Холодный след...

***

Иллюзия зимы рухнула, обнажив гнилое нутро города. Морозы сдались, уступив место промозглой, удушающей оттепели. Воздух стал тяжёлым, насквозь пропитанным влагой. Днём с крыш капало, обнажая пятна ржавчины, а асфальт блестел масляными лужами. Ночью и по утрам город окутывал густой, молочный туман, в котором растворялись силуэты и гас свет фонарей. Он скрывал всё — и красоту, и уродство, и тайну. Именно под его покровом, в самом сердце «Ржавого пояса», за грудой спрессованных такси в одном из гаражей скрывался люк. Один из нескольких проходов в бункер. Внутри самого бункера было не холодно — дешёвый электрообогреватель, ворующий ток от самодельной линии, поддерживал удушливую, спёртую теплоту. Воздух был густой, насыщенный испарениями немытой плоти, пота, мочи и экскрементов. Это был запах отчаяния. На грязных матрасах, брошенных на бетон, лежали обнажённые тела. Двое парней, старший и младший, лежали неподвижно, уставившись в потолок. Их глаза были пусты. Надежда умерла неделю назад, сменившись апатией. Голод и жажда стали тупым, постоянным фоном, на который уже почти не обращали внимания. Рядом с ними, свернувшись калачиком, лежала Сара. Физическая боль была её единственной реальностью. Ягодицы, исполосованные плетью, сначала горели адским огнём, а теперь медленно, мучительно заживали, покрытые сукровицей. Профессор даже не позаботился о мази. Но самым пронзительным унижением для неё стал не постоянный стыд наготы. Впервые ей пришлось, сгорбившись отползти в угол и облегчиться на глазах у других. Но никому не было до неё дела. Все они давно перестали быть людьми друг для друга. Они были просто кусками страдающей плоти. Каждый день, как только была возможность, Эктор Вальдес наблюдал за ними через камеры. Его экран показывал почти статичную картину угасания. Это успокаивало. Эксперимент шёл. Интеграция в новое, простое состояние «субъекта» происходила. Но ему нужно было уехать. Полиция, хоть и туповатая, могла рано или поздно навести справки. Поездка на Гавайи, чтобы «отметить Рождество в тепле», была идеальным алиби. Он купил билеты, и оставил Барона в приюте с щедрой предоплатой. Но перед отъездом он жаждал навестить свою коллекцию. Нужно было оставить им пропитания ещё на неделю или несколько. И… поиграть. Ещё раз. Особенно с Сарой. Мысль заставить Барона взять её окончательно, на его глазах, будоражила его всё это время. Ему было всё равно, выживут ли они в его отсутствие. Естественный отбор. Если умрут — значит, были слабыми экспонатами. Собирая свой «рабочий» чемоданчик, он чувствовал знакомое, сладкое возбуждение.

***

Тем временем в участке царила гнетущая атмосфера поражения. Они нашли зацепку: камеры фиксировали, как Сара села в такси. Водитель, пожилой мужчина, нервно теребил кепку в кабинете детективов. «Ну, отвёз я её к тому лесопарку. Больше ничего не знаю.» «И всё? Больше ничего не помнишь?» Бен вскочил, опираясь руками о стол. Его глаза были красными от бессонницы. «Она ничего не сказала? Не волновалась? Не смотрела в телефон?» «Бен,» — тихо предупредил Джейк, но было поздно. «Девушка как девушка. Заплатила, вышла. Пошла в сторону парка. Я и уехал.» Джейк и Бен сами облазили тот лесопарк вдоль и поперёк. Грязь хлюпала под ногами, голые, скрюченные ветви цеплялись за одежду. Они кричали её имя до хрипоты. «САРА! — рёв Бена разрывал тишину. Он больше не был детективом. Он кричао как раненый зверь. — САРА, ОТКЛИКНИСЬ!» Они привозили служебных собак.Те выходили на старую тропу, вели их к краю асфальта, а потом кружились на месте, теряя след, растворённый во влажной земле и бесчисленных запахах промзоны. «Он был тут! — Бен ударил кулаком по полицейскому внедорожнику. — Он забрал её! Почему мы не можем найти ничего?! Ни одной камеры, ни одного свидетеля! Как призрак! Он что, сквозь землю провалился?!» Джейк молчал, его лицо было каменной маской. Он видел ту же пустоту, тот же тупик, но его ярость была холодной, копящейся, как лёд. «Успокойся, детектив Картер, — голос капитана Гарсии прозвучал сзади. Она приехала лично, и её лицо было мрачнее декабрьского неба. — Ты не помогаешь.» «Помогает что?! — Бен развернулся к ней, с трудом сдерживаясь. — Сидеть и ждать, пока он пришлёт нам её по кускам?! Я видел фото других жертв! Я знаю, что он делает! А мы всё ходим по кругу!» «Бен, — Джейк сделал шаг вперёд. — Хватит.» «Ты отстранён от этого дела, детектив, — холодно и отчеканила Гарсия. — Официально. Ты эмоционально нестабилен и мешаешь работе. Сдай жетон и обратись к специальну. Тебе это необходимо.» Бен хотел что-то крикнуть в ответ, но только беззвучно открыл рот. Его взгляд метнулся к Джейку в немой мольбе о поддержке, но встретил лишь твёрдую, непробиваемую стену профессионализма. Он резко развернулся и побрёл прочь, к своей машине. Его телефон, который он не выключал, снова завибрировал. Его родители. Родители Сары. Одни и те же вопросы, на которые не было ответов: «Бен, есть новости? Боже, Бен, скажи что-нибудь…» Он сел за руль и положил на него голову простонав от бессилия.

