Ты моя игрушка

Их, ставший привычным, режим изменился — теперь Норе часто приносили таз с теплой водой и необходимые вещи. Это были «утренняя» и «вечерняя» «гигиенические паузы», проходившие по знакомой схеме. Они стали для Рихарда бесценным подарком. Теперь у него было гораздо больше времени, когда за ним не наблюдали. Работая с саморезом, он выкручивал его все дальше и как мог пытался расшатать рукой. Острые края шляпки впивались в кожу, но кончики пальцев были достаточно загрубевшими, чтобы это происходило почти безболезненно. Но саморез, как назло, крепко сидел в стене и резьба никак не хотела стесываться. Но все равно, раз от раза, становилось легче. Потом, взявшись за гитару, Рихард снова внимательно осматривал подвал — нет, больше он ничего не нашел, что могло бы ему хоть как-то помочь. Потом он специально решил отжиматься около окна в надежде уловить оттуда какой-нибудь звук или сквозняк… В каком-то момент ему показалось, что кожи, уже отвыкшей от ощущения ветра, коснулся прохладный воздух. Что это было? Самообман или за окном скрывалась улица? Рихард понимал, что время действовать неумолимо приближается. И нужно… Нужно было что-то делать с Норой. Однажды, когда Рихард уже мог просто с усилием выдернуть саморез пальцами, за его спиной прозвучало: — Сегодня слишком долго, — Нора буквально прошептала эти слова, но Рихард их услышал. Они заставили его вздрогнуть, словно были ударом кнута по спине. Он замер, превратившись в статую, все его мышцы напряглись буквально до боли. В ушах зазвенело от адреналина. Рихард забыл о времени, увлекся, увидев долгожданный результат и едва все не потерял… Но Нора… Он успел вернуться на свое место к стене, когда она отнесла таз к двери. Все было как обычно. Свет погас, но Рихард долго не двигался. Он дышал, пытаясь унять дрожь в руках. Вот так вдруг… Нора спасла его от разоблачения. Получается, она заметила все его прошлые манипуляции? Она видела, как он возится с саморезом и ничем не выдала свою осведомленность? Но почему? Из симпатии? Из надежды сбежать? Или из того же инстинкта выживания, который заставил его броситься к ней? Они были в одной лодке, и если она даст течь, утонут оба. Рихард понимал, что должен поговорить с Норой и рассказать о своих планах… Этой же «ночью», Рихард осторожно прижался к Норе со спины. Она напряглась, но не отстранилась. Зная, что похититель все видит, Рихард положил руку ей не талию, прижался губами к шее, потом к мочке уха. И зашептал… довольно громко, на немецком, бессмысленную, нежную чепуху, которую мог сказать любовник: — Du riechst nach Seife und Hoffnung… — а затем, понизив голос, в том же интимном шепоте, но уже на английском, вплетая слова в паузы между немецкими фразами, он произнес: — Я пытаюсь сбежать. Я хочу проверить окно, — Нора чуть задержала дыхание, и Рихард понял — она слышит его. Смешивая грязный, вымученный лепет «нежностей» с правдой, он продолжил: — Meine süße Vögelchen… Не выдавай меня… Я буду шептать так всегда… Ich werde dich beschützen… Нора пошевелилась, нашла его руку своей и переплела их пальцы. «Я поняла тебя. Не волнуйся», — безмолвно ответила она. Рихард облегченно выдохнул. — Прости меня за то, что сделал… — он не мог не сказать эти слова. Рихард не ждал ответа на них. Он просто бросил слова в темноту. — Я понимаю тебя, — тихо отозвалась она и придвинулась к Рихарду. Со стороны это выглядело правдоподобно и даже трогательно — две жертвы ищут иллюзию близости и безопасности. Рихард вздохнул, глядя в красноватую темноту. Он снова был на сцене, только теперь играл не для десятков тысяч фанатов, а для одного-единственного зрителя. И от того, насколько убедительной будет его роль покорной, сломленной игрушки, жаждущей призрачной нежности, зависела их единственная, хрупкая надежда на реальное действие. Ему предстояло обмануть не только камеры, но и того, кто считал себя режиссером этого кошмара. И его единственной партнершей по этому опасному дуэту была девушка от которой он все равно не знал, чего ожидать.

