Тисовая вязь под кожей

«Le hiarmhar mo nirt» © Из гэльского фольклора

Смерть Волан-де-Морта принесла живым странную привычку: говорить о случившемся исключительно в прошедшем времени. Это помогало находить силы на утренний подъем, заставляло ноги идти в лавку за хлебом. Люди выкладывали галлеоны на прилавок, выдавливали улыбку торговцу, а затем выходили на улицу, изо всех сил сжимая кулаки от резкого стука двери за спиной. В тесных полутемных пабах они поднимали тяжелые стаканы за павших, пока огневиски плескался на дубовые столы из-за дрожи в пальцах. Возвращение домой превратилось в испытание: на деревянных лестницах чернели сколы от заклятий, стены покрывала въевшаяся копоть, а в спальнях плотно стоял запах застарелого, настоявшегося страха. Магическая Британия спешно затягивала раны. Газетные листы пестрели колдографиями с улыбающимися лицами героев. Министерство обновило таблички на дверях старых, пропахших гарью кабинетов. В Хогвартсе рабочие вытаскивали обломки камня, крепли обрушенные ступени, отмывали плиты Большого зала от бурых потеков крови и нагара. К памятным доскам ложились охапки цветов, в министерских залах гремели споры о выплатах для вдов, обыватели громко ругали судей Визенгамота за излишнюю мягкость приговоров, а после возвращались в свои дома и запирали засовы на три оборота. Слово «победа» кричало с каждого уличного плаката, хотя клей на мокрых стенах уже размок и бумага сползала вниз. Гермиона Грейнджер встретила первый после битвы рассвет у высокого окна больничного крыла. Небо над замком наливалось мутной, свинцовой серостью, по самому краю которой тянулась тонкая розовая жила. Коридор разрывали чьи-то глухие рыдания, сменявшиеся хриплым хохотом. Возле дальней стены мадам Помфри меняла марлю мальчику с разорванной взрывом щекой; оголенная плоть под ее пальцами блестела ярко-красной влагой. Гермиона застыла, вглядываясь в эту рану. Сидевший рядом Гарри тихо произнес: — Гермиона. Она повернула голову, ощутив, как мышцы отозвались острой сухой болью. Гарри устроился на соседнем матрасе. Он сидел сгорбившись, уперев локти в колени. Правое стекло его очков пересекала глубокая трещина, а на скулах и подбородке запеклась темная грязь вперемешку с кровью. Пальцы с трудом удерживали волшебную палочку, медленно вращая ее из стороны в сторону. — Что? — ее голос прозвучал сипло и тихо. Гарри молча опустил взгляд на ее левую руку. Гермиона тоже посмотрела вниз: белая повязка на предплечье полностью пропиталась бурым, на ткани проступили извилистые грязные линии. Прошлой ночью мадам Помфри долго лила на рану жгучие зелья, стягивала края и хмурилась, поджимая губы. Старая работа, грязная магия, въевшаяся в сталь кинжала — шрам останется глубоким. Целительница тогда сразу отвела глаза. Рон сидел у самого изголовья, скорчившись на жестком деревянном стуле. Его глаза покраснели от слез и копоти. Он уснул прямо в испачканной одежде, ткнувшись подбородком в воротник, а на рукаве его свитера запеклось широкое темное пятно. Фреда уже унесли в подземные залы, а Джордж находился где-то на верхних ярусах замка, память Гермионы фиксировала эти детали смутно. В тот день абсолютно всё — живые, мертвые, искалеченные тела, тяжелые слова — казалось разбросанным по разным этажам. — Она мертва? — спросила Гермиона. Гарри сразу уловил смысл. Он коротко кивнул. — Молли. Одно имя, прозвучавшее веско и глухо. Этого хватило. Гермиона опустила веки. В темноте перед глазами тут же выросла гостиная Малфой-Мэнора: глянцевый темный паркет, тяжелая пыль в воздухе, застывший у стены Драко, мертвенно-бледное лицо Люциуса и сжатые губы Нарциссы. И Беллатрикс над ней. Блеск колец на тонких пальцах. Спутанные черные волосы. Торжествующий хриплый смех, не дающий дышать, и холодное лезвие, погружающееся в живую плоть с вязким, влажным сопротивлением. Она резко открыла глаза, уставившись в серый потолок больничной палаты. — Хорошо, — произнесла она. Гарри дернулся, собираясь сказать что-то утешительное, протянуть руку или обнять, но замер. Он лишь снова кивнул и вернулся к созерцанию своей палочки. Война заставляла их заново учиться простым вещам: молчанию, умению вовремя отвести взгляд и способности оставлять чужую боль в покое. Первые недели превратились в сплошную полосу грязной, изнуряющей суеты. Живые оформляли бумаги на победу, мертвых распределяли по спискам погребения. Выживших часами расспрашивали в душных министерских коридорах, где плотно пахло пергаментной пылью, потом, терпкими кровоостанавливающими экстрактами и остывшим горьким кофе. Ведомство тонуло в завалах документов. Бывшие Пожиратели смерти спешно искали лазейки на границе, клялись в подчинении чужой воле через Империус, внезапно вспоминали о старых услугах, оказанных семье Уизли. У чистокровных родов по-прежнему оставались хваткие адвокаты, забитые золотом сейфы и родословные книги, в которых живые и мертвые держались друг за друга намертво. Гермиона исправно являлась на допросы в качестве свидетеля. Сперва ежедневно, затем через день, позже — строго по официальным повесткам. В коридорах Министерства чиновники провожали ее долгими взглядами, в которых читались жалость и жадное любопытство. За ее спиной раздавался шепот, а ее имя теперь произносили с особой, пугающей осторожностью, тщательно взвешивая каждый слог. — Мисс Грейнджер, мы можем продолжать? Следователь из временной судебной комиссии сидел напротив нее. Это был грузный мужчина с редеющими волосами, воспаленными розовыми веками и потрепанным пером в руке. На краю его стола остывал чай, покрывшийся плотной белесой пленкой молока. Гермиона перевела взгляд на свои ладони. Левое предплечье стягивал плотный бинт от самого запястья. Пальцы двигались, но глубоко внутри, в самых костях, прочно поселился тупой холод. — Да. — Опишите события в поместье Малфоев после того, как вас доставили в главный зал. Справа от нее замер Гарри, напротив устроился Рон. Челюсти Рона были сжаты так сильно, что на скулах отчетливо проступили жесткие бугры мышц. Гермиона сделала медленный вдох. — Нас привели егеря. Фенрир Грейбэк был с ними. В гостиной находились Люциус, Нарцисса и Драко Малфои, а также Беллатрикс Лестрейндж. Острие пера с сухим скрипом побежало по бумаге. — Что произошло дальше? На этом вопросе в комнате стало невыносимо душно. На мгновение Гермионе послышался отчетливый звук: резкий скрип паркетной доски под тяжелым каблуком Беллатрикс. Она заставила себя смотреть на остывающий чай. — Беллатрикс Лестрейндж