***

На следующий день после исчезновения Сары Элис, не в силах вынести тишины в той квартире, где каждый звук напоминал о подруге, собрала сумку и приехала к Джейку. «Я не могу там оставаться,» — просто сказала она, и он, не задавая вопросов, впустил её внутрь. Через три дня, когда утренняя тошнота не проходила, а интуиция шептала что-то большее, она купила тест. Две полоски проявились мгновенно, будто ждали этого момента, чтобы вынести окончательный приговор. Вечером, когда Джейк готовил ужин, она крутилась рядом, нервно переставляя уже чистые тарелки. «Джейк… ты как думаешь, дети… это вообще… в такое время? — начала она, не глядя на него. — Сейчас всё так… непредсказуемо.» Он вытер руки полотенцем. Его взгляд стал пристальным, проницающим, каким бывал только на допросах. «Ты хочешь спросить, что я думаю о детях вообще, или ты хочешь сказать мне что-то конкретное?» — спросил он тихо, подходя ближе. Элис закрыла глаза, кивнула, не в силах выговорить. В горле стоял ком. «Ты беременна?» — его голос стал совсем мягким, почти невесомым. Ещё кивок. Она боялась посмотреть на его реакцию, боялась увидеть раздражение, страх, неготовность. Он не сказал ни слова. Он просто подхватил её на руки, легко, как перышко, прижал к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. «Спасибо, детка, — прошептал он ей в волосы, и его голос, всегда такой ровный, дрогнул. — Спасибо.» Потом он поставил её на пол и начал целовать— не страстно, а благодарно, нежно, с какой-то хрупкой трепетностью, которую она в нём никогда не видела. Они записались на УЗИ. В уютном, тёплом кабинете милая улыбчивая доктор водила датчиком по её животу, а они, затаив дыхание, смотрели на экран, где в чёрно-белой пульсирующей пустоте было их маленькое чудо. «Всё прекрасно, — сказала доктор. — Срок — уже одиннадцать недель. Третий месяц пошёл. Один плод, он развивается отлично… — она улыбнулась шире, глядя на них, — …скорее всего, у вас будет девочка.» Их маленький, личный мир перевернулся в один миг. Лежа в постели, в безопасности его спальни, они строили планы. «Эту комнату можно сделать детской, — говорил Джейк, обнимая её за плечи. — Окно на восток, утром будет светло.» «Мне нужно взять академический, — шептала Элис, прижимая его ладонь к своему ещё плоскому животу. — И… я боюсь её называть. Пока.» «Никто не торопит. У нас есть время,» — он целовал её в макушку. Это были светлые островок будущего в море настоящего кошмара. Но чаще, замолкая посреди фразы, Элис ловила себя на мысли, что смотрит в одну точку за окном, в сгущающиеся сумерки. Её разум уносился в то место, которого она не знала, но инстинктивно боялась. «Где ты, Сара? Что он с тобой делает прямо сейчас? Ты ещё дышишь?» А потом рука сама ложилась на живот. «А что тебя ждёт в этом мире?» Тревога была тихой, постоянной, как шум в ушах. Она боялась за Сару. Боялась за себя. Боялась за эту маленькую, беззащитную жизнь внутри, которую уже любила и которая делала её уязвимой.