***

Похититель, удовлетворенный своей «гуманностью», казалось, на время успокоился, довольствуясь наблюдением за тем, как Нора и Рихард существуют в этом новом, болезненном режиме. Однако Рихард радовался, что тот не знал, что это подарило им время. Так он выяснил, что среди коробок было несколько мягких, очевидно в них действительно лежала объемная зимняя одежда, еще две оказались подозрительно легкими, но были и четыре твердых, чьи крышки не проминались под рукой, если на них нажать. Очевидно, их и нужно было использовать. Доверившись интуиции, после нескольких «дней» Рихард решил, что пора действовать. Когда послышался плеск воды, Рихард осторожно подошел к коробкам. Он быстро убрал из-под окна «мягкую» и поставил на ее место «твердую», оказавшуюся еще и очень тяжелой. Еще раз пощупав ее, Рихард обернулся на Нору — та мылась, но ее взгляд был направлен на него. Теперь нужно было взять коробку поменьше и поставить одну на одну… Но во второй коробке что-то зазвенело. И… Нора закашлялась, маскируя его оплошность. Рихарда с облегчением выдохнул: она сделала это, прикрыла! Его сердце бешено заколотилось — не только от страха, но и от дикого, нелепого чувства благодарности. Нора была союзником! Конструкция получилась шаткой, но другого вариант не было. Осторожно переступив, Рихард забрался на коробки — длины привязи хватало впритык, да и сильно тянуть было опасно — скоба могла и не выдержать. Оказавшись со стеклом лицом в лицу, Рихард стал его рассматривать — точно — оно было замазано толстым слоем краски, из-за которого невозможно ничего разглядеть. Краска была нанесена снаружи, так что, изнутри не поцарапать. Но… Рихард подался вперед, почти уткнувшись носом в щель между рамой и оконным блоком. Через нее шел воздух. Свежий, прохладный, пахнущий сырой землей. Приток воздуха был слабым, но он был! Рихард прильнул к щели глазом, пытаясь хоть что-то разглядеть. Но затея не увенчалась успехом. Щель хоть и позволяла проникнуть воздуху в подвал, но была достаточно маленькой, чтобы можно было увидеть внешний мир. Рихард спустился с коробок, и под повторившийся кашель Норы, быстро поставил их по местам и вернулся в свой угол. Его немного потряхивало. Даже того, что он узнал об окне — было достаточно. Оно перестало быть герметичной могильной плитой. Оно было слабым местом. Позднее, взявшись за гитару, Рихард обменялся взглядом с Норой. В ее глазах не было ни одобрения, ни страха. Была лишь усталая, бесконечно далекая внимательность. Она почти незаметно улыбнулась. Это было подтверждение ее помощи, их немого сговора в попытке вырваться из подвала. Одобрение того, что любая, даже самая безумная попытка, лучше пассивного ожидания следующего акта насилия. Рихард перебирал струны и его план, хаотичный и отчаянный, начал обретать контуры. Окно — ведет на улицу, но есть ли за ним решетка — не ясно. Но он понимал — попытка справиться с охранниками будет еще безумнее. Значит — окно дает больше шансов на спасение. Если бы за ним все-таки была решетка — не было бы смысла его закрашивать. Оно бы сразу продемонстрировало пленникам: бежать бесполезно. А так… Шансы есть… Саморез готов, остается только дернуть посильнее, снять со скобы веревку и бежать… Стекло? Рихард был уверен, что сможет разбить его локтем: никакого другого орудия у него не было, а искать что-то подходящее в коробках стало бы верхом безрассудства. Оставалось лишь выбрать удобный момент. И… Рихард задумался — а как быть с Норой? Он не сможет ее