посчитала, что меч Гриффиндора был украден нами из ее личного сейфа. Она приказала остальным оставить нас. Затем начался допрос. — С применением пыток? Гарри глухо и грязно выругался сквозь зубы, а следователь вскинул голову: — Мистер Поттер… — Пишите, как есть, — перебил его Рон низким, хриплым от ярости голосом. — Она резала ее ножом. Гермиона повернула голову: — Рон, достаточно. — Что значит достаточно? Этот человек сидит здесь и подбирает слова. У тебя на руке клеймо выжжено, пусть посмотрит! Чиновник заметно побледнел, перебирая пальцами бумаги. — Мистер Уизли, регламент комиссии требует точных юридических формулировок… — Засуньте свои формулировки себе… — Рон, — осадил его Гарри. Рон резко поднялся, ножки стула скрежетнули по каменным плитам. — Я подожду снаружи. Он вышел, с силой захлопнув за собой дверь. В оконной раме жалобно звякнуло стекло, пустив тонкую трещину. Гермиона осталась сидеть неподвижно, и спина уже затекла от напряжения. — Продолжайте, — твердо произнесла она. Следователь тяжело сглотнул слюну. — Мисс Грейнджер, если вам требуется перерыв… — Я прошу вас продолжать. Эту фразу она повторяла постоянно в течение всей последующей осени. В кабинетах целителей, на приемах у Кингсли, в Хогвартсе, когда профессор МакГонагалл прямо спросила ее, действительно ли она хочет завершить обучение. Продолжайте. Давайте дальше. Я справлюсь. Напряженная работа стала новой кожей, которую она натянула поверх собственных оголенных нервов. Замок встретил ее свежей известью и заделанными пробоинами в стенах, однако старый камень всё равно источал тяжелый запах гари и сырости. Кое-где в переходах темнела свежая кладка, в Большом зале заменили расколотые плиты пола. Ученики двигались тише обычного. Младшие испуганно шептались по углам, старшие резко обрывали смех и разговоры, стоило мимо пройти кому-то из участников весенней бойни. Профессор МакГонагалл приняла ее в кабинете директора. Время сделало ее еще более сухой и строгой, глубокие складки у губ обозначились отчетливее, но взгляд из-под очков оставался острым и прямым. — Мисс Грейнджер, закон позволяет вам сдать экзамены экстерном. Я подготовлю все бумаги. — Я останусь на полный учебный год. — Вы уверены в своем решении? — Да. МакГонагалл долго разглядывала ее лицо. — Учеба рискует превратиться в способ наказания самой себя. Гермиона машинально потянула вниз плотный манжет левого рукава. — Это осознанный выбор. Мне необходимы результаты. — Результаты чего? Гермиона замешкалась на секунду. — Экзаменов Ж.А.Б.А. — Разумеется. — Директор выдвинула ящик стола, извлекла узкую папку и пододвинула к ней. — Вот ваше расписание. Я внесла туда дополнительные часы по древним рунам и чарам, как вы просили. — Спасибо, профессор. — И последнее. В школе теперь постоянно присутствует специалист по лечению боевых психических травм. Приемные дни — вторник и пятница. Гермиона прижала папку к груди. — Я справлюсь сама. МакГонагалл сняла очки, медленно протерла стекла подолом мантии и негромко произнесла: — В первый месяц звучат именно эти слова. Гермиона промолчала. Осенний Хогвартс превратился для нее в плотную фиксацию резких звуков: скрип половиц, внезапный хлопок двери от сквозняка, раскатистый хохот в коридоре, треск горящих поленьев в камине Гриффиндорской гостиной — любая мелочь могла зацепить внутренний триггер и вытащить наружу воспоминания о пережитом. Первый тяжелый приступ случился в октябре. Она очнулась на холодном полу рядом с кроватью, запутавшись ногами в простыне. Горло пересохло, а левую руку жгло так, пальцы судорожно скрючились. В спальне стоял густой запах холодного пота и лавандового мыла, которым домовики стирали постельное белье. Джинни сидела рядом на корточках. Ее рыжие волосы растрепались, на бледном лице резко проступили веснушки. — Гермиона, смотри на меня. Дыши глубоко. Гермиона судорожно ловила ртом воздух, проталкивая его вглубь легких. — Она… — выдавила она сквозь сжатые зубы. — Здесь безопасно, слышишь? Кругом тишина. Гермиона мотала головой. В ушах отчетливо звенел тот самый смех: высокий, рваный и торжествующий. По спине бежали крупные мурашки, а боль под бинтами казалась мокрой и пульсирующей. Джинни осторожно протянула ладонь к ее плечу, но Гермиона резко отшатнулась, ударившись спиной о прикроватную тумбу. С глухим стуком на пол полетел тяжелый том по трансфигурации. Джинни замерла, опустив руки. — Хорошо. Я здесь. Я останусь на расстоянии. В воздухе повисла тяжелая, душная жалость, от которой Гермионе захотелось закричать. Через минуту в комнату заглянула Парвати, а за дверью зашумели другие студентки. Гермиона продолжала сидеть на полу, крепко прижимая искалеченное предплечье к ребрам, и упрямо повторяла про себя: Беллатрикс Лестрейндж мертва. Молли убила ее. Гарри видел это своими глазами. Все видели. Мертвые остаются в земле. К рассвету она уже устроилась в библиотеке. Перед ней высились стопки книг, чистые листы пергамента и большая кружка черного чая. Почерк ложился ровно, строчка к строчке, аккуратно и четко. На полях она составила подробный план на день: Завтрак. Руны. Заклинания. Конспект по теории магических связей. Письмо родителям. Сонное зелье у Помфри. Проверить повязку. Последнюю строчку она зачеркнула с такой силой, что острие пера с треском прорвало плотную бумагу. Рон пытался находиться рядом. Он приносил ей из большого зала пирожки, завернутые в плотные салфетки, садился напротив, вытягивая длинные ноги под столом, и старался вести себя непринужденно. Рассказывал о делах Джорджа, о тренировках по квиддичу, о том, как Перси снова пытается изображать из себя важного министерского чиновника. Порой это отвлекало. Но затем он замолкал, его взгляд падал на ее скрытую рукавом руку, и лицо Рона становилось серым от скрытой вины. — Рон, — произнесла Гермиона, удерживая взгляд на раскрытом фолианте. — Что? — Перестань. — Мои действия вполне обычны. — Ты смотришь на руку. Он тяжело откинулся на деревянную спинку стула. — Извини. — Ты извиняешься каждые десять минут. — А как мне себя вести? Гермиона с тихим хлопком закрыла книгу. В библиотеке было тепло, за окнами сплошной стеной шел холодный осенний дождь. Тяжелые капли ползли по стеклу, а из глубины стеллажей доносилось привычное шипение мадам Пинс на расшумевшихся первокурсников. — Разговаривай со мной обычным тоном. — Я очень стараюсь. — Значит, просто говори. Рон с силой потер лицо ладонями. Он сильно похудел за эти месяцы, хотя в Норе Молли закармливала его, рассчитывая обилием домашней