты наоборот даже, ты… Поедем куда хочешь, в общем. Куда скажешь. — Куда скажешь, ладно, — Илья хихикнул, закрывая ладонью рот. — Нет, я спрошу тебя завтра еще. Ты устанешь после тренировки. — А ты не устанешь? — Я не устану. Я выносливый. — Да ну? — Я катался шесть часов в день четыре года, некоторые недели без выходных совсем. You have nothing on me. — Нашел чем хвастаться, — фыркнул Петя. — Отдыхать тоже надо уметь. — Nah, fuck it. I’ll rest when I’m dead. — Чем меньше рест, тем скорее дэд. Ну, метафорически. Но ты понял. — Uh-huh. Here’s to that. Смысла этих его слов Петя уже не уловил и только покачал головой. Илья с какой-то вдруг шалой ухмылкой направил взгляд вверх, в крону лимона. Внезапно вскинул руку и сорвал резким движением листок. Раскатал его между ладоней в ошметки. Дернул сразу второй, разделил аккуратно на две части, затем на четыре, но потом и их размял в кашу тоже. — Я слышал, ты хотел взять паузу, — негромко сказал Петя, когда он сорвал еще один.  — I still could though. It’s not too late, — неожиданно хлестко выговорил Илья и, отпустив третий листок из рук, посмотрел на Петю. Ухмылка его стала глубже и с одной стороны будто въедалась в кожу щеки. — Но ты ведь программы уже поставил? — They won’t go anywhere. — В смысле, ты не хочешь их катать? Илья скривился, словно жалуясь всем лицом на непонимание, а объяснять при этом явно ничего не собирался. Слегка раздраженный и этим, и вообще внезапным переходом его на английский, Петя произнес довольно сухо: — Ты сказал, Раф говорит, чтобы ты с ним больше времени проводил. И что твои родители не против. Я подумал, это решено уже на новый сезон, ну, общее какое-то решение. Но сейчас я не понимаю уже. Они не считают так на самом деле? Или наоборот, это они от тебя хотят, а ты не хочешь? Закатив капризно глаза, Илья крутанул пару раз головой и довольно драматично заявил: — От меня никто ничего не хочет уже.  Но хотя бы перешел обратно на русский. С холодной, скептической полуулыбкой Петя заметил: — Звучит сомнительно. — Нет, они правда боятся хотеть от меня теперь. Никто не скажет мне «ты должен» после… после всего. — Потому что ты не должен. Но я вот не боюсь, если что, я хочу от тебя. В смысле, ты можешь взять паузу, конечно, в этом трагедии никакой нет, но потом возвращайся. Ты должен вернуться, я думаю так. Ну, то есть, ты не должен, разумеется, но, короче, должен. Может, в английском разные слова для этих вещей есть. Такое ощущение, что есть. — Такое ощущение, что нет.  Илья вдохнул чуть прерывисто и выходнул прямо в натянувшуюся улыбку, не очень естественную и дрожащую. Вся бравада слетела вдруг с него разом. — Нет так нет, — пожал плечами Петя. — Все равно, ты же понял меня? — Я понял, да. Но я никуда не ухожу. — Ну, я в теории. Просто не надо думать, что… — Петя, давай не делать это сегодня, — Илья свалил вдруг голову чуть назад и вбок и руками всплеснул в знак то ли досады, то ли отчаяния. — Давай, пожалуйста, пойдем, мы еще не были в парк, и я хочу есть, может быть, я ничего не ел утром, здесь какие-то хот-доги или что-то? Ты хочешь хот-дог? И мы можем зайти в парк потом все-таки, он очень большой, если честно, но на время хотя бы мы можем? Пойдем, ну? Отпрыгнув в сторону от лимона, Илья выставил руку, и Петя взял ее, особенно не задумавшись, однако Илья отпустил, едва пожав в ответ, — просто закрепляющий понимание жест. Петя побрел за ним, мысленно себя ругая. Сколько будешь еще говорить все прямо так, как приходит в голову, и действительно же, словно грязными пальцами влез. Еще пару дней назад было не твое дело, а теперь вдруг стало твое? Илья возбужденно частил, изо всех сил стараясь как будто не дать Пете вставить и слова. За день его русский стал существенно лучше, а теперь откатился назад: опять он начал делать много ошибок и принялся лепить везде свой вальяжный акцент. Лихорадочно перескакивал с одной темы на другую, тормошил Петю и непрестанно суетился вокруг. Положил руки сзади ему на плечи, когда они стояли в очереди в фудтрак, и подпрыгивал, опираясь на него, повторяя, что не может разглядеть меню, и поминутно наступая на задники его кроссовок. Толкал его потом беспокойно коленями под деревянным столом и, не прерывая зрительного контакта, острым языком поминутно слизывая прямо с пальцев кетчуп, разговаривал с набитым ртом. Съел, правда, половину только, сказал, что не может больше, однако с таким видом, словно и не про еду говорил. Хотелось обнять его уже совершенно целомудренно, но крепко, как названного брата, лишь для того, чтобы он почувствовал в этих объятиях понимание. А Петя, конечно, понимал его — возможно, не полностью и не до самых глубин, однако всем более или менее причастным было и без того очевидно, что Илья этим летом стоит на пороге важных решений.  Но право Ильи было не обсуждать эти решения ни с кем. Единственное, что Петя мог для него прямо сейчас сделать, — это вернуться вместе с ним обратно в теплый день у холодного океана и заставить его снова хохотать от радости, а не от попыток скрыть тревогу.  