освободить. Даже, если предположить, что ему каким-то чудом удастся избавить ее от привязи, то что делать с ошейником? Вывод был один — они не смогут сбежать вместе. Она останется в подвале. Что станется с ней? Рихард не хотел об этом думать, утешая себя мыслью, что приведет сюда полицию, что этот уебок получит по заслугам… По-другому ничего бы не получилось, нужно было сделать выбор, тяжелый и неоднозначный, но единственно возможный. И дело было за последним шагом — сказать об этом Норе. Рихард выбрал очередную «ночь». Он, как и раньше, притянул Нору к себе, уткнулся носом ей в ухо и зашептал, уже привычно перемежая чепуху на немецком с сутью на английском. — Meine stille Blume… Завтра, после еды в попробую сбежать… Es tut mir so leid… Я не могу взять тебя с собой. Твою привязь не порвать и ошейник… — он ощутил, как Нора вздрогнула, но не произнесла ни слова. — Ich schwöre dir… Но я вернусь с полицией. Bitte, glaub mir… Ты должна молчать, не подавать виду… Я не знаю, что он еще придумает… Ich werde dich nicht im Stich lassen. Nie wieder. Рихард говорил это чувствуя, как каждая фраза пропитана ложью и правдой одновременно. Ложь была в том, что он вернется. Рихард понятия не имел, что ждет его за стенами дома. Лес? Пустошь? Охранники? Шанс быть пойманным через пять минут был огромен. Правда была в том, что взять Нору с собой было невозможно. Даже если бы он смог снять с нее ошейник и привязь, ее физическое состояние было в разы хуже его. Она стала бы обузой в побеге, обрекая их обоих. Это был холодный, жестокий расчет выживания. Но была и другая правда, в которой Рихард нехотя признавался себе — он боялся что в критический момент Нора подведет его, запаникует, будет шуметь или… Он не мог рисковать, его план был дерзким, почти самоубийственным, и в нем не было места ни для секунды колебаний, ни для неконтролируемого элемента. Рассказывая Норе о своих планах, Рихард чувствовал себя последним подлецом: использовал ее, получал от нее прикрытие, а теперь собирался бросить. В памяти то и дело всплывал ее предупреждающий шепот: «Сегодня слишком долго…» И теперь он предавал ее. Каковы были шансы Норы уцелеть, когда похититель узнает о побеге? Об этом Рихард не хотел думать. Но альтернатива была еще хуже. Остаться? Значит, обречь их обоих на следующую, еще более изощренную стадию игры. На то, что похититель, в конце концов, заставит его сделать с ней что-то такое, после чего возврата к человечности не будет ни у кого из них. Или один из них сойдет с ума. В какой-то момент Рихард почувствовал, как Нора прижалась к нему, а потом, под одеялом, ее рука легла на его запястье. Он вздрогнул от холодного касания и ее слабые с виду пальцы с силой сжали его запястье. До боли, на долю секунды, а потом отпустили. Рихард замер, понимая, что в этом жесте было все:               «Я поняла».        «Делай».        «Я не держу тебя».        «Прощай». Пустота, когда Нора убрала руку, показалась ему оглушающей. Он замолчал, придавленный весом ее молчаливого согласия. Это понимание было страшнее любой истерики или мольбы, Нора освобождала его от последних сомнений. Рихард едва ощутимо коснулся кончиками губ ее виска и отстранился. Он должен был бежать не только ради себя, но и ради Норы. Ее жертва не должна быть напрасной. «Я должен попробовать, — думал он, чувствуя, как адреналин разливается по крови. — Это единственный шанс хоть для кого-то из нас. Если я выберусь, у нее есть надежда на спасение, если останусь шансов нет ни у кого.»