еды заполнить пустоту после гибели Фреда. На его виске белел тонкий шрам. — Я панически боюсь сказать не то. Гермиона коротко, сухо усмехнулась. — Замечательно. Значит, мы оба сидим здесь в постоянном напряжении. — Гермиона… — Да? — Я люблю тебя. Она посмотрела в его глаза, и внутри зашевелилось что-то прежнее, теплое, глубокое и бесконечно уставшее. — Я знаю. Рон замер, ожидая продолжения фразы. Она хотела произнести те же слова по старой памяти, из глубокой благодарности за прожитые годы, ради того безумного поцелуя в грохочущем Большом зале, наполненном запахом смерти и битого камня. Но нужные звуки застряли в горле и рассыпались. Рон всё понял. Он всегда улавливал такие вещи гораздо точнее, чем думали окружающие. — Хорошо, — негромко произнес он. — Рон… — Всё в порядке. — Он поднялся со стула, потянулся к салфетке с едой, но оставил ее на месте. — Поешь обязательно. А то состоишь сегодня из одного чая. Его высокая фигура скрылась за темными стеллажами. Он выглядел слишком взрослым, ссутулившимся под грузом своих широких плеч. Пирожок она съела только через час: тесто успело остыть, а мясная начинка затвердела. Гермиона медленно жевала, пока в глазах покалывало от едкого чувства и хронического недосыпа. И всё же они предприняли попытку. После окончания Хогвартса Гермиона вернулась в Министерство, а Рон вместе с Гарри временно зачислился в аврорат. Они арендовали небольшую квартиру в Лондоне, прямо над мастерской по ремонту магических часов, где по ночам за стенами постоянно раздавались сухие, мерные щелчки механизмов. По утрам Рон жарил яичницу, шипел от ожогов о горячий чайник и тихо матерился под нос. Гермиона укладывала папки в кожаную сумку, просматривала отчеты прямо за столом и сверяла время. Первые месяцы совместной жизни походили на быт обычной молодой пары. Рон дарил ей нелепые шерстяные носки, Гермиона ворчала из-за мокрых полотенец, оставленных на стульях. Они спорили о готовке, о стирке, о целесообразности переезда Живоглота из дома ее родителей, где кот сидел с видом угрюмого судьи. Иногда они занимались любовью тихо, в полной темноте. Но стоило пальцам Рона случайно скользнуть по ее левому предплечью, как Гермиона каменела. В первый раз он отдернул руку так резко, его лицо исказилось от испуга. — Прости меня. — Всё нормально. — Я случайно, правда. — Можешь продолжать, всё нормально. После этого случая он начал подсознательно обходить ее с правой стороны: в постели, у кухонной плиты, в узком коридоре. Его усилия были слишком заметны. Гермиона фиксировала каждое его мимолетное движение: как он перестраивал шаг, как прятал руки в карманы, как подавлял естественное желание обнять ее со спины. Его преувеличенная, болезненная бережность превратилась в еще одну тугую, удушающую повязку. Однажды ночью она проснулась от собственного крика, разорвавшего душный воздух спальни. Рон мгновенно вскочил, зажег волшебную палочку, освещая комнату резким белым светом. — Где они? Кто здесь? Гермиона сидела на постели, судорожно прижимая руку к ребрам. Пальцы правой руки намертво вцепились в бинт, а под ногтями застряли белые нити ткани. — Погаси свет. — Что произошло? — Выключи палочку, прошу тебя. Он убрал свет, но остался стоять посреди темной комнаты неподвижным силуэтом. — Ты назвала ее по имени. Гермиона зажмурилась. — Я спала. Это просто сон. — Ты отчетливо сказала: «Беллатрикс». Тишина в спальне стала осязаемой, тяжелой, а внизу, в часовой лавке, сухо щелкнул очередной механизм. — Она мертва, — твердо повторила Гермиона. — Я знаю. — Твой голос звучит со странной тревогой. — В чем она выражается? Она повернулась лицом к его силуэту: — Как будто ожидаешь… будто ты караулишь ее появление у двери. Рон молчал и в ночной темноте его лицо казалось землисто-серым. — Я тоже слышу ее голос, — негромко произнес он. — Там, в Малфой-Мэноре. И твой крик слышу. Из подвала. Мы сидели внизу, связанные и беспомощные. Гермиона до боли сжала пальцы на одеяле. — Тема закрыта. — А я хочу разговора! — Рон. — Я каждую ночь просыпаюсь с одной мыслью: требовалось действовать быстрее. Требовалось пробить этот чертов пол. Требовалось… — Хватит. — Ты считаешь эту боль своей исключительной собственностью? Она резко спустила ноги на пол, где плиты были ледяными, и простыня мягким комом сползла к ее щиколоткам. — Это ошибочное мнение. — Тогда откройся мне. — Мои силы исчерпаны. — Но почему со мной действует этот запрет? Гермиона сделала глубокий вдох, чувствуя, как ребра сдавливает невидимый обруч. — Потому что в твоих глазах я навсегда осталась на том паркете, под ее лезвием. Рон покачнулся. — Я… — Каждый раз, — продолжала она, и слова падали тяжело, ломая тишину. — Мой испуг от резкого стука, смена повязки, кухонный нож в моих руках или громкий смех в баре — всё возвращает тебя туда. В подвал. В поместье. Куда угодно, за пределы этой комнаты. — А твой собственный разум где находится? — его голос сорвался на глухой хрип. — Где ты сама, Гермиона? Она открыла рот, но воздух застрял внутри, а Рон медленно, устало кивнул самому себе. — Вот именно. Спустя два месяца он съехал. Расставание вышло тихим и спокойным. Рон аккуратно уложил свои вещи в старый потрепанный чемодан, хранивший запах сухой травы Норы и пыли. Гермиона помогала ему, складывая его тяжелые свитера ровными стопками — пальцам требовалось хоть какое-то механическое действие, чтобы унять дрожь. На кухонном столе остались две кружки с остывающим чаем. — Я поживу у Джорджа, — сказал Рон, застегивая ремни чемодана. — Ему сейчас тяжело одному в магазине. — Хорошо. — Гарри в курсе. — Хорошо. Рон остановился и внимательно посмотрел на нее. — Ты хоть что-нибудь скажешь? Она до боли прижала ладони к деревянному краю столешницы. — Правильные слова отсутствуют, Рон. — Скажи хотя бы, что это временные трудности. Гермиона подняла на него тяжелый взгляд, и Рон шумно выдохнул, с силой потерев переносицу. — Да. Я всё понял. Она сделала шаг вперед и осторожно обняла его, задействовав только правую руку. Он замер, вытянувшись в струну, но через секунду все же прижал ее к себе, уткнувшись лицом в спутанные волосы на макушке. — Я действительно тебя люблю, — негромко произнес он. Гермиона закрыла глаза. — Я тоже тебя люблю. И это осознание принесло самую острую боль, поскольку их любви оказалось недостаточно. Она оставалась живой, упрямой, наполненной воспоминаниями о школьных ссорах, палатке в лесу, шахматных партиях, запахе домашнего уюта Норы и его заливистом смехе за семейным ужином. Любовь