И он правда очень старался. Он шутил как попало, и смешно, и глупо, и рискованно, и даже вульгарно. Он рассказывал свои истории и без зазрения совести присваивал чужие, выдавая их за свои. Он вторгался снова и снова в личное пространство, выражал эмоции ладонями, пальцами и кулаками, и Илья пускал его, это было уже нормально, конечно, они были уже приятели, хотя на самом деле Петя чувствовал себя влюбленным в него теперь до безобразия, до безумия. За этот бесконечный день все стало бесконечно хуже. А Илья, тем временем, был очаровательно бесцеремонен и бесцеремонно чист в своем дружелюбии. Он сжимал Петины плечи, если хотел заставить его обернуться и посмотреть на что-нибудь, дергал его за волосы, когда пытался привлечь к себе его внимание. Повис на нем всем телом, пока они возвращались к дороге, объявив, что ноги больше его не держат, и Петя, смеясь, протащил его несколько метров, взбивая пыль, чтобы на повороте уронить в огромный ветвистый куст под хохот проходящих мимо девчонок. Помог ему встать, отряхнул его от налипших листьев. Что он там думал еще вчера — нет, никогда и ни в кого он не был влюблен так сильно. Илья снял их на телефон, обнимая его за шею и прижимаясь виском к его виску, выложил это, не спросив разрешения, в сторис, и Петя не смог помешать ему, а точнее, даже не попытался. В один сумасшедший момент ему и вовсе показалось правильным, если о его чувствах узнают все, ведь эти чувства наверняка были написаны у него на лице. В итоге они все-таки прошли немного вглубь парка по одной из тропинок для хайкинга, однако в изнеможении упали на лавку в ближайшей же зоне для пикников. Уже наступал втихомолку вечер, и по этой, возможно, причине людей вокруг совсем не осталось. Как и многие калифорнийские «парки», во всяком случае, в прибрежной части, Кристал-Коув представлял из себя лишь обширные поля, в которых росли только низенькие кустарники, цветы и травы, и потому пейзаж просматривался далеко вперед. Хорошо было видно и порыжевшее, усталое солнце, которое медленно опускалось за океан. Холмистый рельеф и постройки у берега с каждой минутой отхватывали от него по куску, однако небо обещало долго еще цвести всеми оттенками красного в ряби черничных облачных мазков.  Илья сидел на лавке, опираясь локтями назад, на жесткий деревянный стол, а Петя забрался прямо на столешницу и придвинулся так, чтобы его бедро было максимально близко к одному из этих локтей и тем не менее не касалось его. Даже не эта близость, а чувство ее невозможности туманило голову и рассыпало по коже мурашки. Почти утихший ветер все еще иногда шевелил ласково пряди волос Ильи и проходился по Петиному лицу жестом безразличного, ни к чему не обязывающего утешения. Было приятно теперь молчать, взирая на ленивый закат, и делать вид, что ты не думаешь ни о чем кроме того, как красивы земные просторы и как ты благодарен судьбе и Богу за то, что находишься именно здесь и живешь свою маленькую жизнь именно в эту минуту. И тогда Петя решил, что все-таки он, пожалуй, сумеет. Быть другом Ильи эти две недели? Ну, почему бы и нет. Наверное, действительно было Илье одиноко и отчего-то казалось при том, что именно Петя способен ему это одиночество скрасить: может, потому что они оба были теперь олимпийцами, а может, и правда из-за того, что Петя говорил с ним на русском — на языке, который напоминал ему о родных. Да и не мог же он действительно оттолкнуть самого Илью Малинина, если уж тот выделил его из толпы. Полгода назад он бы сам над собой посмеялся, правда, теперь, конечно, было не смешно. Однако возможность оставаться с Ильей рядом хотя бы так он упустить не смел. И даже если Илья что-то в нем почувствует, то вряд ли уж спросит прямо. А через две недели они разъедутся, и все постепенно вернется на круги своя. Почти как курортный роман — только курортная дружба. Влад переслал Пете сторис Ильи с комментарием: «С малиной тусуешься, изменщик?»  «У нас курортная дружба», — ответил ему Петя уже перед сном, лежа в кровати. Он стал теперь постоянно засыпать с телефоном, в этом Илья влиял на него однозначно плохо.  «О как», — написал Влад. — «Ты просто хочешь чтобы я ревновал, да?»  «А ты ревнуешь?» «Безумно». «Супер. Но не переживай. На необитаемый остров со мной все равно едешь ты». «Да ты заеб с этим островом». «Хотя Малинин с тобой туда палюбас не поедет». «Там же нет Баленсиаги».  Петя со вздохом опустил телефон. Ему очень хотелось рассказать Владу про Илью. Не про свои трудности даже, а просто про него. Он чувствовал, что мог бы говорить часами. Про то, что Илья — не бренд и даже не строчка в турнирной таблице, про то, какой он живой, настоящий и теплый, даже если от его прикосновений, а особенно от их отсутствия по коже бегут мурашки, про то, о чем с ним можно болтать, и про то, что о нем нельзя думать. Но вместо этого Петя написал только: «По-моему, он скорее Луи Виттон». «А ты прямо шаришь». «Зашарю, может». «Мне с ним тут еще две недели тусить». Еще две — всего две? Это казалось одновременно и мало, и много. Мало по очевидным причинам, много — потому что можно было в конце концов просто сойти с ума.  «Совет да дружба», — ответил Влад. — «Чтоб он к концу месяца был у тебя там Боско и Заспорт». «Иди нахер», — отправил Петя, с теплотой представляя, как Влад довольно ухает от смеха, вытирая нос тыльной стороной ладони. — «Ладно, сорян, я спать, у меня уже поздно», — и перевернулся лицом к стене.  Завтра они вернутся на лед. На льду должно было стать полегче.