***

«Утро» было обычным. Рихард мысленно взмолился всем богам, чтобы завтрак не был приправлен снотворным. По его прикидкам, он должен был быть обычным — подбородок еще слишком гладкий, а значит, плану побега ничего не могло помешать. Но все равно, пока Рихард ел, он пытался уловить в пище какой-нибудь посторонний привкус. Но его не было. Как, впрочем, и во все предыдущие раза. Посмотрев на Нору, Рихард поймал ее опасливый взгляд, словно она боялась случайно себя чем-то выдать и потому, стараясь не смотреть на него, аккуратно ела, отламывая кусочки курицы руками. Рихард не заметил, как разделался с завтраком и теперь сидел собранный, как пружина. Он молился, чтобы похитителю не захотелось с ними поиграть и все прошло так, как всегда, чтобы у них поскорее забрали подносы, и принесли воду для Норы. Так и вышло. Рихард рванулся с места к скобе. Намотав веревку на руку, он с силой потянул ее, и скоба подалась, саморез выскочил буквально сам. Руками Рихард отогнул ее, стянул с нее веревку и, намотав на руку так, чтобы она не путалась под ногами и он не рисковал запнуться о нее, кинулся к стене с окном. Освобождение было физическим шоком. Он больше не был привязан к одной точке, у него появилась свобода. Пока что в пределах подвала. Действуя в тишине, пока Нора мылась, Рихард водрузил коробки одна на одну, влез на них… Последний взгляд на Нору, которая в этот момент смотрела на него и… Рихард зажмурился, натянул рукава толстовки на руки и со всей силы стукнул локтем в стекло. Звон разлетающихся осколков был оглушительным. В лицо ударил свежий, не подвальный воздух. Спешно открыв глаза, Рихард едва не закричал от радости — решетки не было! Перед окном простирался зеленый газон! Вытянув несколько особенно крупных осколков из рамы, Рихард подтянулся на руках и нырнул в окно, чувствуя, как стекло впивается в ладони, как царапает плечи и спину. Позади послышался топот и ругань, а потом, когда Рихард вскочил на ноги и побежал, дикий, яростный рев — голос похитителя: «Держите его!». Но Рихард уже мчался вперед, по пути соображая, что встречает его не Нью-Йорк, а стена зелени — густой, плотный, бесконечный лес. Он на мгновение обернулся, силясь запомнить, как выглядит дом, если повезет, увидеть какую-нибудь табличку с адресом или что-то еще, что позволит найти это место. Оказалось, что его тюрьмой был обычный, неброский коттедж, расположенный на поляне среди сосен и кленов. Никаких признаков других домов, линий электропередач, дороги… Ничего, за что можно было бы зацепиться, описывая это место. — В лес! Он там! — послышался крик из дома, и Рихард кинулся прочь, не обращая внимание на то, что на ногах были носки. Он ринулся в чащу, не выбирая пути. Главное — бежать. Бежать от дома. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, за веревку, Рихард спотыкался о корни, падал, поднимался и снова бежал. Лес искажал звуки, но он слышал за спиной отдаленные крики, треск сучьев под чужими ногами и… лай собак! Только этого ему не хватало! Только не ищейки, которых бросили по следу! Задыхаясь от непривычно свежего воздуха, Рихард бежал дальше. Носки быстро промокли и порвались, ступни резали камушки и сучья. Но сейчас он не чувствовал боли, страх был анестетиком. В голове пульсировала только одна мысль: глубже в лес. Дальше. Рихарду стало казаться, что он бежит вечность. Крики и лай то приближались, то отдалялись. Пытаясь сбить преследователей со следу, он петлял. Упав в мелкий, ледяной ручей, Рихард расцарапал до крови руки, но тут же выбрался и побежал дальше, надеясь, что вода поможет ему затеряться. Но силы стали покидать его, тело ломило от нечеловеческого напряжения последних часов, а голова кружилась. Продираясь через какие-то заросли, Рихард услышал выстрел и замер, накрытый волной леденящего ужаса. Что это было? Предупредительный в воздух или… Он не хотел думать о Норе и снова рванулся вперед. Рихард бежал уже почти вслепую, спотыкаясь на ровном месте: в ушах звенело, лес начал кружиться, в глазах темнело. И вскоре последовало закономерное падение на мягкую подстилку из мха и иголок. Рихард чувствовал, как кровоточат порезы и ссадины, как волна за волной накатывает тошнота, как перестает слушаться тело. Он не мог заставить себя встать. А потом был провал в черную, беззвучную пустоту.