сохраняла свою силу. Просто прямо посреди нее лежали груды острого, битого стекла. После его ухода в квартире стало чище. Гермиона убрала со стола вторую кружку, ровно расставила книги на полках, вымыла стекла окон и выбросила накопившиеся старые газеты. На третий вечер она вернулась со службы, привычно сбросила у порога тяжелые уличные сапоги и замерла в плотной тишине. Комнаты встретили ее неподвижным воздухом, застывшими вещами и полным одиночеством. Она простояла в коридоре десять минут. Затем повесила пальто на тяжелый крючок, разогрела вчерашний суп и съела его, стоя у раковины и глядя в темное окно. Мирная жизнь требовала жесткой структуры, и Гермиона подчинила себя расписанию. Подъём ровно в шесть утра, зелье от бессонницы, но строго через ночь, иначе организм привыкал и требовал двойной дозы. Завтрак. Сборы. Министерство. Обед по звуку таймера. Совещания рабочей группы. Правка отчётов. Свидетельские допросы. Архивные полки. Возвращение домой под вечер. Проверка защитных чар на дверном косяке. Горячий душ. Смена бинтов. Сон, если разум затихал. Она сознательно загнала себя в списки, потому что эти списки держали форму дня. День держал форму недели, и неделя держала её саму, не позволяя рассыпаться. Министерство под руководством Кингсли Бруствера спешно меняло вывески, хотя старые ведомственные привычки уходили неохотно. В атриуме снова запустили фонтан, а вместо прежней уродливой скульптуры из черного камня установили простую гранитную плиту. На ней плотными рядами были выбиты имена погибших. Каждое утро чиновники проходили мимо, мазнув глазами по буквам, задерживались на секунду и спешили дальше, к лязгающим решёткам лифтов. Гермиона начинала в группе по пересмотру военных декретов. Позже её перевели в комитет по правам маглорождённых, а оттуда в Департамент магического правопорядка. Она загружала себя делами до такой степени, что старшие сотрудники сперва удивленно переглядывались, а затем начали приносить на её стол самые сложные, запущенные папки. — Гермиона, ты дом вообще видишь? — спросил Гарри, появившись в дверях её кабинета около полуночи. Он стоял в проёме, кутаясь в жесткую аврорскую мантию. Под его глазами залегли темные круги, волосы топорщились жесткими вихрами, а на правой щеке белела свежая царапина. В руке он держал помятый бумажный пакет, от которого пахло подсушенным хлебом. — Иногда вижу, — ответила Гермиона, удерживая кончик пера над пергаментом. — Отличный подход. — На себя посмотри. Чудесный внешний вид. — Я хотя бы жую. Он швырнул пакет, и тот проехал по кожаным папкам и ткнулся в тяжелую хрустальную чернильницу. Гермиона подняла голову. — Спасибо. — Это официальный приказ Главного аврора. — Ты пока заместитель. — В душе я уже возглавляю ведомство. Губы Гермионы дрогнули, и Гарри сел на стул напротив неё, вытянул ноги и с силой потер лоб, сдвинув очки на кончик носа. — Сегодня взяли Макнейра. Перо в пальцах Гермионы замерло, оставив на бумаге жирную точку. — Где? — На границе с Уэльсом. Забился в полусгнивший сарай у какого-то дальнего родственника. Думал, отросшая борода изменит лицо. — Оказывал сопротивление? Гарри повел плечом. — Дернулся пару раз. Вяло. — Ты пострадал? — Ерунда, царапина. — Гарри. — Гермиона. Они замолчали, глядя друг на друга. В этом коротком молчании слишком отчетливо проступало прошлое: промерзшая палатка, хрип радиоприемника, бесконечное бегство, голод, слипшиеся от грязи волосы, хруст снега под сапогами, чужие заброшенные дома, сырые леса и глухая тишина после списков погибших. — Джинни расспрашивала о тебе, — нарушил тишину Гарри. — Передавай ей привет. — Она хочет встретиться лично, а не получать сухие записки от своей подруги. Гермиона вернулась взглядом к строчкам отчёта. — У меня завал по делам. — У всего Министерства завал. — Значит, она поймет. Гарри поправил очки. — Она скучает по тебе. — Я знаю. — Мама тоже. Гермиона резко выпрямилась. При упоминании Молли в памяти мгновенно возник Большой зал, ослепительная вспышка заклинания и тело Беллатрикс, валящееся на каменные плиты. Тот самый момент, за который Гермиона цеплялась все эти годы. Мёртвое тело. Конец безумного хохота. Конец ножа. Конец голоса. — Я приеду в Нору, — произнесла она. — Ты обещаешь это с февраля. — Сейчас июнь. — Потрясающая скорость. Она положила перо на стол и посмотрела Гарри прямо в глаза. — Гарри, у меня нет сил сидеть за семейным столом. Запах жареного лука душит меня, потому что он пахнет точно так же, как дым после битвы. Меня выворачивает от него. Гарри отвел взгляд, уставившись на свои ботинки. — Я понял. — Извини. — Перестань. Я сам вчера отключился, а когда проснулся, то уже приставил палочку к кадыку Доулиша. Он теперь строчит на меня жалобы и требует письменных извинений. Гермиона моргнула. — Ты напал на Доулиша? — Он слишком громко уронил папку. — Прямо в Министерстве? — В архивном подвале. Она закрыла лицо ладонями и сквозь пальцы прорвался первый сухой, надтреснутый, уставший смешок. Гарри тоже усмехнулся, но его губы быстро вернулись в прежнее положение. Глаза остались холодными. — Отлично приспособились к мирной жизни, — заметил он. — Образцово-показательно. — Можно издавать методичку. «Жизнь после победы: как спать с волшебной палочкой под подушкой и выжить». — Моя лежит в верхнем ящике тумбочки. — Теряешь бдительность. Они снова замолчали. За дверью кабинета с глухим лязгом остановился ночной лифт. Решётка со скрежетом поползла вверх, чьи-то тяжелые шаги и приглушенные голоса удалились по длинному коридору. Гарри вытащил из пакета сэндвич и пододвинул к Гермионе. — Жуй. — Я занята отчётом. — Жевать и читать одновременно — задача как раз для твоего ума. Гермиона отломила кусок. Хлеб оказался черствым, а горчица обжигала язык. Она медленно жевала, а Гарри сидел напротив, лениво перелистывая пергаменты со сводками задержаний. Со стороны эта сцена могла показаться мирной. Почти мирной. Гарри ушёл через полчаса, и Гермиона осталась в одиночестве. В два часа ночи она поставила точку в отчёте, в три внесла последние правки в законопроект, а в половине четвертого утра уснула, опустив голову прямо на раскрытую картонную папку. Сон пришел мгновенно. Она опять лежала на полу Малфой-Мэнора. В нос бил запах старого дуба и свежей крови, а чужие жесткие пальцы вдавливали её плечи в пол. Холодное лезвие кинжала прижалось к коже перед тем, как сделать первый надрез. Беллатрикс наклонилась так близко, что её спутанные волосы кололи Гермионе щеку, а горячий шепот проник глубоко