***

Спустя две недели после похищения, Вальдес поехал в бункер. Лекции уже закончились, семестр закрыт. Он был свободен. Он ехал на своей неприметной машине, и предвкушение сладкой тяжестью разливалось по телу. Он соскучился по запаху страха, по дрожи плоти, по безмолвному отчаянию в глазах. Ему нужно было это, как глоток чистого воздуха перед долгим перелётом. Он вошёл, с наслаждением вдыхая знакомый запах сырости и металла. Переоделся в комбинезон. Толкнул тяжёлую дверь. В нос ударил запах: смесь человеческих испражнений, пота и сырости. Жертвы лежали на матрасах. Они даже не пошевелились при его появлении, будто не заметили. Он молча взял шланг, подключенный к крану, и открыл воду. «Встать. К стене,» — сказал он ровным, лишённым интонации голосом, каким читал лекции о когнитивном диссонансе. Сара и парни, будто роботы, зашевелились. Они поднялись на дрожащих, ослабевших ногах и, пошатываясь, прислонились спиной к холодной бетонной стене. Девушка, третья жертва, не двинулась. Вальдес направил струю на пол, смывая экскременты в дренажное отверстие, затем прошёлся мощной ледяной струёй по их ногам и спинам. Они вздрагивали, но молчали. Он пнул ногой девушку. Тело безжизненно качнулось. Он полил её с головы до ног. Вода стекала по телу. Реакции ноль. Она была мертва. Он нахмурился не от жалости, а от брезгливости и лёгкого разочарования. Неухоженный экспонат. Испортился. Не дождался. «Развернуться. Вымыть задницы, чтобы не воняли,» — скомандовал он. Они, послушные и пустые, развернулись и начали руками, под ледяной струёй, тереть себе между ягодиц, смывая засохшие частицы. Унижение опустилось до уровня базового, животного рефлекса. Затем он, одного за другим, отстегнул короткие цепи от колец в стене и затолкал каждого в их индивидуальные клетки. Дверцы захлопнулись с оглушительным лязгом в тишине. Он вышел и вернулся с ящиком. В нём лежал электролобзик. Сверху комбинеза он облачился в длинный резиновый фартук мясника, доходивший до щиколоток, и резиновые сапоги. Лицо закрыл чистой маской и защитными очками. Он подключил лобзик к розетке. Звука ещё не было, но сам вид инструмента заставил живых в клетках съёжиться и инстинктивно отползти подальше. Вальдес подошёл к трупу, грубо раскинул, на сколько смог, холодные, начинающие коченеть конечности в стороны. Трупные пятна, фиолетовые и безобразные уже украшали бёдра и бок. Из своего чемоданчика он достал металлическое клеймо в виде снежинки и небольшую газовую горелку. Зажёг её, и синее пламя с тихим шипением заплясало на кончике. Методично, как мастер, доводящий до совершенства деталь, он раскалил клеймо докрасна. «Люблю, когда они кричат, — вслух размышлял он, поднося раскалённый металл к бедру трупа. — Шипение кожи, запах… ужас боли и страх… незабываемо. Жаль, что сейчас будет тихо. Но что поделать.» С шипением и едким запахом палёной кожи, он прижёг снежинку на бедре, на животе, на каждой груди, на плече. Места для отреза. Ритуал должен быть соблюдён. Затем он подошёл к клеткам. Раскалённое клеймо всё ещё дымилось в его руке. Он снова накалил докрасна кончик. Узники вжались в дальние углы, глаза вылезли из орбит, полные понимания того, что сейчас начнётся. «А сейчас… — сказал он, и его голос прозвучал с игривой, безумной нотой, — …вы покричите для меня. На прощание.» Он начал тыкать раскалённым железом через прутья, наугад, не целясь. Попадал по ноге младшего парня, и тот, сдавленно вскрикнув, вжавшись в клетку. Второй тычок пришёлся по спине Сары. Она не закричала. Она издала короткий, хриплый, животный вой и вжалась лицом к коленям. Вальдес смеялся — глухо, отрывисто, дергаясь всем телом. Он водил клеймом вдоль прутьев, заставляя их метаться в тесноте клеток, натыкаться на раскалённый металл. Визг, плач, приглушённые вопли слились в единую симфонию боли и паники, которую он так жаждал услышать. Запах горелой плоти смешался с общей вонью. Он чувствовал, как нарастает возбуждение. Вот оно. Истинная, чистая реакция. Без притворства. Насытившись звуком, он вернулся к трупу. Включил лобзик. Пронзительный, визгливый вой инструмента, заглушил всё. Он приставил пилку к коже рядом со снежинкой на плече и надавил. Мясо начало расходиться. Кость поддалась с глухим, влажным хрустом, который отдавался в его руках сквозь вибрацию. Он работал методично, почти медитативно: отделил конечности по суставам, затем принялся за туловище. В воздухе встала взвесь из мельчайших брызг и частиц. В клетках творилось нечто неописуемое: парни рвали на себе волосы, бились головами о прутья, их рвало от ужаса. Сара сидела, обхватив голову руками, и её тело сотрясали беззвучные, конвульсивные рыдания. Её разум, уже висящий на волоске, окончательно оборвался, погрузив её в глухую, немую кататонию, где не было ни звука, ни чувств, только вибрация этой ужасной пилы в костях. Когда всё было закончено, Вальдес выключил лобзик. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только прерывистыми, надрывными всхлипами младшего парня. Он полил место распила и пол мощной струёй из шланга. Затем развернул несколько огромных, чёрных строительных мешков для мусора. Каждый кусок тела, отпиленный по «клеймёной» линии — рука, нога, часть торса — он завёрнул в отдельный пакет, а затем упаковал все в один большой, плотный мешок. Он тяжело дышал, но не от усталости, а от странного, пустого удовлетворения. Работа была сделана. Уборка завершена. Приведя себя в порядок, он занёс в камеру ящик с сухими пайками и поставил у каждой клетки по несколько бутылок с водой. «Продержитесь ещё неделю, — сказал он, глядя на их трясущиеся, забитые в углы тела. — Если выживете… буду менее жесток. Обещаю.» Его взгляд скользнул по Саре. Она сидела, обхватив колени, и смотрела прямо перед собой в никуда. В её широко открытых глазах не было уже ни ненависти, ни мольбы, ни даже ужаса. Только абсолютная, леденящая пустота. Сознание, разбитое вдребезги, ушло вглубь, оставив лишь пустую оболочку. Он усмехнулся уголком губ. Интересное состояние. Почти идеальное. Дверь захлопнулась, оставляя их в кромешной тишине, нарушаемой лишь каплями воды.

