Вспомни свою смерть

Он был лучшим охотником. Верным и послушным. Тем, кто считал ведьм только ведьмами, а не людьми, наделёнными особым даром. Приказы для него всегда оставались приказами, обязательными к выполнению и не терпящими нарушений.

Вера Ордену была непоколебима на протяжении множества веков, пока, наконец, не нашлось той, что заставила посмотреть на мир иначе. На его мир, где прежде не существовало красок, помимо красного цвета крови, что заливала ладони.

Он нашёл её в деревне, где пахло сеном и дождём. Он должен был убить её. Она посмотрела на него. Измученная, уставшая, загнанная в угол. Посмотрела и спросила: «Ты пришёл убить меня?». В тот же миг он опустил меч, показавшийся слишком тяжёлым и неподъёмным.

Тогда он не знал, что этот выбор будет стоить ему всего.

***

      Сколько Дэвид себя помнил, в Нью-Йорке часто лил дождь. Он настигал людей ближе к вечеру, а иногда и поздней ночью, вынуждая некоторых ругаться на себя из-за опрометчивого желания не брать с собой зонт. Другие же любили подставлять лицо под прохладные крупные капли, способные стереть любые признаки усталости, злости или разочарования. Дэвид Ваймак не любил дождь, но находил в нём нечто завораживающее.       Он стоял возле своего внедорожника и надеялся, что рейс Эндрю не задержали. Простоять ещё час под ливнем ему точно не хотелось. Перед отъездом Эндрю пребывал не в самом хорошем расположении духа, поэтому ему было интересно узнать, изменилось ли что-нибудь за неделю отсутствия. Будучи Последним охотником, Миньярд вообще редко походил на человека, который радовался жизни. Проще было посчитать, сколько раз он послал кого-то из послушников Ордена, нежели количество улыбок.       Люди хлынули из здания аэропорта, принеся с собой громкие разговоры и запах усталости. Дэвид выпрямился и сложил руки на груди. Татуировки в виде языков пламени зачесались под рукавами белой рубашки — Эндрю вот-вот обязан был появиться.       Блондинистая макушка показалась среди толпы. Он шёл медленно, избегая лишних прикосновений. На лице застыло выражение скуки и полного безразличия, но Ваймак не был глупым. Как тридцать шестой священник, приставленный к Последнему охотнику на ведьм, он прекрасно знал, как приподнимались плечи Миньярда от сковывающей усталости, как замедлялся взгляд, когда глаза начинали болеть от попыток оставить их открытыми.       — Пробки дерьмо, поэтому ехать придётся долго, — сказал Дэвид вместо приветствия, когда Эндрю остановился перед ним.       В ответ привычно прозвучала тишина. Он обошёл машину и позволил Эндрю разобраться с сумкой самостоятельно. Когда тот наконец упал на пассажирское сиденье и захлопнул дверь, автомобиль тронулся с места.       Ваймак вырулил на Ван Уайк Экспрессвей, оставляя позади аэропорт, что расплывался в зеркалах заднего вида лишь блёклыми огоньками фонарей. Дождь барабанил по крыше, одновременно раздражая и успокаивая. Дворники усердно работали, смахивая лишнюю воду. Видимость оказалась ужасной, поэтому Дэвид не пытался ускориться. Эндрю привалился виском к холодному стеклу, вовсе не возражая против медленно темпа, и уставился на пробегающие мимо огни встречных машин.       — Как съездил?       — Никак. Ведьма смылась из города до моего приезда.       Стоило предположить, что подобное случиться, но отговаривать Эндрю от поездки никогда не получалось. Если он что-то вбивал себе в голову, никто бы не смог заставить его изменить решение.       — Значит, зря летал.       — В самолёте нашёл руны. Три штуки.       Он присвистнул. Ведьмы всегда оберегали артефакты, которые либо передавались по наследству, либо находились ими где-нибудь. Порой они не брезговали снимать их с трупов других ведьм, чтобы иметь при себе мощный источник магии, способный компенсировать недостаток собственной.       — Стихийные?       — Вода, огонь и воздух. Девчонка везла их в Нью-Йорк, понятия не имея, что они делают. Чуть не угробила весь рейс.       — Где они теперь?       — У меня.       Он не стал спрашивать о том, что Эндрю собирался делать с камнями. Продаст. Оставит. Или, может быть, попросту выкинет в Ист-Ривер. Эндрю редко объяснял свои решения.       Бруклин-Квинс Экспрессвей встретил их пробкой. Ваймак чертыхнулся и ударил ладонью по рулю, когда машина перед ними в очередной раз затормозила слишком резко. Эндрю даже не шевельнулся. Он смотрел на бесконечную ленту красных габаритных огней, и где-то глубоко внутри, там, где ещё теплилось что-то похожее на чувства, узнавал город. Он помнил его, когда Манхэттен был лесом. Помнил, когда через Ист-Ривер ходили только паромы. Помнил запах гари и крики на улицах, которые теперь назывались совсем иначе.       — Ты вообще слушаешь? — Голос Ваймака выдернул его из размышлений.       — Нет.       — Я говорю, что ухожу в отставку.       Теперь Эндрю повернул голову. Медленно, но вместе с тем достаточно быстро, чтобы заметить тепло в глазах Дэвида. Тот быстро отвернулся и посмотрел на дорогу. Челюсть сжалась, желваки заходили в разные стороны. Он точно не шутил.       — Когда?       — Через две недели. Совет уже утвердил замену.       Дэвид знал, как сильно Эндрю ненавидел подобные разговоры. Когда-то он уже пытался заговорить о своём уходе, но Миньярд всегда отнекивался и говорил, что возраст ещё позволял ему работать. В глубине души Ваймак понимал причины. Он был первым из тридцати шести помощников, кто не пытался лезть в голову Эндрю, не читал ему проповеди и не навязывал свои мысли.       — Кого?       — Парнишка из семинарии. Николас Хэммик. Кажется, твой родственник.       Эндрю отвернулся обратно к окну, так ничего и не сказав. Ники был его двоюродным братом. Одним из немногих, кто выжил. Эндрю вытащил его из горящего дома восемьдесят лет назад. Ребёнок не должен был помнить пожара, но по какой-то причине помнил. Он вырос в Ордене, выучился и принял сан священника. Теперь же собирался стать тридцать седьмым приемником — личным летописцем и стражем охотника.       Эндрю не знал, радоваться этому или нет. Чувства были той вещью, которую он перестал различать столетия назад. Они оказались спрятанными в стеклянную банку и плотно закрытыми крышкой, чтобы попросту не мешаться там, где никто не требовал их. С одной стороны, он только-только начал привыкать к Ваймаку и его тихому присутствию, что так сильно отличалось от давящей ауры прежних священников. С другой же, может быть, это к лучшему. Привязанность никогда не стоила потраченного времени. В большинстве случаев она и вовсе вредила.       — Я хочу, чтобы ты подумал кое о чём, — продолжил Ваймак, сворачивая на Флэтбуш-авеню.       — Не хочу.       — Подумай всё равно. Ты восемьсот лет живёшь так, будто уже умер. Может быть, пора попробовать иначе?       Эндрю ничего не ответил. Ваймак вздохнул и замолчал. Не имело никакого смысла давить, если он не хотел почувствовать холод металла возле горла. Скверное настроение преследовало Эндрю в большинстве дней, а усугублять его стоило себе дороже.       Они ехали дальше. Через ночной Бруклин, мимо витрин, залитых неоном, спящих многоэтажек и круглосуточных закусочных. Где-то там, среди тишины и умиротворения, жил другой мир. Тот, что оказался спрятанным от людских глаз. Между Орденом и ведьмами сотни лет назад был заключён мирный договор, позволявший вторым жить среди обычных людей, но с особым условием. Ведьмы не могли использовать магию для вреда жителям города. Все нарушители строго наказывались. Именно за ними должен был следить Эндрю. А Дэвид лишь помогал. Делал многочисленные отчёты для Ордена и хранил тайну, что тяжёлым грузом висела на плечах.       Дождь стих. Над городом висела луна. Круглый диск желтоватого цвета, пугавший своим равнодушием. Эндрю помнил времена, когда люди молились на неё, считая единственно верным божеством. Теперь же они просто фотографировали её и любовались, находя успокоение в мягком свете.       Ваймак свернул на Манхэттенский мост. Оттуда открывался вид на ночной город. Башни, шпили, россыпи огней, дрожащие в чёрной воде. Три секунды Эндрю смотрел, а затем закрыл глаза. Мысли всё ещё шумели. Ему бы и дальше хотелось оставаться вне ведении касательно ухода Ваймака. Но где-то глубоко в душе он предчувствовал это. Знал и отказывался верить. Удивительно, что за столько прожитых лет, Эндрю так и не научился прощаться.       — Красиво, — тихо сказал Дэвид. — Даже спустя столько лет.       — Мы не за красотой сюда приехали.       — Знаю. Но иногда полезно смотреть не только на цель.       Мост кончился, и они съехали на Дамбо — лабиринт бывших фабрик и складов, превращённых в галереи и лофты. Днём здесь было многолюдно. Туристы сновали по улице в поисках лучшего кадра для фотографии, а хипстеры толпились в кучи, чтобы послушать выступление очередного уличного музыканта. Ночью район вымирал, и только редкие фонари освещали мокрый булыжник.       Уотер-стрит встретила их тишиной. Фабричные корпуса давно спали, прижавшись друг к другу кирпичными боками. Ваймак припарковался у глухой стены. Единственный фонарь над входом мигал через раз, бросая на асфальт рваные тени.       Эндрю вышел первым. В воздухе витал запах реки и мокрого камня. Он подошёл к двери. Стальная, старая, с ржавыми пятнами вверху и внизу, без домофона и номера, она вряд ли смогла бы остановить кого-то. На её поверхности покоилась только выцветшая наклейка в виде восьмиконечной звезды, которую заметил бы лишь тот, кто знал, что искать.       — Я поднимусь, — сказал Ваймак, запирая машину. В два шага он оказался рядом и шагнул следом за ним в темноту. — Хочу дополнить хроники, пока ты не завалился в очередную спячку.       — Делай что хочешь.       Старый промышленный лифт дёрнулся и пополз вверх. Эндрю прислонился спиной к стенке кабины. Тело держалось из последних сил, желая рухнуть на мягкую кровать и наконец расслабиться. Но дела никогда не ждали. Да и Эндрю не считал себя тем человеком, что любил прохлаждаться. Дэвид стоял рядом, перебирая в пальцах чётки. Эндрю подарил их в качестве забавной шутки и был крайне удивлён, когда заметил деревянные бусины, сжатые между пальцев. Возможно, не он один ловил себя на приступах сентиментальности.       Они поднялись на пятый этаж. Лифт остановился с тяжёлым вздохом. Квартира Эндрю была такой же, как и он сам. Пустой, тёмной, без следов обжитого пространства. Голые кирпичные стены, стальные балки под потолком, минимум мебели. Шторы всегда были задёрнуты, как верные стражи, что не пропускали внутрь ни единого отблеска света. На кухне из необходимого стояла только кофеварка и пачка молотых зёрен. В спальне — кровать, в которой он почти не спал. В гостиной — книжный стеллаж, забитый фолиантами на мёртвых языках. Всё это было его реальностью, тянувшейся уже так безгранично долго, что он перестал считать.       — Садись, — бросил Эндрю, кивая на продавленный диван.       Ваймак сел. Без лишних слов или претензий. Этим он и нравился. Тихий в нужных моментах и достаточно громкий, чтобы не позволять помыкать собой. Они всегда балансировали на странном уважении друг к другу, сформировавшимся за годы работы.       Эндрю достал из холодильника бутылку виски, плеснул в стакан и подвинул гостю. Себе наливать не стал: алкоголь не действовал на него, отчего пить стало совсем неинтересно.       — Тебе нужно начать жить, — сказал Ваймак, принимая стакан. — Не просто существовать. Жить.       — Ты повторяешься.       — Потому что ты не слушаешь.       Эндрю опустился в кресло напротив. Ваймак вытащил из внутреннего кармана пиджака потрёпанный блокнот и ручку. Он всегда носил их с собой, готовый записывать в любой момент, когда у Эндрю появится настроение. Хроники он вёл от руки, что выглядело старомодно, с учётом того, что даже Орден давно перешёл на цифровые архивы. Дэвид объяснял это тем, что так лучше чувствует.       — Расскажи про руны.       Эндрю не вдавался в детали, считая их посредственным мусором. Он кратко описал события в самолёте, наблюдая за тем, как быстро двигалась ручка, и постепенно чистый лист заполнялся чернилами. Когда Эндрю закончил, Ваймак, сделав несколько ключевых пометок, отложил блокнот и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты когда в последний раз просто сидел в парке? Или смотрел кино? Или хотя бы выпивал не в одиночестве?       — Я не пью.       — Вот именно.       Эндрю отвёл взгляд. Ваймак всегда был единственным, кому позволялось говорить с ним так. Но даже ему Эндрю не мог объяснить, почему не хотел жить. Почему вечная жизнь приносила столько боли, которая притуплялась только во время работы. Он давно понял, что жить — значит постоянно терять. А Эндрю уже потерял достаточно. Уход Ваймака доставлял ещё больше неприятностей.       — Что ты знаешь о настоящей жизни, священник?       — Ты знаешь, я не родился таким. — На губах Ваймака появилась улыбка. — Просто подумай о том, что я сказал. А мне пора.       Он поставил недопитый виски на стол и поднялся. Медленно развернулся и направился на выход. Эндрю последовал за ним. Внутри что-то тревожно скреблось, но он отбросил эти мысли. Тревога всегда мешала, затуманивала разум и подталкивала на глупые и необдуманные поступки. Ему следовало просто отдохнуть.       Дэвид задержался в дверях. Обернулся и положил руку на плечо Эндрю. Тот напрягся на долю секунды, но не попытался уйти от прикосновения. Он чувствовал, как кончики пальцев закололо, а татуировки на руках Ваймака засветились. Они ощущали присутствие друг друга не только внешне, но и внутренне. Связанные общим долгом.       — Будь умницей, — сказал Ваймак и убрал руку.       Он ушёл. Лифт вздохнул и пополз вниз. Эндрю остался один в пустой квартире. Не имело никакого смысла зажигать свет, пока луна, пробиваясь через щели в шторах, рисовала на полу серебряные полосы. Эндрю подошёл к окну, отдёрнул край ткани и посмотрел на улицу. Машина Ваймака отъехала. Красные габаритные огни скрылись за поворотом. Уотер-стрит окончательно опустела.