в уши: — Скажи правду, грязнокровка. Гермиона резко дернулась и проснулась, с силой ударившись коленом о край стола. Тяжелая чернильница покатилась набок, и густая черная жижа медленно поползла по пергаменту, въедаясь в подписи, даты и министерские печати. Левую руку жгло, под плотной тканью бинта скопился горячий пот. Она сидела в полной темноте кабинета, шумно, с хрипом втягивая воздух. В темном оконном стекле отчетливо отражалось её бледное лицо, мокрые пряди волос, прилипшие к вискам, и широкие, злые глаза. — Мертва, — выдохнула она в пустоту. Звук вышел глухим. Она повторила громче: — Она мертва. Затем поднялась со стула, дошла до раковины в узкой бытовке, повернула кран и подставила предплечье под ледяную струю прямо в бинте. Ткань мгновенно потемнела, намокла и тяжело облепила кожу. Острая, чистая боль обожгла руку, прогоняя остатки кошмара. Это вернуло контроль. Утром она явилась на общее совещание в чистой, отглаженной форме. Перед ней лежал новый отчёт, полностью переписанный от руки за остаток ночи. Никто из присутствующих ничего не заметил, и лишь Кингсли задержал на ней свой взгляд на долю секунды дольше обычного. — Мисс Грейнджер, после закрытия заседания останьтесь, пожалуйста. Она осталась. Кингсли стоял у высокого окна своего кабинета. За стеклом копошился утренний атриум: плотный поток сотрудников, металлический блеск лифтов и серый гранитный камень с именами мертвых. Министр выглядел уставшим. Война быстро старила людей, но Кингсли нес это бремя с достоинством — его спина оставалась прямой, а голос сохранял мягкую глубину. — Ты перегружаешь себя работой, — произнес он, не поворачивая головы. Гермиона опустилась на стул. — Количество дел позволяет работать еще интенсивнее. — Это ответ человека, который провел три часа в полузабытьи на министерских документах. — Ваши осведомители работают превосходно. — Мои уборщицы работают превосходно. Они жалуются на свежие чернильные пятна на ковровом покрытии. Гермиона сжала губы в тонкую линию. — Я уберу. Кингсли повернулся к ней лицом. — Я говорю о твоем состоянии, а не о ковре. — Со мной всё в порядке. Он опустил глаза на её левую руку. Манжета блузки была плотно застегнута у самого запястья. — Эта фраза превратилась в самое ходовое заклинание после войны. — Министр… — Гермиона, я утверждаю тебя на должность руководителя рабочей группы по закрытым артефактным делам. С испытательным сроком. Она выпрямилась, расправив плечи. — Это повышение? — Это колоссальная нагрузка. — Я справлюсь. — Именно это заставляло меня сомневаться. Она нахмурилась, а Кингсли сел за свой массивный стол. — Ты умна, исполнительна и упряма до крайности. Ты находишь скрытые связи там, где их упускают волшебники с сорокалетним стажем. Ты выдерживаешь колоссальное давление. Это делает тебя бесценным сотрудником для Министерства. И самым опасным врагом для самой себя. — Я хочу работать. — Да. Это очевидно. — В таком случае я не вижу проблемы. Кингсли тяжело вздохнул. — Проблема в том, что погружение в папки стало для тебя единственным способом не оставаться наедине со своими мыслями. Гермиона почувствовала, как внутри закипает быстрая, обжигающая, возвращающая силы злость. — При всём уважении, министр, мои методы борьбы с последствиями пережитого находятся далеко за пределами интересов отдела кадров. — Я министр магии, а не кадровый клерк. — Тем более. В глазах Кингсли на мгновение промелькнула искра понимания. — Именно этот тон я слышу каждый раз, когда ты выбиваешь нужное постановление. — Каждое из них стоило затраченных усилий. — Это дело тоже стоит того. — Он пододвинул к ней толстую кожаную папку. — Закрытые артефактные дела. Старые боевые проклятия, запрещенные реликвии, конфискованное имущество Пожирателей, засекреченные хранилища. Работа грязная, тяжелая, политизированная. — Когда я могу приступить к обязанностям? — В понедельник. — Сегодня четверг. — Я в курсе. — Могу принять дела завтра утром. — Разумеется, можешь. Именно поэтому ты начнешь строго в понедельник. Гермиона прижала папку к себе. — Спасибо, министр. У самой двери её догнал голос Кингсли: — И еще, Гермиона. Она остановилась, держась за круглую ручку. — Победа не требует от тебя быть мёртвой на рабочем месте. Она повернула голову. — Скажите это Гарри. — Уже сказал. — И что он ответил? — Потребовал расширить его рабочий стол. Гермиона коротко усмехнулась и вышла в коридор. Со временем жизнь приобретала внешнюю аккуратность: сколы на стенах замка заделали прочным раствором, газетные полосы всё реже возвращались к судебным процессам над уцелевшими Пожирателями. Дети, переступившие порог Хогвартса после войны, знали о битве лишь по параграфам учебников истории да по рассказам старших братьев. В лавках Косого переулка снова шумно спорили о характеристиках новых метел, в пабах дрались из-за результатов квиддичных матчей, а на витринах загорались яркие вывески. В Норе по воскресеньям по-прежнему накрывали длинный деревянный стол, хотя характер смеха там изменился навсегда. Молли Уизли сильно похудела. Она всё так же суетилась у плиты, раскладывала по тарелкам огромные порции, ругала Артура за лишнюю ложку сахара в чае, но порой замирала посреди кухни, сжимая в руке деревянную ложку. В такие секунды Джинни начинала говорить громче обычного, Перси ронял скучную, длинную фразу о министерских бюджетах, Чарли переводил тему на повадки драконов, а Джордж кривил губы в улыбке. Гермиона приезжала редко, потому что каждая такая поездка превращалась в испытание для нервов. Как-то раз Молли перехватила её у задней двери, когда Гермиона вышла в сад, чтобы вдохнуть прохладный воздух после тяжелого обеда. В темноте пахло сырой травой, размякшей землей и горьковатым дымом из печной трубы. За окнами дома колыхались теплые желтые прямоугольники света. — Дорогая, ты уже уезжаешь? — Скоро поеду. Утром предстоит раннее слушание. Молли вытерла ладони о край фартука. — Конечно. Ты всегда была загружена делами. Гермиона уловила в её голосе глухую усталость, затаенную обиду и отчаянную попытку скрыть обе эти вещи. — Простите меня. — Ох, глупости. Я сама была точно такой же. Когда мальчики были маленькими, я крутилась, крутилась, крутилась, пока Артур не находил меня спящей прямо над кастрюлей с супом. Она перевела взгляд в сторону старого сарая, где раньше допоздна возились близнецы. Сейчас над дверью горел одинокий тусклый фонарь. Джордж собирал там детали для магазина. Один. — Рон хорошо держится, — тихо произнесла Гермиона. Молли кивнула. — Он