***

Была уже глубокая ночь, когда его машина вырулила на пустынную дорогу, ведущую к окраинной свалке. Туман был особенно густым, фары пробивали в нём лишь короткие тусклые туннели. Он включил радио, чтобы заглушить тишину. Шла сводка местных новостей. «…а на первом месте, конечно, продолжает оставаться трагическая история с исчезновением студентки Университета Кроуфорда Сары Митчелл, — вещал бесстрастный голос диктора. — Несмотря на все усилия полиции, поиски, в которые были вовлечены добровольцы и кинологические службы, пока не увенчались успехом. Капитан Луиза Гарсия в своём кратком заявлении подтвердила, что рассматриваются все версии, но отказалась комментировать слухи о возможной связи этого исчезновения с делом так называемого «Мясника». Напомним, что на счету этого неуловимого преступника, оставляющего на телах своих жертв характерное клеймо в виде снежинки, уже несколько жертв. Эксперты высказывают опасения, что длительное бездействие сыщиков и отсутствие результатов могут свидетельствовать либо о беспрецедентной хитрости преступника, либо о системных проблемах в работе ведомства. В эфире нашей радиостанции на прошлой неделе известный криминолог отмечал, что подобные маньяки часто годами остаются нераскрытыми именно потому, что их мотивы лежат вне плоскости обычной логики, а сами они могут быть интегрированы в общество, ведя двойную жизнь. Родные и друзья Сары Митчелл продолжают надеяться на чудо…» Вальдес улыбнулся, слушая это. «Беспрецедентная хитрость». «Двойная жизнь». Как точно. Он плавно свернул на грунтовку, ведущую к заднему входу на территорию старой свалки. Мусорные контейнеры стояли тут, как чёрные монолиты в тумане. Он остановился на дальней, неосвещённой парковке, вытащил отяжелевший от влаги мешок из багажника и понес его к краю одного из полупустых контейнеров, заваленного строительным хламом. Времени на изящную, ритуальную разгрузку «подарков» по городу не было. Рейс на Гавайи был через несколько часов. Он закинул мешок на скользкий металлический край и с усилием столкнул вниз. Раздался глухой, мягкий удар и шуршание пластика о мусор. Готово. Он постоял секунду, прислушиваясь. Тишина. Только ветер гудит. Он вернулся к машине и плавно тронулся с места. Дома он принял долгий, почти обжигающий душ, смывая с себя даже призрачные следы бункера. Выстирал одежду. Упаковал аккуратный чемодан с лёгкими рубашками, шортами и туристическим проспектом по Гавайям. Осмотрел себя в зеркале ванной: лицо уважаемого профессора Эктора Вальдеса было спокойно, умиротворено и слегка устало, как у человека, завершившего большой труд перед заслуженным отдыхом. Он погасил свет в доме, сел в такси до аэропорта и, откинувшись на сиденье, закрыл глаза.

***

Над Кроуфордом, под низкими, затянутыми туманом и зимней мглой тучами, лежала ещё тёмная, сырая ночь. В одном месте, под землёй, трое существ тряслись в клетках, не в силах закрыть глаза, потому что под веками сразу вставала картина распада. В своей квартире мужчина сидел в тёмной комнате перед стеной, утыканной фотографиями и картами, и его пальцы судорожно сжимали пистолет. Мужчина и беременная женщина спали в обнимку, но сон её был тревожным, и она всхлипывала во сне, а он, не просыпаясь, крепче прижимал её к себе. А высоко в небе, над облаками, уже освещённый предрассветным солнцем другого дня, самолёт уносил человека с лёгким сердцем, оставившего за собой город, погружённый в холод. Время надежд кончилось. Наступило время грязи, разложения и терпеливого, неумолимого ожидания.