старается. Они все изо всех сил стараются. — Возникла тяжелая пауза. — Ты тоже стараешься, — добавила она. Гермиона крепче сжала пальцы в кармане мантии, нащупав гладкое дерево палочки. — Да. Молли сделала шаг вперед и осторожно, со сдержанностью, коснулась её плеча. — Я видела её в тот самый момент. Гермиона замерла, перестав дышать. — Кого? Молли смотрела прямо перед собой. — Лестрейндж. В саду воцарилась глухая тишина. Из открытого окна донесся глуховатый голос Артура, перебитый смехом Джинни. Предплечье Гермионы отозвалось знакомым тупым зудом шрама. — Она упала мгновенно, — глухо произнесла Молли. — Я отчетливо помню её лицо. Помню, как она захлебывалась смехом за секунду до этого. Помню свою мысль о Джинни. О тебе. Обо всех вас. И я ударила заклятием. Гермиона сглотнула вязкую слюну. — Вы спасли нам жизнь. Молли на мгновение прикрыла глаза. — Первое время это снилось мне каждую ночь. Потом стало приходить реже. Порой я просыпаюсь и ищу в себе чувство вины. Порой чувствую облегчение. Порой всё это смешивается внутри за один единственный вдох. Гермиона смотрела на мокрые стебли травы под своими сапогами. — Я рада, что она мертва. Молли кивнула. — Я тоже. Эти два слова приносили облегчение. Они не лечили шрамы, но давали опору. Беллатрикс Лестрейндж была мертва. Молли видела её падение. Гарри подтвердил этот факт. Весь Большой зал был свидетелем. Мир зафиксировал её смерть. Гермиона упрямо повторяла эти слова в самые тяжелые ночи, когда старый рубец начинал ныть глубоко в мягких тканях, когда во сне снова появлялось лезвие кинжала, когда в уличной толпе ей чудился резкий женский хохот. Или, когда кто-то в коридорах Министерства пользовался тяжелыми духами с резкой пряной нотой, желудок тогда мгновенно скручивало тугим узлом. Пять лет спустя после окончания войны Гермиона занимала отдельный просторный кабинет на четвертом уровне Министерства. На дубовой двери красовалась медная табличка: «Г. Дж. Грейнджер, Департамент магического правопорядка. Закрытые артефактные дела и чрезвычайные протоколы». Кабинет был узким и высоким, с двумя глухими шкафами до самого потолка и массивным рабочим столом, на котором папки всегда лежали идеально ровными стопками. На подоконнике примостился горшок с колючим, упрямым растением — подарком Невилла. Оно выживало вопреки министерскому сквозняку и её постоянной забывчивости. На стене висела подробная карта Британии, утыканная разноцветными булавками. Красные обозначали остаточные очаги темной магии, синие секретные хранилища конфискованного имущества, а черные — закрытые дела Отдела тайн, к которым она выбила себе частичный доступ. Каждое утро Гермиона приходила на службу раньше остальных сотрудников. Снимала верхнюю одежду, проверяла защитные плетения на шкафах, заваривала крепкий чай, медленно разматывала бинт на левой руке, осматривала рубец и снова закрывала его свежей белой тканью. Шрам затянулся плохо. Буквы остались рельефными, уродливыми, с глянцевыми блестящими краями плоти. В сырую погоду кожа вокруг шрама заметно краснела, а в периоды сильных колебаний магии рубец начинал зудеть, словно под кожей натягивали ржавую проволоку. Боль могла прийти без видимой причины — посреди важного совещания, в переполненном лифте, за ужином или во время спокойного разговора с Гарри. В такие моменты Гермиона просто сильнее сжимала пальцы в кулак, мысленно считала до двадцати и продолжала говорить прежним ровным тоном. Подчинённые принимали это за её личную манеру держать себя. — Грейнджер, нужна твоя подпись, — произнесла Эббот из отдела согласований, протискиваясь в кабинет с охапкой документов. — И еще ребята из аврората прислали срочный запрос по поводу имущества Малфоев. Гермиона потянула к себе верхний лист. — Что за объект? — Южный склад. Тот самый, где авроры наткнулись на семь ящиков проклятых зеркал и одного крайне агрессивного домашнего эльфа. — Эльфа немедленно направить в отдел реабилитации магических существ. Зеркала запереть в карантинном боксе. Доступ открывать строго через двойную министерскую печать. — Уже внесла в протокол. Поставь подпись. Гермиона размашисто подписала документ, и Эббот помедлила у порога, переминаясь с ноги на ногу. — Ты сегодня пойдешь на слушание дела Руквуда? — Да. — Он опять планирует ссылаться на действие Империуса? — Несомненно. — И ты снова камня на камне не оставишь от его показаний? Гермиона подняла на неё прямой взгляд. — Именно так я и планирую поступить. Эббот удовлетворенно улыбнулась. — В таком случае я займу место в зале заседаний пораньше. В министерских коридорах Гермиону искренне уважали и одновременно с этим слегка опасались. Она практически никогда не повышала голос на сотрудников. В её случае это работало гораздо сильнее: чужой крик можно переждать, затаившись, а её ледяное спокойствие заставляло людей судорожно перепроверять бумаги, выпрямлять спины и судорожно вспоминать все слабые места в собственных отчётах. Она знала законы до последней запятой, видела все скрытые лазейки, помнила старые прецеденты и личные связи судей Визенгамота. Она вела диалог с бывшими Пожирателями настолько ровно и жестко, что те начинали покрываться липким потом уже на третьем вопросе. Мирная жизнь обеспечила её отдельным кабинетом, широкими полномочиями, личной печатью, правом изымать любые документы и доступом к секретным архивам. Она взяла эту власть обеими руками и выковала из неё прочную броню. Однако по вечерам эта броня снималась с огромным трудом. Дома её ждала идеально убранная квартира, ряды книг, кот и звенящая тишина. Гермиона приучила себя готовить простые блюда строго на один день. Легкий суп. Тушёные овощи. Рис. Горький чай. Она читала рабочие отчёты прямо за обеденным столом, а потом ловила себя на том, что перечитывает одну и ту же строчку в десятый раз, не воспринимая смысл букв. Иногда к ней заглядывал Гарри. Он приходил поздно, стуча в дверь особым рваным ритмом, который они выучили еще в годы поисков крестражей. Гермиона открывала замки, и он молча проходил на кухню, снимал очки, мыл руки под краном и садился на стул. Первые пять минут они обычно проводили в полном молчании. — Джинни уехала на тренировочные сборы, — произнес он как-то раз, разглядывая свою кружку. — На сколько? — На две недели. — Ты рад этой паузе или скучаешь? Гарри задумался, глядя на огонь конфорки. — Я сплю лучше, когда она находится в доме. И гораздо хуже, когда она ложится рядом со мной. Гермиона пододвинула к нему чашку с чаем. — Мне это знакомо. — Она хочет ребенка. Гермиона замерла с чайником в руке. — А ты? Гарри издал тихий, едва слышный смешок. — Я вчера битых два часа исследовал детскую комнату в нашем доме на предмет скрытых лазов или потайных ходов. Просто пустую комнату. С новыми обоями. — Гарри… — Я сам всё понимаю. — Он обхватил горячую кружку ладонями, и на его костяшках темнели свежие ссадины после тренировок авроров. — Порой мне кажется, что глубоко внутри меня намертво застрял тот самый год. Сырой лес, палатка, шорох радиоприемника. Внешне я хожу на работу, подписываю бумаги, разговариваю с людьми, а сам подсознательно до сих пор вслушиваюсь в пустоту — кто именно погиб сегодня. Гермиона опустилась на стул напротив него. — У меня точно так же. — Я знаю. — Рон выходил на связь через камин? — Да. Джордж опять забаррикадировался в своей мастерской на целые сутки. Рон силой вытащил его оттуда, заставил поесть, а в ответ получил в лицо взрывной хлопушкой с зеленой слизью. — Радует, что их общение сохраняет здоровые проявления. Гарри фыркнул. — Рон расспрашивал о твоих делах. Гермиона уставилась на темные чаинки на дне. — Что ты ему ответил? — Сказал, что ты вся в работе. — Самый стабильный вариант ответа. — Он ответил мне абсолютно то же самое. Они замолчали. За пять прошедших лет Рон стал совершенно другим человеком. Он без сожалений покинул аврорат, поскольку ночные засады, жесткие задержания и рейды окончательно лишали его сна. В магазине Джорджа он первое время просто перетаскивал тяжелые коробки на склад, затем постепенно взял на себя логистику и поставки, а потом незаметно превратился в того самого человека, который каждое утро отпирал лавку, вел строгий учет выручки, ругался с оптовиками и лично следил, чтобы Джордж вовремя обедал. Он научился шутить с покупателями за прилавком, порой даже смеялся первым. Однако Гермиона знала от Гарри, что Рон до сих пор не выносил темные подвалы, запертые люки и запах сырой пеньковой веревки. Во время посиделок в Норе он всегда выбирал стул лицом к входной двери, а на каждом семейном ужине он внимательно пересчитывал присутствующих, и делал это настолько незаметно, что его маневр улавливали лишь те, кто сам привык вести учет людей по головам. Они с Роном виделись редко, с перерывами в несколько месяцев. Поводами становились дни рождения друзей, поминальные даты в календаре или короткие встречи в Министерстве, когда Рон доставлял Джорджу официальные документы на лицензии для торговли. В их диалогах всегда присутствовали теплота и осторожность — то особое, молчаливое уважение, которое остается между людьми после пережитой катастрофы и неудавшейся любви. — Отлично выглядишь, — произнес Рон, встретив ее в министерском переходе. На нем была поношенная коричневая куртка, на рукава налипла белая мука от очередного экспериментального порошка Вредилок, а рыжие волосы отросли ниже ушей. — Твоя ложь стала звучать еще хуже, чем в школьные годы. — Практики мало. Джордж забирает себе всю норму вранья. Она улыбнулась одними губами. Рон скользнул взглядом по ее левому рукаву, но сразу перевел глаза на лицо. Теперь он делал это быстрее, чем пять лет назад — почти незаметно, смазывая движение. — Как рука? Гермиона могла выдать дежурный ответ, но они оба сразу уловили бы фальшь. — Бывают приступы боли. Рон понимающе кивнул. — У меня шея сильно ноет перед грозой. Как раз в том месте, куда прилетело осколком в Большом зале. — Настоящие старики. — Нам едва перевалило за двадцать с хвостом. — Наш внутренний возраст гораздо солиднее. Он открыто, со знакомой хрипотцой в голосе рассмеялся, но затем смех резко оборвался. — Ты заглядывай к нам при случае. — В Косой переулок? — В магазин. Или в Нору. Смотря куда получится. — Я приеду. Он снова кивнул, хотя цена этому обещанию была известна обоим. — Береги себя, Гермиона. — Ты тоже. Рон развернулся и пошел прочь, а Гермиона еще около минуты стояла у холодной каменной стены. Затем она поправила тяжелую папку под мышкой и направилась в зал заседаний. Там бывший чиновник из ведомства Пия Толстоватого битый час пытался доказать судьям, что его деятельность ограничивалась «исполнением сугубо административных функций». Спустя сорок минут этот человек уже открыто рыдал, размазывая слезы по лицу, а Гермиона ровным, ледяным голосом зачитывала списки маглорожденных волшебников, отправленных в Азкабан за его личной подписью. Жизнь продолжала свое движение. Война окончательно распределилась по памятным датам, официальным речам и глубоким рубцам на телах выживших. Люди играли свадьбы, оформляли разводы, нянчили младенцев, шили новые парадные мантии, спорили на заседаниях о размерах пошлин и хоронили престарелых родителей. Министерство магии набирало прежний политический вес. Хогвартс исправно выпускал новые курсы студентов. Газетчики раскапывали свежие светские скандалы, а Гермиона уверенно поднималась по карьерной лестнице, потому что брала на себя больше работы, чем мог выдержать человеческий организм, и выдерживала давление, под которым ломались остальные. Пятую годовщину победы праздновали в стенах Хогвартса. В Большом зале выстроили длинные дубовые столы, однако обилие еды мало кого привлекало. В настенных подсвечниках колыхалось пламя, а прямо под потолком медленно дрейфовали сотни крошечных магических огоньков — ровно по одному за каждую оборвавшуюся жизнь. Профессор МакГонагалл произнесла короткую, емкую речь, а вот Кингсли говорил дольше, взвешивая каждое слово. Гарри замер у стены, крепко сжимая пальцы Джинни. Рон устроился чуть поодаль, между Джорджем и Молли. Перси стоял с таким видом, словно заранее отрепетировал три разные модели поведения, и все три подвели его в ту самую секунду, когда он переступил порог. Гермиона держалась в стороне от основной массы гостей. На ней была строгая темная мантия, наглухо застегнутая у самого горла. Из-за свежей плотной повязки левый рукав прилегал к предплечью гораздо плотнее правого. В помещении стоял густой запах оплывшего воска, старого камня и жареного мяса. Слишком много скопилось людей, слишком плотно ложились чужие голоса, и вокруг было слишком много конкретных точек на полу, где весной того злосчастного года лежали мертвые тела. — Ты вела подсчет огней? — тихо спросил Гарри, незаметно подойдя со спины. — Да. — Я тоже считал. — Число совпало? — Нет. Гермиона повернула к нему голову, и Гарри привычным жестом поправил очки. — На Фреде я каждый раз сбиваюсь со счета. Она перевела взгляд на дальний конец стола, где устроилась семья Уизли. Молли сидела на скамье между Артуром и Джорджем, а Рон стоял позади ее стула, положив ладонь на деревянную спинку. — Я сбиваюсь на Колине, — ответила Гермиона. Гарри молча кивнул в ответ. Они стояли плечом к плечу, пока над притихшим залом разносились имена погибших. Когда очередь дошла до Нимфадоры Тонкс и Ремуса Люпина, под самым потолком ярко вспыхнули два соседних огонька. Маленький Тедди Люпин, чьи волосы сейчас отливали ярко-голубым цветом, сидел на коленях у Андромеды и изо всех сил тянул крошечные ручки к этому свету. Андромеда сжимала его плечи мертвой хваткой, а ее бледное лицо оставалось неподвижным и бесконечно изможденным. Гермиона невольно подумала обо всем роде Блэков — о том, сколько тяжелой крови, жестокости и чистого безумия принесла эта фамилия миру. Левое предплечье тут же прошила тупая, тягучая боль. Последним в списке председатель назвал Северуса Снейпа. Зал мгновенно отозвался глухим ропотом сотен голосов. Затем объявили минуту тишины. Гермиона опустила веки, погружаясь в темноту. И тут же услышала смех. Резкий, пронзительный женский хохот раздался прямо у ее правого уха. Глаза распахнулись сами собой, сердце с силой рванулось в ребра, прогоняя кровь по жилам. Она резко развернулась всем телом, готовая защищаться. Позади нее стояла обычная школьница лет шестнадцати. Девочка весело смеялась над какой-то шуткой своей подруги. У нее были простые темные волосы, худощавое лицо и широко открытый в улыбке рот. Обычный подросток. Обычный школьный смех. Гермиона почувствовала, как под высокий воротник мантии мгновенно проступил липкий холодный пот. Старый шрам на руке обожгло огнем, и она сжала кулаки так сильно, что ногти правой руки до боли въелись в ладонь. Гарри сразу зафиксировал ее состояние. — Пойдем выйдем. — Всё в порядке, Гарри. — Идем на воздух. Он взял ее под руку и мягко увлек за собой через узкую боковую дверь для преподавателей. В замковом коридоре было значительно прохладнее. Поверхность каменной кладки под ее ладонью оказалась влажной, сочащейся сыростью. Гермиона глубоко наклонилась вперед, оперлась рукой о стену и сделала несколько прерывистых вдохов, заставляя легкие работать. Гарри замер рядом, заслоняя ее своим телом от возможных свидетелей. — Опять голос? — негромко спросил он. Она кивнула, не поднимая головы. — Её? Еще один короткий кивок. Гарри тихо, грязно и с яростью выругался сквозь зубы. — Беллатрикс мертва, — хрипло произнесла Гермиона, словно проверяя саму реальность на прочность. — Да. — Скажи мне это вслух. Он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза: — Беллатрикс Лестрейндж мертва. Гермиона прикрыла глаза, концентрируясь на звуке его голоса. — Повтори еще раз. — Она мертва. Молли уничтожила ее прямо там, в Большом зале. Я видел это лично. Дышать стало легче, спазм в груди начал постепенно отпускать. — Спасибо. Гарри осторожно коснулся ее правого плеча. — Может, уйдем отсюда? — Нет. Мы вернемся в зал. — Гермиона… — Мы вернемся туда. Я не позволю покойнице вышвырнуть меня из Хогвартса. Гарри посмотрел на нее с тяжелой, усталой нежностью. — Порой твое упрямство становится просто невыносимым. — Это взаимное свойство характера. Они зашли обратно в Большой зал спустя пять минут. Их отсутствие никто не зафиксировал, и в этом тоже заключалась суть послевоенных будней: люди выходили в пустые коридоры, собирали остатки сил, возвращались на свои места и как ни в чем не бывало просили передать соль. Ближе к полуночи Гермиона переместилась домой через каминную сеть из кабинета директора. В квартире стояла глухая темнота. Она сбросила тяжелую мантию на спинку стула, подошла к зеркалу и медленно размотала марлевые бинты. Кожа вокруг шрама сильно покраснела, а вырезанные буквы выступали над поверхностью кожи грубыми, рельефными валиками, края рубца влажно блестели в полумраке. Она плавно провела кончиком волшебной палочки вдоль предплечья, запуская действие охлаждающего состава, и вдруг замерла. На долю секунды ей показалось, что плоть прямо под буквами судорожно дернулась, словно живая. Гермиона до скрежета сжала челюсти, плотно нанесла мазь и туго, виток за витком, перебинтовала руку заново. — Мертва, — твердо произнесла она, глядя на пустые кухонные полки. Кот, спавший на подоконнике, лениво приоткрыл один глаз, оценил обстановку, решил, что происходящее его не касается, и плотнее свернулся рыжим клубом. Гермиона издала короткий сухой смешок. Затем она заварила чашку крепкого чая, устроилась за столом и открыла плотную картонную папку, которую забрала из своего министерского сейфа перед самой церемонией. На обложке отчетливо виднелся багровый оттиск печати закрытого доступа.

«Остаточные аномальные зоны. Северная Британия. Предварительный обзор».

Она потянулась за пером и чернилами. За окном зашумел дождь, и крупные капли стекали по стеклу неровными извилистыми дорожками. В комнате пахло горячим чаем, сырой кошачьей шерстью и терпкими лечебными травами от мази. Гермиона перевернула плотный титульный лист. В тексте официального отчета подробно излагались факты разрушения старых защитных рубежей, фиксировались критические искажения пространственных маршрутов и сообщалось о бесследном исчезновении двух патрульных групп авроров в районе шотландской границы. На полях документов кто-то из младших сотрудников ведомства оставил аккуратную пометку: «Требуется детальное расследование силами ДМП. Высокая вероятность связи с древними удерживающими структурами». Гермиона медленно перечитала абзац дважды, а затем изучила его в третий раз, вникая в каждую деталь. Канцелярские слова ложились ровно, профессионально, возвращая привычное чувство контроля. Опасность. Аномальная зона. Чрезвычайный протокол. Проверка фактов. Чистая работа. Она вытащила чистый пергамент и принялась составлять подробный список официальных запросов в смежные ведомства. За стеной мирно тикали часы, дождь методично бил в оконное стекло, а под слоями бинтов отчетливо пульсировала левая рука. Где-то далеко от Лондона, за глухими топями, за заброшенными железнодорожными путями и защитными барьерами Министерства земля уже начинала сочиться гнилью наружу. Гермиона пока видела эту угрозу лишь в виде сухих строчек официального отчета, но этого знания вполне хватило, чтобы следующим утром она переступила порог Министерства магии гораздо раньше положенного времени. Она умела двигаться дальше только в таком режиме: обнаружить скрытую угрозу, присвоить ей порядковый номер дела, открыть папку и выйти навстречу опасности первой.